Прыгай

Юлиус проснулся. Проснулся от того, что ему стало щекотно и тепло. Он сонно зевнул, разлепив глаза, несколько мгновений пялился в потолок, посеревший от робких касаний солнца, которое выглядывало из-за лилового горизонта тайком, и только после этого догадался двинуться. Не смог. Его взгляд, медленный и ещё совсем мутный, переполз с потолка вбок, и кровь вдруг прилила к его бледным небритым щекам — впервые за долгое время: Ями прижимался к нему сбоку, одну тяжёлую руку подложив под свою голову, а вторую устроив на солнечном сплетении Юлиуса, где, совсем близко, в пределах нескольких сантиметров, предательски быстро колотилось сердце, сердце короля магов, который привык ко всему: к обману, к грязи, к лицемерию, — но никак не к чужой близости. Так мало практики. В отличие от улыбок, этот барабанный стук по рёбрам невозможно было подделать или спрятать, его не укрыть за крепостными стенами, не запереть под замок, не остановить... С тем же успехом глупец боролся бы с волнами, стоя на морском берегу и бросая в него камни, которые с характерным звуком исчезали бы на бархатно-зелёном дне. Ями посапывал почти в самое ухо Юлиуса с совершенно умиротворённым выражением лица, поддев, как крюком, его левую ногу своей. Оба скомканных одеяла сползли с матраса, словно белые бесформенные слизни, одна подушка до сих пор находилась на своём месте, под светлым затылком, а вторая — у самых ступней. Свет, как серая пудра, сыпался на пол, на матрас, на загорелые открытые плечи, на белую, видавшую виды майку... и плен из тепла и желанно-запретных прикосновений был горьким от запаха сигарет, въевшегося в чёрные волосы, в ткань, в кожу. Тени от многовековых клёнов растягивались по подоконнику, когда на улице пробуждались птицы: стучал дятел, кричали сойки, возмущались воробьиные семьи возле кормушек с пшёнкой. Юлиус не знал, как бы вздохнуть свободнее, пару раз попытался освободиться, но добился лишь того, что Ями сжал чёрную водолазку, собрав её в мелкий зажим на его груди, и отцепляться явно не собирался, пробурчав что-то неразборчивое. Расстояние между ними растаяло прямо на глазах. Жарко. Странно. Приятно, но неловко, развилка лабиринта, где с одной стороны поджидал Минотавр, а с другой — красная нить, которая вела к солнцу. В коридоре тоже пока было тихо: никто не ходил, беспокоя старые половицы, не ругался, не колотился в двери и не устраивал истерик. Даже ветер — и тот притих, как нашкодивший ночью щенок, которого ткнули в неприятности носом. Тянулось мирное время, когда ото сна оставалась одна тонкая корочка, сквозь которую любопытно проглядывало бледно-голубое утро, оно впервые за несколько дней не сердилось, не хмурило свои седые облачные брови — был мороз, заковавший в лёд грязь и лужи, ткавший сосульки на крышах и иней на ветвях... Ями спал. Спал очень крепко. Он потянул к себе чёрную водолазку, чуть-чуть оголяя талию Юлиуса, который снова попытался аккуратно выбраться, чувствуя румянец даже на своих скулах: «Надо же, — размышлял он, нервно дёрнув уголком губ, — сколько нужно Ями Сукехиро, чтобы смутить одного короля магов? Всего один». Не было ни шёпота, ни просьб, ни требований — только ещё один растерянный вдох, короткий взгляд на загорелое лицо, тягучее желание приобнять Ями в ответ, даже просто и незатейливо прикоснуться к его колючей щеке... желания, желания. Палец за пальцем Юлиус отцепил его руку от несчастной чёрной водолазки, убрал его ногу и сам тихонько отполз в сторону, сразу свалившись на холодный пол. Поднявшись и пошарив свежим взглядом по комнате, он подавился кашлем, который накинулся на него, стоило только встать. Приступ длился пару секунд. Драл горло, выжигал лёгкие, оставлял железистый вкус крови на языке — состояние, уже ставшее привычным. Ями сжал нагретую простынь, но не проснулся, даже когда Юлиус бережно набросил на него одеяло. Звона пока не было. В его голове не стучали кузнечные молоточки и не гудел горн. Молчаливые часы всё так же показывали девять пятнадцать — оставалось только гадать, наступило ли хотя бы пять часов утра. Судя по тому, что никто не спешил на завтрак и не расхаживал по ночлежке, а солнце едва-едва высовывало свой золотой нос из-за клёнов и нескольких жёлтых курганов за рекой, так оно и было... Юлиус натянул на себя куртку, застегнул пуговицы на раз-два, опуская на лицо свой тёмно-серый капюшон, как забрало у рыцаря из того сна. Он отыскал свои сапоги возле сломанной кровати, в несколько отточенных движений их зашнуровал, перекинул через плечо сумку, почесав челюсть. Ванная. Ему срочно нужна была ванная и острая бритва. Ещё один взгляд на Ями, тяжёлый вздох, едва не проступившая на губах глупая улыбка, воспоминание о тепле, о близости... «Это в первый и последний раз», — Юлиус сжал прохладную круглую ручку от двери и с протяжным недовольным скрипом покинул комнату. Огляделся. Действительно, лысый коридор без прикрас мало кому мог понравиться, разве что монахам и минималистам, которым достаточно даже картонной коробки... Он практически бесшумно спустился с лестницы, оказавшись в знакомом общем зале, где на занятом диване в самом деле лежала женщина, укрытая шерстяным покрывалом, только светлая макушка торчала из-под него. На двери, которая вела в маленькую столовую, пока висела табличка «Закрыто». Зато в Юлиуса едва не врезался Вим с полотенцами, едва не уронивший их на пол. — Вам, это, — он подвигал плечами, — нужно что-нибудь, верно? — Бритва, — Юлиус показательно почесал челюсть. — Желательно острая, если такая у вас имеется. Я был бы благодарен, — добавил он мягче, — если надо — я доплачу. — У нас была одна... — Вим задумчиво протянул, — я мог бы принести, если хотите. За юл. — Это было бы прекрасно. Даже за юл, — выдохнул Юлиус, сдерживая кашель, — я подожду здесь. — А вы, это, — в проходе остановился Вим, — там вода нагретая есть, я проверял, если вы в нашу ванную пойдёте. Только зеркало всё время запотевает да половицы скрипят, но я думаю, вам это не помешает. Я сейчас мигом вернусь. Пока Вим разносил горячие свежие полотенца, отбивая по дверям известный деревенский мотив про ландыши, Юлиус успел несколько раз обойти общий зал: взглянул на простой камин в синей плитке, задержался возле старого чехла от гитары и лютни с порванными струнами, провёл по пустой полке с керамическими расписными яйцами на подставках — на пальцах не осталось ни пылинки... «Покой крестьянки» пока ещё был закован в оковы сновидений. Большинство постояльцев ещё дремало — всё-таки часы рядом с камином показывали десять минут шестого, лишь тихий скрип половиц напоминал, что в ночлежке, забитой под завязку, снимали комнаты живые люди, а не мертвецы из древней крипты. Из окна открывался вид на соседнюю псарню, где большие мохнатые псы с красивыми мордами и совершенно человеческими глазами виляли хвостами и рыли землю под забором; горел свет в просыпавшейся маленькой пекарне из нового елового сруба. Она была ещё светлой, пусть её соломенную крышу и покрывал зелёный мох; из трубы шёл серый дымок, который поднимался до неба, наливавшегося цветом, с редкими облачными клочками, которые плыли на запад — как бесконечная серая флотилия. Солнце ощупывало каждую доску, лежавшую поперёк длинной лужи, раскинувшейся от ночлежки до единственного жилого дома с красной черепицей. По обклёванным нагим рябинам прыгали желтогрудые синички, иногда прилетали наглые сойки, пытаясь втиснуться в кормушку с зерном, а на стволе древней берёзы, которая, как и дым, тянулась к самым небесам, точно белая нищенка, примостился большой скворечник. Юлиус наконец нашёл след Малы во всей ночлежке — чёрно-белую гравюру с изображением лошади. Всё остальное принесли с собой Ганс и Вим, изменили, всё перерыли, обустроили по-своему, многое продали, чтобы удержаться на плаву. Он уселся на свободном кресле, тоже из рогожки, только светло-коричневой, и потёр глаза, которые начинали вновь закрываться от тишины, от молчания. «Надеюсь, я смогу отыскать все ответы в доме. В противном случае... мне остаётся только посочувствовать Маркусу». Неоднородный румянец начинал сходить с его щёк. На диване заворочалась незнакомка, вздохнула, её рука выскользнула из-под покрывала, которое приоткрыло и её лицо — женщина в середине своих тридцати лет, светловолосая, с длинным шрамом на щеке. Её гримуар лежал на кофейном столике возле синего камина — обычный, клевер с тремя листами, заклинательница растений... Вим вернулся, когда Юлиус уже собирался уйти в ванную без всего. Тот выглядел обеспокоенным, розовые щёки стали ещё розовее, глаза снова бегали туда-сюда, как несносные хорьки. Он протянул тёплое полотенце и пристойную бритву в руки Юлиуса. Бритва оказалась одной из новинок, с безопасным лезвием. — Держите, — проговорил он, — отцу она всё равно пока была не нужна. — Благодарю, — кивнул Юлиус, передавая юл в его руки, — а крем для бритья?.. — В ванной всё есть, господин, э-э-э, Август, — он резко развернулся на каблуках. — Простите, мне нужно помочь Розалии с завтраком! Удачно вам... м... побриться. Юлиус снова кивнул ему, рассматривая бритву в своих руках: действительно, работа известной столичной мастерской под названием «Джинн», Т-образная, новинка, появившаяся около пяти лет назад. Он вышел на задний двор через запасную узкую дверь, не столкнувшись ни с одним другим гостем ночлежки, и уже снаружи свободнее выдохнул, когда под его сапогами захрустели остатки снега, обледенелые после вчерашнего дождя. Тропинка вела к большому сарайчику, где висела табличка «Ванная», а рядом написано от руки — «Сауна». В отличие от столичного мороза, мороз в Травяном Вале подобрел после внезапной оттепели, пусть он тоже царапал иногда лицо, хватался за обнажённые ладони и шею... На заднем дворе, под пряжей теней, раскинулись клумбы цветов, прикрытые еловыми ветками, а кусты сирени и смородины торчали из обнажённой земли, как часовые. Из рослых деревьев там были разве что клёны, тоже облысевшие за долгий ноябрь, но стояли они величаво, изредка перешёптываясь друг с другом, тихо стуча ветвями, а их корни, словно вены, пронизывали тёмную почву, доходя даже до пустой будки с выцветшей подписью «До-До» и до маленького травяного бугорка рядом с ней. Запах, витавший в воздухе, ещё напоминал о зиме, которая цеплялась за каждый день, но настырный март уже дышал ей в затылок. Юлиус ещё раз осмотрелся, заметил трещавших на заборе двух белобоких сорок и быстрым шагом приблизился к двери ванной. Всё скрипело. Старая дверь, старые стены, старые доски на полу. Искусственного света внутри ванной не оказалось, только стояла на широкой скамье ещё одна керосиновая лампа да пробивались сквозь маленькие квадратные окна лучики февральского солнца. Пахло хвоей и смолой, было тепло, даже жарко. Поэтому, зайдя в просторную ванную без ванны, Юлиус, помедлив, сбросил с себя куртку, капюшон, сапоги — всё лишнее, — положил вещи на широкую полку, включая полотенце и бритву. От нескольких больших бадей с тёплой водой исходил едва заметный пар, рядом же, на скамейке, лежали ковши и куски травяного мыла, явно домашнего производства, с сильным ароматом календулы. Вся ванная скорее напоминала маленький терм из дерева без бассейна и колонн, а нагревалась с помощью большой тёмной печки из чугуна; слева от маленького окна оставили круглое зеркало и умывальник, на стене же развесили веники из дубовых листьев. Одна половица скрипела сильнее остальных, опасно прогибаясь, пара старых гвоздей торчала из стены. При Мале всё строилось второпях руками местных плотников, которые любили устраивать себе праздники каждую пятницу, балуясь медовухой. Юлиус быстро избавился от дорожной грязи: он тщательно намыливал свои руки, ноги, подтянутый живот — всё тело, затем переключился на голову, омывая её тёплой водой из бадьи... чистота. Он ненавидел, если весь начинал скрипеть от грязи. Он не позволял себе выглядеть неряшливо, поэтому каждый день — при обычных обстоятельствах — не пропускал посещения ванной комнаты. Тёплые капли скатывались по его коже, оставляя быстро высыхавшие тропинки, белые клоки пены сползали вниз под напором воды и просачивались между щелями в полу. Даже ногти его пропитались календулой. Дышалось в тёплой ванной тяжело, горячий воздух неприятно ошпаривал лёгкие, сушил губы, временами вызывал новые порции свистящего кашля. Тщательно промокнув тело полотенцем, которое успело давно остыть, Юлиус оделся и приблизился к зеркалу над умывальником, с тёплой водой в резервуаре, где стояла начатая баночка крема для бритья на оливковом масле. Он взглянул на своё отражение. Под лиловыми, всё ещё болезненно блестящими глазами поселились тёмные круги, на щеках, подбородке, под носом, в области бакенбард — всюду росла светлая, неряшливая, неравномерная щетина. Серый свет, падавший на его лицо, также подчёркивал нездоровую бледность и — действительно — крошечные, почти незаметные кляксы веснушек. Наверняка Штрот уже строчил свой отчёт, где подробно описывал, насколько неважно выглядел «уважаемый король магов» из королевства Клевер, да и каждый, кто с ним успел пересечься во дворце, явно мог заподозрить что-то неладное. Как же так, король магов — и в таком виде? Немыслимо. Юлиус невольно скривил рот от отвращения: неужели он так успел себя запустить всего за три дня?.. Он смотрел в зеркало и видел перед собой не то, к чему привык, не то, что хотел бы видеть, не то, что обязан представлять из себя. Болезнь оставила на нём непозволительный отпечаток, её следы проклёвывались даже на пересохших обесцвеченных губах. Снова кашель. Ему пришлось промочить горло и сплюнуть кровь в раковину, быстро её смыть, словно её и не было. Лишнее напоминание о том, что не всё в порядке, как бы ни хотелось убеждать себя в обратном. Юлиус опустил глаза на бритву, намазав лицо кремом, взял её в руки и принялся осторожно сбривать лишнее — каждый раз смачивая и смывая с бритвы срезанную щетину и пену. С каждым движением он возвращал себе хотя бы мнимую видимость того, что ещё не всё потеряно, что всё ещё может повернуться... Кашель вырвался наружу, и рука невольно дрогнула, оставив на щеке крохотный порез, который тем не менее сразу защипал — в него впитывался крем для бритья. Юлиус тихо шикнул на самого себя и быстро справился со второй половиной лица, смыв остатки белой пены. Горячий воздух тянулся от чугунной печи, и в одежде становилось жарко, поэтому он решил поторопиться, поискал что-нибудь, чтобы промокнуть поверхностный порез, который начал кровоточить. На глаза ему попался ком домашней сухой ваты, лежавший на полочке. Вата, чистая и совершенно новая, довольно быстро впитала в себя незначительные бисерины крови. Из зеркала на мир по-прежнему смотрела бледная копия короля магов, сильнейшего мага в королевстве, недовольно хмуря светлые брови и часто моргая, свободной рукой приглаживая ещё влажные жёсткие волосы. Юлиус выдохнул: «Какой стыд», — а затем услышал скрип входной двери, быстро сунув вату с пятном крови в карман и натянув капюшон. Он стремительно направился на улицу, столкнувшись с другим постояльцем, который бодро ему улыбнулся: «Славная сегодня погодка, разве нет?». Вместо ответа он ограничился быстрым кивком, прижимая к груди использованное полотенце и чистую бритву. В ночлежке стало оживлённее. Вим в самом деле пропал где-то на кухне, слышался только его голос, и один его отец сидел в кресле возле дивана, на котором лежала незнакомка, сонно отвечая на его реплики. Гитары при нём уже не было, её место заняла толстая записная книжка и карандаш, которым тот иногда эмоционально размахивал, поднимая глаза к потолку. Юлиус не смог от него скрыться. Ганс растянул на губах довольную улыбку, оставив в покое женщину на диване, снова скрывшуюся под шерстяным покрывалом с головой. — Стало быть, вы из нашей ванной, Август? — начал Ганс, опуская глаза в записную книжку. — Могли бы и подольше посидеть, всё-таки у нас там ещё и сауна, печка — всё в лучшем виде, так сказать. Будь сейчас лето, я бы ещё в реку вам окунуться посоветовал, но, увы, на дворе зима и, как же это поётся, «тоскует сердце в феврале...» — Спасибо, но мне нужно было всего лишь привести себя в порядок после дороги, — слабо улыбнулся Юлиус, — я пришёл вернуть бритву и полотенце. Мне всё отдавать вам? — Да-да, — Ганс сделал неопределённый взмах рукой в сторону прямоугольного стола с потёртыми краями, — оставьте там. — Ещё вчера хотел спросить, вы сами сочиняете песни? — поинтересовался Юлиус между прочим, из банальной вежливости, укладывая полотенце и бритву на нужное место. Он краем глаза заметил гримуар — горчичного цвета, с тремя листьями клевера. Магия молнии? Нет, непохоже. Может, магия земли?.. — А, вы про мою импровизацию, — Ганс улыбнулся шире, надув важно щёки, — иногда в голову мне приходят мелодии, и я их исполняю. Многим они нравятся, да и полезно это — уметь играть, всё-таки можно и компанию развлечь, и друзей обрести. Я, правда, петь совсем не умею, так что остаётся только играть со струнами. — Вы же не музыкальный маг, насколько я могу судить, — начал издалека Юлиус. — О нет, не музыкальный — это всего лишь хобби, — Ганс перелистал страницы к началу. — Я могу управлять песком, но эта магия... Скажем, будь мы в пустыне, она бы приносила пользу, а так от неё толка нет никакого, особенно в хозяйстве. В рыцари-чародеи мне тоже поздновато идти, разве что сын... но ему, кажется, это тоже не особо неинтересно. — У него тоже магия песка? — продолжал Юлиус. — Да, ему досталась магия от меня, к сожалению, — Ганс провёл пальцами по обложке записной книжке, словно по струнам. — Песок он и в Алмазном королевстве песок. Можно разве что строить песчаные замки на берегу моря... — он усмехнулся. — Магия, на самом деле, очень странная штука. Мне кажется, иногда судьба раздаёт её наугад, а иногда — с какой-то определённой целью, о которой умалчивает, и не всегда она совпадает с тем, чем ты хочешь заниматься. Я знаю множество сапожников и кожевников, которые могли бы стать рыцарями-чародеями, но... если все будут рыцарями-чародеями, кто будет обрабатывать кожу или чинить ботинки, верно? — Верно, — Юлиус с грустью опустил глаза. «Вот станешь рыцарем-чародеем, я тебе костюм сошью! — заявил как-то Эрик, с трудом выговаривая сложные слова. — Красивый костюм, такого ни у кого больше не будет». — «Ты же платья собрался шить, — Юлиус играл с самодельной рогаткой. — Да и костюм мне не нужен, а если будет нужен — я его сам куплю». — «Ну так нечестно, — насупился Эрик, — все костюмы в магазинах скучные: они либо чёрные, либо серые, с бабочками дурацкими. А костюмы я буду шить только для тебя, а по работе — только платья». — «И зачем мне вообще костюм? — Юлиус со вздохом положил рогатку на траву, где они сидели, рассматривая облака разных форм и размеров. — Я вообще не собирался ходить на приёмы и маскарады, это ведь надо наряжаться, искать галстуки, с пуговицами возиться, ещё и речь говорить...» — «Так нельзя, — тут же запротестовал Эрик, вперившись недовольным взглядом в Юлиуса, — тебя ведь может сам король пригласить!» — «Разве что так, — Юлиус сорвал седой одуванчик и сдул с него пушинки, — с другой стороны, дедушка с меня шкуру спустит, если я пропущу хоть какой-то бал, особенно если его будут организовывать его друзья». — «Вот поэтому тебе нужен будет костюм!» — «Прошу, только не делай его всех цветов радуги». — «Радуга клёвая». Ганс ушёл в свои мысли окончательно, продолжая бегать глазами по написанному карандашом тексту, а Юлиус решил вернуться в комнату. Несколько раз ему навстречу шли зевавшие постояльцы с полотенцами в руках. Он поднялся по лестнице, вновь лицезрея лысый коридор, и постарался как можно тише войти в комнату — и у него это отчасти вышло. Несмазанные дверные петли только тихонько заскулили. Ями всё ещё спал, перевернувшись на спину и раскинув руки в стороны, как морская звезда. Он занял весь матрас. Тем временем приближался час завтрака, пели половицы в коридоре, пробудились голоса, отчётливый скрип кроватей, короткие «доброе утро», «как спалось?», «ночка выдалась... кхм, да». У каждой комнаты была своя история: кто-то остановился в ночлежке, чтобы отдохнуть от дома, у кого-то был день рождения, кто-то прятался от своей жены, чтобы уединиться с любовницей... Бросив ещё один взгляд на Ями, Юлиус коротко улыбнулся, занимая кресло из рогожки, оно действительно было неудобным — таким, будто сидишь на бетоне или на кирпичах. Он стянул со столика с глиняным кувшином книгу под названием «О величайших катаклизмах, изменивших нашу жизнь», написанную Рэнди Форест в прошлом веке. На первых страницах, конечно же, заняла своё почётное место пятнистая гибель — страшная и крайне заразная болезнь, бушевавшая в мире во время третьей королевы магов... На других страницах — ещё описания эпидемий, землетрясений, наводнений, ураганов... но внимание Юлиуса привлекла рубрика «Немного о Звёздном королевстве» в пятьдесят восемь страниц. Он начал вчитываться в текст, отдалённо ему знакомый. «Лорд Юлиус, прошу вас, ознакомьтесь с этим, этим и ещё вот этим, — настаивал Маркус, вкладывая в его руки книгу за книгой. — Думаю, вам это не повредит, а может, даже придётся по вкусу... но сейчас не о вкусах идёт речь вовсе! Вы обязаны знать о Звёздном королевстве всё. Вы же понимаете, что это может сыграть свою роль в будущем?» — «Маркус, всё будет в порядке, — Юлиус расслабленно улыбнулся, — я и сам заинтересован в укреплении наших отношений: у них столько уникальных видов магии...» — «Снова Вы за своё. На первом месте наши договоры, магия — потом!» — «Конечно». Это была дипломатическая вежливость, подогретая интересом к звёздным заклинателям как к особой категории магов... Юлиус опустил глаза на текст: «Четыреста тридцать два года назад Звёздное королевство утратило своё влияние на материке: на полях рождалась лишь ядовитая погань, дети появлялись на свет уже мёртвыми, животные бросали своих хозяев, а птицы улетали прочь из насиженных гнёзд. Ни один звёздный заклинатель, даже Эней Дыхание Звёзд, не смог обратить вспять отравление земель...» Ями зашевелился на матрасе, зашуршав одеялом; Юлиус захлопнул исторический справочник и отложил его обратно на столик, выжидая момент, когда на него упал бы взгляд сонных тёмно-серых глаз, но вместо этого послышалось низкое «м-м-м, мой». Он потёр подсохший порез на гладкой щеке — магия времени решила бы это на раз-два... На окно села желтогрудая синичка, в клюве у неё была маленькая корочка хлеба; она чирикнула что-то, встрепенувшись, и почти мгновенно вспорхнула, заняв место на кленовых ветвях, где сидели ещё синицы и пара снегирей, которые выглядели как спелые красные яблоки. Природа, стеснённая лёгкой корочкой льда, морозным убранством, ступала по улицам с осторожностью, мычали коровы, кричали петухи из курятников, возвещая о приходе растрёпанного деревенского утра, хрустела подмёрзшая земля под тяжёлыми ботинками работников маленькой коровьей фермы на окраине деревни. Ями, по-прежнему не просыпаясь, почесал грудь сквозь майку и перевернулся на бок, к сломанной кровати лицом. Свет уже падал на него, только-только начиная набирать цвет, точно плоская большая кисточка, которую окунули в охру, а солнце, подобно ленивому художнику, выцеживало из всех своих запасов самые скудные, серовато-жёлтые капли; слой за слоем оно красило ими холст длиною в королевства, острова, моря, в которых бесследно тонуло каждый вечер, истекая малиновой кровью и обещая воскреснуть вновь на следующее утро. Юлиус помнил стрелку часов в общем зале: шесть утра ровно, и до завтрака оставался всего лишь час. Он хотел быстро подняться, но от резкого движения его повело немного вправо. Не упал он только благодаря тому, что вовремя зацепился за деревянный, отодвинутый от рабочего стола стул. Несколько мгновений ему пришлось стоять на месте, восстанавливая дыхание, сжимая до скрипа спинку, обитую синим бархатом — такая непривычная деталь в комнате, которая стоила всего двадцать юлов за ночь. Его не покидало ощущение, будто он пробежал миль двадцать без единой остановки: ноги подкашивались. Добраться до двери — это был подвиг. Комната шаталась, чёрные звёзды мелькали перед глазами, бревенчатые стены с надписями выцветали так быстро, словно сама реальность пыталась от него позорно сбежать, сердце неестественно сильно стукнулось в груди, и от этого даже дыхание перехватило... Острая холодная игла вонзилась в солнечное сплетение. Юлиус, успокаивая себя: «Это ненадолго, всего лишь приступ», — сполз на пол, физически чувствуя, как от лица отхлынула краска, а к голове точно приложили глыбу льда или же его погребло под лавиной. Пальцы немели, дрожали и не слушались, в коленках — невыносимая слабость. Наверное, он снова был бледен, как поганка. Его взгляд судорожно цеплялся то за чёрную макушку, то за сломанную кровать, то упирался в пол, в половицы и пёстрый ковёр, высовывавшийся из-под матраса. Дыхание его было слабым, поверхностным, едва заметным, зато кашель, вырывавшийся из его груди, набирал силу. С каждым разом он становился всё болезненнее. Заставлял морщиться, стирать проступавшие слёзы в уголках глаз и ждать. Юлиус не знал, сколько так просидел, на коленях, возле стула с бархатной спинкой, чудом не разбудив даже соседей через стенку, но когда зазвенел колокольчик в коридоре и раздался голос Вима: «Завтрак!», — он понял, что время отдыха завершилось. Наступал новый день, который мог принести с собой как надежду, так и отчаяние: всё зависело от того, что их ждало в древнем имении семьи Новахроно. Ями к тому времени успел перевернуться ещё несколько раз, заворачиваясь в одеяло, будто видел кошмар. Юлиус кое-как смог подняться, когда боли, слабость и кашель отпустили его ненадолго. Ноги напоминали чугун, по которому ударили кувалдой, пальцы сгибались с огромным трудом. Он осторожно приблизился к матрасу и, помедлив, потряс Ями за плечо. Никакой реакции. Ями лишь тяжело вздохнул, притянув к себе жёсткую подушку. Юлиус тоже вздохнул, отпрянув, и подумал о том, что Ями вряд ли бы проснулся, даже если бы по крыше застучал град размером с куриное яйцо. Поэтому он, снова начав потряхивать загорелое крепкое плечо, позвал его: «Ями, мы опоздаем на завтрак, если не пойдём сейчас» — и поморщился. Даже голос звучал иначе — будто из него выдавили всю жизнь и желание бороться. Сиплый, тихий. Таким голосом разве что Джун и Оуэна пугать, а не говорить важные речи на открытии фестиваля проводов зимы... Ями поморщился, даже попытался отмахнуться во сне, но Юлиус напора не ослаблял, постепенно придавая своему голосу больше уверенности: «Ями, тебе правда пора бы уже проснуться». Снова никакого результата, только неразборчивое бормотание. «Крепко спит, — подумал он, — может, принести ему всё сюда? Не думаю, что Ганс будет особо возражать, если я возьму с собой пару тостов с джемом и чашку крепкого кофе». По коридору зашагали десятки ног: все, кто мог проснуться, уже проснулись и спешили на завтрак. Юлиус понял, что невольно засмотрелся на лицо Ями. Часто ли его видели таким другие? Наверняка видели. Та девушка, с которой у него был роман, например. У них было... многое: поцелуи, объятия и не только. Позорные помыслы: каково это — поцеловать Ями, прикоснуться губами к его лбу или щеке, провести по шее пальцами, прошептать на ухо запретные слова?.. В сердце уже давно бушевала война: сражение здравого смысла и чувств. «А помнишь, что произошло с двадцатым королём магов? Он предал королевство ради своей любимой, бросил всё, покинул границы, покинул свой пост. Хочешь пойти по его стопам?». «Нет, конечно», — одёрнул себя Юлиус, но всё равно потянулся было ладонью к небритой щеке, в последний момент заметив, что Ями больше не спал, и тут же убрал руку в сторону и прокашлялся. Кашель стал его постоянным гостем. В глазах у Ями до сих пор был туман, оставшийся ото сна. Он смотрел на Юлиуса несколько мгновений, после чего лениво зевнул, приподнялся на локтях, когда раздался стук дверь. «Э, штаны, как и обещал, — быстро сказал Вим, всучив им чистые тёмные брюки, стоило двери открыться. — Вы, это, спускайтесь, когда будете готовы, иначе всё разберут». Он быстрым шагом удалился, спеша к лестнице, и Юлиус снова закрыл дверь. Ями сел на матрасе, разглядывая комнату, будто вспоминал, как в неё попал и сколько выпил за прошлый день. — Сколько сейчас? — Ями лениво поскрёб щёку, зевая. — Думаю, уже семь — всех позвали на завтрак. — Передав ему штаны, Юлиус потёр переносицу, стараясь отогнать образ, когда они лежали на матрасе чуть ли не обнимку. — Там, если что, у Ганса есть бритва и... — Не, — просто отмахнулся Ями, кое-как натягивая штаны, — мне она не нужна, — он поискал взглядом свою катану, затем — куртку с накидкой, вздохнул. — Матрас этот — то ещё дерьмище. В целом кажется, будто меня всю ночь пинала орава злобных ведьм с мётлами, а потом им решили помочь черти со своими рогатинами. Это не мы должны им платить. Пусть сами осыпают нас золотом. — Соглашусь, не самый удачный матрас, — кивнул Юлиус, рассматривая расплющенные книги рядом со сломанными ножками. — Но во всяком случае нам не пришлось спать на голом полу. Всё-таки на этом матрасе теплее, чем на обычном ковре. — Будь ковёр с мягким ворсом — я б с тобой поспорил, — Ями фыркнул. — Кстати говоря, о ковре, — Юлиус на мгновение задумался. — Они могли бы продать любой из них за целое состояние: всё-таки ковры ручной работы всегда ценились весьма высоко. Может, сказать им об этом? Насколько я знаю, почти в каждой комнате есть свой ковёр с уникальным рисунком. Мала делала их, говорили, ещё в молодости, она же научила этому Соню... — То есть они не заметили возможности заработать? — Ями насмешливо хмыкнул. — Во дела, заграбастать целую гостиницу и не знать, что в ней мусор, а что нет... Дельцы из них явно так себе. — Он осмотрелся по сторонам. — Может, есть ещё что-нибудь, чего они не заметили? — Разве что мемуары Бертолдо на старом наречии, — Юлиус взглянул на белый фолиант, побитый временем, — многие его экземпляры были уничтожены почти сразу после выпуска, но здесь, видимо, кто-то потрудился сохранить их в целости и сохранности. — И сколько же они будут стоить? — Ями потянулся, встал на ноги. — Юлов сорок-сорок пять? — Я бы сказал, — Юлиус помолчал, — одни коллекционеры посчитают это мусором, но другие... Наверное, цена будет в пределах ста двадцати юлов или даже больше. Всё-таки книга, пусть и не в идеальном состоянии, но ей уже больше трёх сотен лет. — Ясно, — Ями надел сапоги, — почему бы не взять её с собой? — Чтобы продать? — Юлиус выгнул бровь. — Ями, мы ведь не воры. — Сто двадцать юлов на дороге не валяются, — пожал плечами Ями, затянув шнуровку на сапогах понадёжнее. — Не, так-то они с нас денег всё равно сдерут достаточно, не станут же они соглашаться, что их кровать — полная хрень, а сто с хвостом юлов лишними не будут. — Нам надо было быть осторожнее, — Юлиус застегнул пару пуговицу на манжетах куртки. — На самом деле мне не жалко денег, но если Ганс решит, что ущерб могут сгладить триста-четыреста юлов, это будет нехорошо: придётся нам ограничивать себя во многом. Впрочем, это не беда, поскольку мы не задержимся здесь надолго. — М, — Ями пристегнул ремень с гримуаром, катану на штаны, снял вещи с крючка и натянул сначала накидку, потом — куртку. — Думаешь, за сегодня ты управишься? — Есть у меня такое подозрение, — Юлиус провёл пальцами по своей гладкой челюсти. — Всего лишь подозрение? — Ями начал разбираться с пуговицами. — Кажется мне, ты сказал Маркусу про пару дней, чтобы он на стену не залез от того, что ему придётся выносить Штрота дольше. Мне даже жаль его, — он помолчал, прищурившись. — Вижу, ты побрился. — Да? — Юлиус моргнул. — Да, точно. — С щетиной ты был похож на бомжа. — Я догадался, — Юлиус сдавленно засмеялся в кулак, не став комментировать ни долгий взгляд, ни ещё сонную улыбку Ями. Собравшись, Ями и Юлиус вышли из комнаты, закрыв за собой дверь на ключ. Проход по коридору и спуск по лестнице, которая взвизгивала под каждым их шагом, не занял много времени; они даже столкнулись на первом этаже с Вимом, который сжимал в руках звонкий серебряный колокольчик. Тот, заметив Ями, вжал голову в плечи и быстрым шагом скрылся за дверью, которая вела в маленькую кухоньку с рукотворной табличкой «Только для персонала». Столовая представляла из себя светлую пристройку с большими новыми окнами, в которую вела широкая пустая арка и пара высоких ступеней, и в ней до сих пор можно было различить запах свежей краски и — почему-то — сельдерея. Посетители сидели кучками за круглыми белыми столами, некоторые из них уже толкались возле чашек с медовыми сотами, другие — возле солёностей и домашнего подкопченного сала, третьи накладывали себе в тарелки простейшую яичницу-глазунью и варенье из яблок, золотистые тонкие дольки. Молоко стояло в большом глиняном кувшине. Одно топлёное, другое — будто бы только из-под коровы, от него даже пар шёл. Юлиус поискал место и нашёл одно в центре комнаты, окружённое другими столиками, как мидии — водорослями на морском дне. Ями покосился на тарелки, когда он сел на место, с трудом пошевелив негнущимися пальцами, и поставил сумку с лекарствами на свои колени. «Надо будет принять укрепляющее зелье во время еды, как и говорил Оуэн, — скользнула мысль, — и останется только гадать, сможет ли оно мне помочь». Ноги по-прежнему еле держали его, поэтому мысль попросить кого-то из деревенских довести их до имения семьи Новахроно не звучала больше так абсурдно. Одно обнадёживало: лёгкие пока не разрывались, да и в голове не звучал колокольный звон, не предвещавший ничего хорошего. Кашель, неприятный узел в животе, уже знакомая слабость — всё это можно выдержать. Столик, за которым они устроились, ещё был чист: никаких царапин или линий, никаких насечек или сердечек. Обычный белый стол. Юлиус несколько мгновений сидел на месте, не двигаясь, следя за дыханием. Ями же, поднявшись, бодро стал накладывать себе на тарелку еду, спрашивая у Ганса, стоявшего возле блюд: «У вас глинтвейн есть? Или хотя бы пиво?». Ганс с улыбкой качал головой в ответ: «Всего лишь топлёное молоко и есть ещё компот — лично я делал тот, который из вишен». Ями буркнул: «На кой чёрт мне ваши компоты?» — и стянул к себе на тарелку самую большую яичницу-глазунью, добавил немного странного вида бобов и картофельные треугольники в хрустящей панировке. Мяса на столах не было, кроме домашних маленьких колбасок, да и те практически сразу разобрали. На столе белело лишь пустое блюдо с каплями жира. Юлиус выждал момент, пока Ями, набрав всего и налив в гранёный стакан с отбитым кусочком сверху вишнёвый компот, усядется за стол и завозится с вилкой и ножом, и бросил коротко: «Я сейчас». Заметив утвердительный кивок, он медленно встал с места. Окинул взглядом маленькую башенку из тарелок. Совладав с пальцами, взял одну из них, небольшую, куда положил скромного вида яичницу с оранжевым желтком, тоже не устоял перед картофельными треугольниками и добавил ко всему поджаренные тосты, на край положив ложку яблочного варенья с сахарными кусочками, словно из золота. В стакан налил топлёного молока, которое всегда брал в детстве. Окна смотрели на строгую каменную церковь с большими часами — длинные стрелки показывали уже двадцать минут восьмого, и бок церкви уже розовел от свежих солнечных брызгов, светились разноцветные витражи. От старого колодца шёл молодой румяный парень с вёдрами — весь растрёпанный, улыбавшийся, выдыхавший облачка пара, он нахлобучил шапку совсем низко, почти до самых бровей. По дороге бродила чёрная курица с большим красным гребнем, выбирая из земли всякую грязь и рассыпанный овёс. Юлиус вернулся за стол. Ями смотрел в свою тарелку и, пару раз сонно моргнув, ковырялся в бобах вилкой. Они не говорили, потому что зал вокруг напоминал оживлённый муравейник: местные обсуждали вчерашнюю свадьбу, счастливую Долли и работящего Маршалла, спорили о ценах на зерно и о том, будет ли нынешний год урожайным, родится ли много картофеля и пшеницы на полях, купят ли наконец ферму на окраине знатные господа из столицы или всё же нет, некоторые мечтали однажды переехать в столицу, но их мгновенно обрубали: «Ты-то? В столицу? Да как бы тебе здесь прожить!» Юлиус намазал первым делом варенье на пару тостов и, налив в чайную ложку мятную синюю жидкость, проглотил, вновь обжигая язык — зелье неприятно пробежалось вниз по горлу, и он сразу закусил его тостом, поморщившись всего на мгновение. «Интересно, — думал он, — если не принимать его, многое ли изменится?» Ями, видимо, заметил гримасу, пробежавшую по его лицу, и всё-таки заговорил: — Что, мерзость та ещё? — почти с сочувствием бросил он. — Она хотя б помогает? — Я не знаю, — вырвалось само собой, и Юлиус тут же поспешил исправиться: — Я хотел сказать, что помогает, но его эффекты проявляются, должно быть, не сразу, — он с хрустом прикусил тост, прожевал. — Всё-таки это укрепляющее зелье. Наверняка оно действует, когда принимаешь его какое-то время. — Муть из Звёздного королевства, — Ями попробовал бобы, тоже поморщился. — Ты себя чувствуешь-то как сегодня? — Хорошо, — Юлиус сделал глоток топлёного молока, — лучше, чем вчера, во всяком случае. — Ты хоть спал? — Ями пригубил стакан с компотом. — Да, спал, — Юлиус отрезал кусочек картофельного треугольника и обмакнул его в желток. Приятное сочетание. — Но одеяло ты у меня всё-таки забрал, — с улыбкой сказал он совсем тихо, и Ями на мгновение остановился, поднося вилку с кусочком картофельного треугольника, потом опомнился и сунул его в рот. — Да ладно? — Ями решил поковырять тосты. — Мог забрать обратно. — Я не хотел тебя будить, — Юлиус снова обмакнул треугольник в желток. — Разбудить он меня не хотел, — Ями снова притронулся к компоту, — меня бы и пушки не разбудили, а ты так и подавно. Но да ладно, у нас какие планы на сегодня? В твою халупу заглянуть, чтобы ты там разобрался с незаконченными делами — и обратно в столицу? — Верно. — Топлёное молоко оставляло после себя приятный привкус, особенно в сочетании со свежим кексом, который Юлиус приберёг на потом. Он наслаждался завтраком, и настроение его сделало неожиданный скачок: он смотрел на бревенчатые стены, и тёплые воспоминания заставляли его улыбаться, он смотрел на людей — и был рад даже хмурым лицам, он смотрел на Ями — и жалел, что не поцеловал его, когда тот крепко спал... — А как далеко от этой деревни твой дом? — задал наконец важный вопрос Ями. — Компот, кстати, не такое уж и дерьмо, как я думал изначально. Правда, не представляю, как ты пьёшь это топлёное молоко. Оно ж коровой пахнет. — До него... м... — Юлиус задумался, невольно принюхавшись к молоку, которое пахло разве что теплом и печкой, чем коровой. — С детства знаю, что обычно на это уходит сорок пять минут, не больше и не меньше, если идти в определённом темпе. Обычно я возвращался туда пешком, но однажды меня подвозили на повозке, и тогда... да, чуть быстрее — двадцать восемь минут, — он закусил тостом, варенье приятно щекотало сладостью язык, и дольки яблок слабо-слабо похрустывали, засахаренные. — Будем брать повозку или пешком попрёмся? — Ями захватил ртом ложку с бобами и опять поморщился. — Какая же хрень эти бобы. — Мы могли бы... — Юлиус откашлялся, чувствуя снова кровь на языке, и поспешил запить её топлёным молоком. Он хотел сказать, что они могли бы пройтись пешком, но мысль маячила в голове, развевалась белым флагом: «А дойду ли я?». — Ты умеешь ездить верхом? — Вот уж точно чего мне не хватало, так это на спине коня трястись, — фыркнул Ями, — а ты что же, умеешь? — Совсем немного, — Юлиус не сдержал улыбки, — меня дедушка учил, но это было так давно... — Пешком, я так понимаю, ты не дойдёшь, — проницательно заметил Ями. — Тогда повозку возьмём — и дело с концом. Через большие окна свет залетал стайкой лимонных канареек, клевал тени, загонял их в самые невообразимые углы, прятался под лежавшими на столах кепках, между складками вязаных шапок, под столами, между шкафчиками с фарфоровой декоративной посудой... и на людях тоже были тени — они скрывались под воротниками рубах, среди драпировки ситцевых платьев, тени притаились даже под ногтями, аккуратными и грязными, рабочими. Ганс изредка подходил к одному столику, за котором сидело двое мужчин, примерно того же телосложения, что и сам он, крепкий и сбитый, они перебрасывались словами. Ганс смеялся — наверное, думал Юлиус, они шутили. «Знать бы, кому продавать двух моих кобыл, — говорил один, у него были почти алые волосы, с завитками на самых концах, на вид ему только недавно стукнуло тридцать, ещё и кольцо на указательном пальце... — Они еле ноги уже волочат, а мне поле, между прочим, надо пахать. Мне б двух крепких жеребчиков у Анри купить, но денег у нас что-то в последнее время... Скажем, всё зависит от того, какая будет нынче весна». Ганс кивал ему, внимательно слушая. Второй тоже тяжело вздохнул: «Эт ты, брат, правильно говоришь, нам бы славную весну и лето, — он воткнул вилку в картофельный треугольник. — Иначе урожай будет никакущий, как в прошлом году: у нас толком-то ничего и не взошло, даже картофель, который мы посадили в мае...» — «А слышали про Оливера?» — «Который пропал вот уже две недели назад? Да, слыхали. Так и не нашли?» — «Не-а, как пропал со своей кобылой, так и не вернулся, его мать уже все слёзы выплакала». — «Да помер он уже, точно вам говорю». — «Может быть». Ганс снова закивал, не перебивая, придвинув к столу свой стул. Юлиус задумчиво пригубил свой стакан, делая глоток топлёного молока, Ями же бесцеремонно опрокинул в себя весь компот целиком — только лицо вытер рукой. Они оба практически не переглядывались: каждый думал о своём. Мысли, мысли — они жалили время от времени больнее крапивы или пчёл, только следы после себя не оставляли на теле. Юлиус тихонько вздохнул, после того как прожевал последний кусочек тоста с яблочным вареньем и запил это последней каплей топлёного молока: так ли помогло ему зелье или это просто была удача, но он почувствовал, как слабость и вата в ушах и голове начинали медленно отступать — отхлынули от него как тёмная волна, уносившая с собой гальку и раковины, выброшенные на берег. Дыхание, конечно, у него всё ещё было сбито, но в целом ему бы, наверное, удалось пройти хотя бы милю, а может, даже две... Он дёрнул капюшон, когда к ним приблизился Ганс и придвинул другой стул к их белому столу. На его лице сияла улыбка довольного хозяина. Ями не обратил на него никакого внимания. — Вам хорошо спалось? — спросил он, очень приветливо улыбаясь. — Можно сказать и так. У вас здесь довольно тихо, — Юлиус не собирался выяснять отношения, хотя Ями, бросивший на него осуждающий взгляд, всё-таки намекал на обратное. — Вим мне сообщил о вашем небольшом... казусе с кроватью, — решил коснуться темы Ганс, понизив голос. — Мне, к сожалению, придётся взять с вас плату за порчу имущества: всё-таки все постояльцы до вас никогда не жаловались на то, что она была ветхой. Думаю, семьдесят шесть юлов покроют ущерб. Мы, конечно, покупали её... — Не бреши, — Ями отложил вилку и нож, — этой кровати уже сто лет в обед, ни за что не поверю, что вы её купили недавно, — он сложил руки на груди, отодвинув от себя почти пустую тарелку, на которой остались лишь одинокие бобы. — У неё все ножки сгнили к чертям. А постояльцы ваши явно были гномами, раз у них не было никаких проблем. — Ну, — Ганс сконфуженно почесал подбородок, — обычно там останавливались... супружеские пары... Ну вы понимаете, девушки с талией в игольное ушко, лёгкие, как пёрышки... Например, в прошлый раз это были Ханна и Оливер — наши местные, у них была брачная ночь, но... В общем, не совсем представляю, как кровать могла сломаться. — Мужик, ты оглох? — уточнил Ями. — Твою мать, там ножки сгнили лет тысячу назад. Это ты нам должен платить за сраную ночь, которую мы провели в твоём клоповнике. — У нас нет клопов, — добавил мимо проходивший Вим, — я лично проверял. — Давайте договоримся, — вступил в диалог Юлиус, — я отдам вам ещё двадцать юлов поверх цены за комнату, и мы забудем этот неприятный инцидент как ночной кошмар. Всего вы получите сорок юлов — разве это не прибыль? К тому же, — он приостановился, — я видел уже такие кровати раньше, Мала заплатила за них в своё время как раз двадцать юлов, а никак не семьдесят шесть. — Хорошо, — вздохнул Ганс, когда на него начали таращиться все остальные постояльцы, — да будет так, двадцать юлов сверх вашей платы за комнату, но в следующий раз постарайтесь осторожнее пользоваться мебелью, чтобы ненароком ничего не сломать, — он указал на выход, — пройдемте за мной, если вы закончили завтракать. Оставив почти пустые тарелки на совесть Вима, Юлиус и Ями двинулись к выходу, сначала в общий зал с диваном и синим камином, затем — в комнату-музей у самого входа, с побелённой печкой и коробками от посылок. Ганс зашёл за стол, вытянул с полки большой журнал, взялся за перо с чернилами. Несколько секунд он старательно вписывал что-то на белые страницы, пока наконец не поднял глаза. «Прошу, ключи», — и Юлиус вложил в его протянутую ладонь нагретые от кармана ключи, в то время как в журнале напротив номера комнаты появлялся заметный комментарий: «Сломали кровать» — на кривой размашистый манер. Юлиус даже издалека заметил две ошибки в слове «сломали», но решил смолчать. Всё-таки он не учитель, чтобы поправлять каждого; единственным его учеником был Ями — и этого ему более чем хватало. Ями почесал затылок, придерживаясь за катану привычным движением, накрыв рукоятку своей тяжёлой ладонью. Он несколько раз почесался, прошёлся от регистрационного стола до печки, рассмотрел каждую коробку, каждую щепку, провёл рукой по тёплой стенке печи, которая шипела и выпускала из трубы дым, её пасть прикрывала крышка... Улица уже оживала после своего короткого сна в несколько ночных часов, прослезившихся холодным дождём. Через старые окна теперь пробирался морозчик, он давно уже разрисовал влажные стёкла: пшеница, рожь, васильки, гороховые стручки и завитки — всё было на почти прозрачном полотне, напоминая и о зиме, и о её зелёном брате — лете, о мальчишке с венком из ромашек, со звонким смехом и голосом в июньских грозах. Теперь запах жареного лука сменился на аромат свежей выпечки, поджаренных тостов и исчезнувших практически сразу домашних колбасок... Снаружи задорно визжали дети, всё повторяя: «Мышка сушек насушила, мышка мышек пригласила!» Вокруг солнца, поднимавшегося всё выше и выше, растворялись облака — синее-синее небо словно бы выглянуло из-за раскрывшихся свинцовых ставень, оно наконец улыбалось, и дым, и птицы, и цокот копыт, и редкие деревенские на мётлах — всё возносилось к нему, как многочисленные молитвы, срывавшиеся с губ пастырей в местной церкви. Юлиус вернул свои мысли к журналу, в котором красовалась сумма — «сорок юлов, двадцать — за комнату, двадцать — за сломанную кровать». Ганс повертел перо в руках, рассматривая свои кривые строки с особым выражением — не стирая с лица озадаченной улыбки. Ему так не хватало гитары, которая вчера сопровождала его на каждом шагу — на ремешке, перекинутом через плечо. Иногда даже его пальцы дёргались в фантомной недостаточности в струнах... Ганс повернул журнал с пером, пытаясь стереть с пальцев следы чернил. «Распишитесь здесь и здесь», — указал он, и Юлиус ещё раз перечитал строки, которые кишели ошибками, почти в каждом слове: «Пожалуй, даже Ями пишет грамотнее иногда». Он отыскал среди слов указание цены «сорок юлов» и расписался единожды придуманной давно росписью — его знали как Августа, когда либо обязанности, либо исследовательское любопытство, либо усталость выталкивали его из роскошного дворцового окружения. Это случалось довольно часто. Даже пришлось придумывать новую роспись — удвоенное «А» с парой петель и прочерком, и никто не задавался вопросом, а существовала ли семья «Аурум» вообще. Главное, видимо, чтобы юлы были. Ганс остался довольным, когда Юлиус отсчитал ровно сорок юлов и положил их перед ним на столе. Они не сказали больше ни слова: Ганс не стал выяснять, каким образом они сломали кровать, а у Юлиуса не было никакого желания это объяснять. Смотревший в окно Ями заговорил: — Пока мы не ушли, — начал он, — у вас же ванная эта не закрыта? — Нет, — Ганс качнул головой, — вы можете ей воспользоваться, пока не ушли. — Клиент всегда прав, да? — насмешливо протянул Ями. — Кстати говоря, — вспомнил Юлиус, — я бы на вашем месте занялся грызунами на чердаке. — Да мы уж пытались, — вздохнул Ганс, — даже кошку завели, но она, проказница, убежала — ума не приложу, куда и зачем. Вторая кошка, между прочим. Первая тоже пропала. Иногда мне кажется, я просто животным не нравлюсь, хотя к сыну они липнут как репейник, он вечно приносит домой то крысу, то котёнка, то щенка, а мне, ну ясное дело, приходится раздавать их в надёжные руки, — он снова вздохнул. — Может, ядом потравить их?.. — Ну это уже ваши проблемы, — Ями скучающе зевнул, прикрывая рот рукой. — Нам уже пора сваливать, а то до темноты нифига не успеем сделать. — Ганс, за сколько у вас можно нанять повозку, если не секрет? — Юлиус отступил от стола. — Все вопросы к Эмилю, — Ганс кивнул на выход, пересчитывая юлы, — он обычно от конюшни далеко не уходит, так что найдёте вы его там, скорее всего. Правда, он обычно... нет, ради столичных гостей он может и исключение сделать. В любом случае вы попытайтесь его уговорить. Дам небольшой совет: вы у него про рапиры спросите или про Зака, или про его жизнь, он сразу подобреет. А так будет ворчать, скорее всего — по утрам у него такое настроение. — И на том спасибо, — фыркнул Ями, открывая дверь. Юлиус вышел на улицу за ним следом, и порыв колючего ветра едва не сбил у него с головы капюшон — но он удачно успел его придержать. Дорожку от парадного входа в «Покой крестьянки» подсушил мороз, но дряблая раскисшая земля всё равно разъезжалась под подошвами сапог. Калитка, которая вела в уже знакомый задний двор, приветственно проскрипела, стоило до неё прикоснуться, и тени от высоких клёнов побежали по серым низким сугробам, по осенней тусклой траве... Сороки стрекотали на заборе, дрались друг с другом за кусок чёрного хлеба, хлопали крыльями, раскрывали острые клювы, пока не заметили, что были уже не одни — их сражение продолжилось за забором, ближе к зарослям камышей и рогоза, к спутанному бурьяну малины с острыми шипами; цветы и кривая шелковица, тюльпаны и астры — Травяной Вал до сих пор спал, сомкнув крепко веки. В нём не было работы на полях, в феврале не выпускали коров и лошадей на сочные пастбища, и только угрюмый лес и курганы на другой стороне глядели в зеркало реки. Стоны древних сосен, с чёрными царапинами от огня на стволах, иногда долетали и до деревянных домов, до церкви и до руин монастыря, где любила скакать детвора, а парни по вечерам курить запретные сигареты, пока матери чаёвничали либо пряли, либо занимались хозяйством. Когда калитка с щеколдой закрылась, Юлиус сразу заметил треугольный домик, выкрашенный в тусклый зелёный, краска на нём отваливалась и лопалась. Шиповник, лысая рябина, пара кустиков смородины... будка «До-До» с колышком и ржавой цепью. «Животные чувствительнее людей, солнце моё, — любила повторять Мала, когда Юлиус тайком сбегал в ночлежку из дома, — вот До-До тебя любит, потому что чувствует: ты ей не причинишь вреда, и она не ответит на ласку укусом. С людьми всё не так: никогда не знаешь, когда твой самый близкий друг решит показать зубы и главное — из-за чего, — говорила она вкрадчиво. — Хотела бы я увидеть тебя взрослым. Ты же будешь ко мне заезжать, когда станешь важным? Не будешь, я чувствую. Впрочем, не бери в голову». «Так и не приехал», — Юлиус с грустью смотрел на облезлую будку, затем перевёл взгляд на «ванную». — Мылом от тебя до сих пор несёт как от мыльной фабрики, — принюхавшись, заметил Ями спустя несколько мгновений. — Что, решил по дворцовым стандартам привести себя в порядок? — Неужели от меня так сильно пахнет? — Юлиус невольно поёжился, когда ветер снова покусал его ладони, и Ями однозначно кивнул ему. — Не думаю, что я смог бы выходить грязным даже день или два. Это выше моих сил. — Пф, — Ями шагал по протоптанной тропе, которая вела к «ванной», — то есть для тебя были пыткой долгие задания, когда мы в лучшем случае с рекой рядом находились? — он усмехнулся. — Помнишь, как нас однажды порталом закинули прямо на болота? Мы тогда еле из трясины вылезли, грязными ходили весь день, а как от тебя воняло... — Это... не самое приятное воспоминание, — вздохнул Юлиус, когда они уже стояли возле сарайчика, из которого доносились чужие разговоры. — Я тогда с трудом отмылся по возвращении: болото было даже у меня в ушах. Но главное... — Дай угадаю, — Ями взглянул на зелёный домик, — тот болотный маг, за которым мы и охотились? — Да, я тогда читал лишь в справочниках о магах, которые настолько сильно способны укрепить свою связь с определённым местом. Он ведь знал о каждом нашем шаге, — Юлиус удовлетворённо провёл по своей гладкой челюсти. — Удивительная магия. — Удивительная или нет, но за тем гадом нам пришлось знатно побегать. Он рассредоточил весь наш отряд, обманул поисковиков и — хуже всего — привёл тебя в восторг. Возьми, — Ями сунул ему в руки сумку и ремень с катаной и гримуаром, предварительно вытянув сигарету и зажигалку, — я скоро вернусь. — В таком случае... — Юлиус огляделся, — я подожду здесь. — Он опустился на единственную скамейку, которая стояла возле входа, когда услышал определённое «ага». Дверь захлопнулась, и Ями скрылся в ванной. Юлиус свободнее вздохнул, устраиваясь удобнее на скамье, положил катану себе на колени, а гримуар вытянул из надёжного чехла, раскрыв на середине, каждый символ был ему знаком, каждая строка... Знавший перевод, он с горящим взглядом вглядывался в чужие страницы, которые не отзывались на его прикосновения, и вспомнил с тоской о запрете на магию — «ни при каких обстоятельствах». Его гримуар всегда был рядом, скрываясь в складке пространства от любопытных глаз. Он напоминал о себе дрожью в пальцах. Тихим шелестом. Соблазном. Болезнь тоже поджидала своего момента — при любой возможности, любом послаблении, любой уступке она могла накинуться с новой силой, страшнее любого приступа, но Юлиус понимал, что совершенно без магии обойтись у него не вышло бы. Даже в семейном особняке она понадобится. Риск. Он снова вёл своими длинными пальцами по отчётливым строкам, будто перед ним открывалась душа Ями, ибо магия — это её естественное продолжение. Страницы — это бьющееся сердце под ладонью, с равномерным стуком, это немного шершавая кожа на пальцах и ладонях с белыми крошечными шрамами, характерными для рыбака: лески, крючки, удочки... «Та девушка, наверное, знала его тело лучше своего. Смог бы я?..» — Юлиус невольно застыл, прогоняя от себя непрошеные мысли и вновь сосредотачиваясь на тексте, переводя каждое слово про себя. «Тьма» — и всё же было ли в ней что-то плохое? Пугающее? Страшное? Он с улыбкой вспомнил, когда увидел Ями впервые, бродившего по побережью — потерянного и одинокого, с поразительным талантом... Море с шуршанием накатывало на берег, и солнце задерживалось на загорелой коже. Кто бы мог подумать, что тот парень-чужестранец добьётся таких успехов и станет тем, кем он ныне стал? В ванной галдели, это было слышно даже через стены. Поскрипывал пол. Юлиус нехотя отложил гримуар в сторону, закрыв его с осторожностью и вновь вложив обратно в чехол, и переключился на катану, особенный для Ями меч. Он потянул за рукоятку, обнажая невообразимо острое тёмное лезвие — и восхитился про себя, что Ями обращался с ним мастерски. Рукоятка напоминала крепкие костяшки пальцев, за ней была... «Кажется, гарда? Никогда не разбирался в холодном оружии. Может быть, спросить у Ями?..» — перед глазами его сразу предстала картина: Ями, закусивший сигарету, с фразой «вот эта хрень называется...» указывал на разные части катаны, чётко проговаривая слова на своём родном языке, который всегда оставался загадкой: правила, лексика, звучание... Юлиус почувствовал горький комок в горле. Подступавший приступ готовился подарить ему очередной билет в преисподнюю — ещё жар, ещё боль, а он только и мог что прикрыть ладонью глаза и запрокинуть голову немного вверх. Над ним высился серый шифер, с которого свисали новые маленькие сосульки, застывшие к утру, когда дождь исчез, а мороз остался. На траве застыли белые хлопья, они заледенели вместе с грязью на дорогах и тропинках, и только развалины монастыря с каменным крестом оставались, казалось, совершенно нетронутыми. Прошлое торчало из земли известняковыми зубьями. Юлиус опустил ладонь к губам, закашляв, сплюнул крупный сгусток крови на землю — благо слой снега был грязным, притоптанным, с бычками от сигарет. Он опять переводил дыхание так, будто у него кончался кислород, будто воздух вокруг стал водой и давил на него, давил на плечи, на горло, на грудь, и солнце, казалось, смотрело на него как сквозь морскую воду или из-за толстого слоя льда айсберга... Боль перекатывалась от лёгких к желудку. Закололо в боках — сначала в правом, затем в левом, это был целый карнавал — и ноги точно превратились в мягкую вату, которая расползлась бы в разные стороны при первом же шаге, даже если бы вокруг разверзлась лавовая бездна, способная сжечь и ночлежку, и сарай, и траву, и будку за считанные секунды. В такие моменты даже думать о том, что неделю назад из него вытягивало все соки расследование и мятежники-шпионы в рядах рыцарей-чародеев, было больно. Лучше бы Маркус завалил его отчётами, документами и жалобами Штрота, чем пришлось бы снова и снова переживать приступы, напоминавшие ему, что, если ничего не изменить, смерть рано или поздно опустит свою косу. Смерть. Юлиус стёр с губ кровавый след, наклонившись немного вперёд, зажав голову между руками, опираясь локтями о колени. В ушах больше не звенело, нет, теперь в них будто закладывали горячий воск, который застывал практически мгновенно и затекал далеко в ушную раковину, и от него было не избавиться... Он попытался думать о чём-то хорошем, ведь «ко всему надо относиться с позитивом, Ю, даже если кажется, будто всё будет плохо, но это же не так! Я люблю представлять себя птицей, когда мне плохо — что я могу улететь куда угодно, и никто меня не остановит. Попробуй и ты». «Птицей, да? — Юлиус рвано втянул носом воздух, который обжигал его ноздри. — Вряд ли я смог бы улететь так просто». Он снова выпрямился, когда услышал стук, скрип, ругань. Из ванной вывалились двое мужчин, повторявших: «Мы что, для него пиво принесли? Выхлебал всё, свинья, ещё и сигареты притащил с собой». Гадать, кто мог выхлебать с утра всё пиво, не пришлось. Юлиус вновь притянул к себе и катану, и гримуар, постепенно приходя в себя, хотя его руки дрожали так, будто у него вот-вот могло остановиться сердце или отказать почки. Пальцы отказывались подчиняться. Придерживая капюшон, он опёрся спиной о стену сарайчика, особо не заботясь о том, что на его куртке могли остаться пятна; ему просто нужна была опора, что-то реальное, напоминавшее, что всё это не плохо спланированный кошмар. Снова опустив голову вниз, он почувствовал горечь во рту. Дверь привычно скрипнула ещё раз. Шаги. Шагал Ями, от которого снова пахло сигаретами и пивом. Юлиус поднял на него взгляд: Ями, поправлявший воротник куртки, огляделся вокруг и сделал глубокий вдох, бросив коротко: «А пиво-то было ничего так». — Ну что, живой ещё, дышишь? — проявил интерес Ями, разглядывая сначала Юлиуса, потом — свои вещи, оставленные на хранение. — Сауна у них такая себе, зато мужики пиво притащили. Светлое, нефильтрованное. Кто бы мог подумать, что в этой дыре есть такое. — Тебе нравится подобное пиво, да? — Юлиус сжал колени, чтобы скрыть новую порцию дрожи. — Ага, — Ями опоясался, пристроил и ножны, и чехол с гримуаром на прежние места, потом перекинул сумку через плечо, взглянув на Юлиуса выжидательно. — Чего в колени так вцепился? — А, это, — Юлиус сконфуженно отпустил колени, его до сих пор потряхивало. — Привычка. — У тебя привычка — это вечно переносицу тереть, — заметил Ями. — Я, правда, не понял, почему ты в последнее время делаешь это чересчур часто, но не суть, — он критично взглянул на его дрожащие пальцы. — Что, тебе опять хреново? И только попробуй сказать, что с тобой «всё в порядке». «Всё в порядке» было, когда ты по столице со мной хлындал, вот тогда — да. Лучше скажи, тебе становится хуже или пока терпимо? — Терпимо, — Юлиус снова пытался улыбаться, но его улыбка произвела такой эффект, будто это была судорога. Ями только сильнее нахмурился. — Ями, поверь мне на слово, пока что всё это вполне переносимо. Если мне станет хуже... — Да будто я тебя не знаю, — Ями протянул руку. — Ты лишь под пытками расколешься, и то — вряд ли. Поднимайся, нам Эмиля найти надо, пока он куда-нибудь не укатил. — Да, нам... — он подавил кашель, поднимаясь на ноги всё-таки самостоятельно, — действительно следует поторопиться. Ями пожал плечами, и они двинулись прочь с заднего двора ночлежки. Деревня этим ясным лазурным утром кипела, бурлила, не останавливаясь ни на секунду: ребятня в поношенных куртёнках пыталась лепить снежки, но снег был весь заледенелым после вечерне-ночного дождя, поэтому они отковыривали кусочки и швырялись ими друг в друга. Старушка, державшаяся за спину, несла бидон с молоком; сурового вида женщина, в шапке набекрень, колола дрова, ловко орудуя топором; молодые девушки, по шестнадцать лет каждая, с хохотом вешали на созданные в мгновение ока прищепки свежие простыни, одежду, полотенца. «Магия металла, — заметил Юлиус. — Интересно, какого именно?» Он мог лишь гадать, хотя магия плескалась вокруг него: огонь, вода, лёд, металл... Девчонка с непослушными чёрными волосами, по-мальчишески коротко подстриженными, создала маленький жёлтый огонёк, когда её начали подначивать: «А покажи-покажи! Спорим, ты можешь только спичку зажечь?» Она тут же задорно улыбнулась, показывая пару дырок от выпавших молочных зубов. «Вау! — крикнула вторая девчонка, светленькая, с гвоздиками-серёжками и соломой в длинной косе до самой поясницы. — А Рика крутая, хочу быть как она!» Мальчишки, кто повыше, кто пониже, ковырявшие сугроб покрасневшими пальцами, только зафыркали, и один из них вызвал огонёк побольше, только синего цвета. «Выкусите!» — он даже язык показал, прищурившись, у него тоже не хватало молочного переднего зуба, вместо него зияла характерная чёрная дырка. Юлиус едва подавил восхищение: «Синее пламя. Надо же, видел такое всего лишь пару раз. Интересно, какой достанется этому мальчику гримуар?..» Ями заметил его остановку и сказал коротко: «Меньше глазей по сторонам, а то всё прохлопаем». Они ускорили шаг, обходя подмёрзшие лужи, на которых расползался тоненькой плёнкой прозрачный лёд. Некоторые местные косились на них — всё-таки слухи в Травяном Вале всегда бежали намного быстрее, чем любой марафонец: деревня маленькая, но в ней много ушей и глаз. Девчонки возле бельевых верёвок зашушукались: «Это ж те из столицы». — «Да-да, мне Эдда сегодня говорила, они приехали вчера очень поздно, Эмиль их ещё провожал». — «Я, кажется, где-то видела вон того, брюнета, накидка у него... Он же рыцарь-чародей». — «На задание, наверное, приехал...» — «Но почему на экипаже?» — «А вон тот? В сером-то капюшоне». — «Не знаю, не знаю». Юлиус улыбнулся: когда бы ещё его назвали «вон тот, в сером капюшоне»? Давно такого не было, он даже начал забывать, каково это — не быть лицом всех рыцарей-чародеев, каково это — не нести на себе всю столицу и прилегавшие к ней деревни, от центра и до самых границ. «Отдыхать тебе надо, дурень», — сказал бы наверняка Ями на это. Юлиус, однако, предпочитал держать все свои мысли за семью замками, лишь бы они не просочились наружу. Он выдохнул, когда Север, тот белый щенок, подскочил к Ями и принялся опять дружелюбно тыкаться розовым носом ему в колено. Ями привычным тяжёлым движением дёрнул его за ошейник и оттянул от своих штанов, которые были уже все перепачканы грязью с собачьего носа. Щенок недоуменно на него взглянул, склонив голову, а затем лизнул руку. «Ты вонючая псина, — пожурил его Ями, снова трепля за белые пушистые уши. — Все штаны попортил, поганец. Мне ж их почистили». Юлиус усмехнулся, а затем разглядел большой крест, который они проходили ещё вчера. Вскоре на горизонте показалась конюшня, которая выглядела в несколько раз больше, чем прошлой ночью: большие двери, коновязи, загон, у забора переминался с ноги на ногу привязанный вороной жеребец-тяжеловоз, с длинной чёрной чёлкой и практически полностью белой мордой. Его, казалось, не интересовали люди, мельтешившие вокруг него. Он только флегматично вцеплялся зубами в верёвку, пожёвывал её. Эмиль же обнаружился возле соломенного чучела под навесом. Он, вооружённый рапирой, отрабатывал движения, которые давались ему с огромным трудом — всё-таки его молодость была уже далеко за дымчатыми горами. Только рапира смертоносно свистела, прорезая воздух, во время отточенного годами выпада. Когда они приблизились к нему, Юлиус прокашлялся, привлекая внимание. — Эмиль, — позвал его Юлиус, — возможно ли нанять вашу повозку, чтобы доехать до имения семьи Новахроно? — он заметил, как напряглись плечи Эмиля, когда к нему обратились. — Это вам ещё зачем туда понадобилось? — спросил Эмиль, убирая рапиру в ножны. — По делам, — быстро пояснил Ями. — Мало ли что нам там надо. Может, мы клад ищем, а может, вот он, — он дружески тряхнул Юлиуса за плечо, — известный художник, которому приспичило зарисовать это ваше... м... имение, — после он сложил руки на груди. — Так сколько за проезд, Эмиль? — Я бы лучше вам лошадей подготовил в таком случае, — сказал Эмиль, поправив звёздный значок на груди. — Дорога там нынче для повозок сложная, всё размыло, колёса в грязи застрянут, разве что ехать через лес... — он остановился. — Да и место это... нехорошее. Я бы от всей души советовал вам повернуть назад или курганы наши зарисовать на крайний случай, здесь места живописные даже сейчас. Но если вам срочно надо... Вы ведь умеете ездить верхом? — Разве что совсем немного, — Юлиус почесал гладкую чистую щёку, почувствовав мелкий порез под пальцами. Не обратил на него внимания. — Нет, вообще ни разу, — Ями был откровенен. — С повозкой совсем никак? — Есть вариант, — Эмиль задумчиво поднял голову вверх, глядя на чистый шатёр небес. — Но этой дорогой, мне говорили, не пользовались лет двадцать, если не больше. Она уже вся заросла, да и мост через реку, вероятно, прохудился совсем. Раньше за ним следила семья Новахроно, теперь же... — он хмыкнул, почесав подбородок. — Не думаю, что старший их наследник соизволил починить его хоть раз. — Должно быть, у него было много дел, — Ями прислушался к задорному визгу ребятни. — Конечно, я уже давно знаю, что тот мальчик стал королём магов, престижно, — Эмиль потопал сапогом о деревянный порожек. — Но глупо было оставлять целое имение. Там же жили все его родственники. Как так, бросить всё, что там было? Он, наверное, надеялся, что его не растащат по частям. Эх! Наивный! Так что, седлать вам лошадей или рискнёте с повозкой? Я бы метлу ещё предложил, но у меня она последняя такая осталась, внуки другие растащили, когда повылетали отсюда как пробки — всё в столицу, желторотики, стремились. — А сложно это — на конях скакать? — спросил Ями, разглядывая вороного жеребца. — Тебе понадобится не меньше месяца, чтобы научиться, Ями, — шепнул ему Юлиус. — Значит, повозка, — вздохнул Ями, почёсывая шею, — и сколько ехать до туда? — Ну, — Эмиль мысленно прикинул что-то в голове, — я сейчас запрягу Брэнди, а там посмотрим, но я думаю, минут тридцать-сорок с нашей-то медлительностью, правда ведь, Брэнди? — он приблизился к вороному жеребцу и похлопал его по шее. — Брэнди у нас медлительный чёрт. — Сколько с нас? — Юлиус полез в сумку с кошельком. — М, — Эмиль опять приложил палец к подбородку, — юлов десять, не более. Юлиус вытянул из кошелька с несколькими купюрами монету в десять юлов и протянул её Эмилю, который повертел её в руках, посмотрел в солнечном блеске и, казалось, был готов попробовать её на зуб, но остановил себя. — Подождите немного здесь, я карету подготовлю, — наконец выдал Эмиль, похромав обратно в конюшню. С рапирой он двигался иначе. Они стояли на улице какое-то время: Юлиус оглядывался по сторонам, пытаясь на глаз определить, какие типы магии его окружали, чтобы как-то отвлечься от пружинистых мыслей, которые то напрягались, то вновь выстреливали — и каждый их выстрел сопровождался колющей болью в затылке. Ями, с другой стороны, пытался отделаться от Севера, который точно прилип к нему, принёс даже старый кожаный мяч, при этом знатно его потрепав и пожевав. Он пытался не обращать на щенка никакого внимания, но эта стратегия с крахом провалилась. Север вилял белым хвостом, игриво прыгал из стороны в сторону, как и мячик для пинг-понга, забавно двигая большими ушами, лаял, лизал руки, с мольбой смотрел прямо в глаза. Тогда Ями со вздохом забрал мяч из его пасти и запустил далеко вперёд; мяч пробежался по выступавшей крыше голубого дома с закрытыми ставнями и, упав на землю, покатился за каменный крест. Север бросился вдогонку — и вскоре он уже стоял рядом, продолжая вилять хвостом, поскуливая и строя невинные глазки. Юлиус про себя чуть не засмеялся, когда заворчавший Ями: «Ну и какого чёрта ты ко мне прицепился, псина?» — вновь закинул мяч далеко, очень далеко, куда-то за забор, где находилась псарня. Другие собаки возмущённо залаяли, выглядывая иногда в щели между досками, и начали грызть упавший с небес подарок. Север же от досады едва сам не перемахнул через зубья ограды, вот только росточку не хватило этого сделать. Он лапами начал рыть землю, а из маленькой дырки на него смотрел другой пёс — большой и мохнатый, который показательно зарычал на него. Они лаяли друг на друга, ворчали: один ворчал громче, другой возмущённо показывал зубы и продолжал усердно рыть землю перед забором, когти его проваливались во влажную дряблую землю. Несколько раз к кресту подбегали дети, продолжая швыряться ледышками, один, самый рослый мальчишка, даже сыпал снег специально за шиворот другому, а потом с хохотом убегал, уходя от неловкого удара в свою сторону. Ему кричали: «Забияка! Да я тебе сейчас!..» — «Быстрее нужно быть, лопух». — «Но мы же в одной команде, придурок!» — «Я всегда сам по себе, если ты не знал. Команды — для слабаков!» Север взглянул на Ями со вселенской обидой, но всё же облизнулся и прижался к его перепачканной штанине. — Тебя, похоже, любят животные, Ями, — Юлиус проговорил, едва сдерживая улыбку. — Не думал завести себе ещё кого-нибудь? — Есть у меня уже зверюги, хватит, — Ями потрепал щенка по холке. — Жрут они уж больно много, а ещё одного пса заводить... — он сунул руку в карман с зажигалкой. — Нет, мне и своих достаточно, а вот тебе не помешало бы завести кого-нибудь. Кого-нибудь, кого кормить не надо. Змею там какую-нибудь. Или и она у тебя с голоду подохнет? — У меня когда-то были золотые рыбки... — Юлиус вспомнил свою съёмную комнату с маленьким круглым аквариумом. — Ни одна не прожила дольше месяца, поэтому не думаю, что из меня выйдет достойный хозяин. — Тогда повесь всё на Маркуса, ему всё равно нравится со своими кактусами возиться, с рыбками у него, я думаю, тоже проблем не возникнет, — Ями похлопал Севера по макушке. — У Маркуса и без рыбок будет достаточно дел, — Юлиус вздохнул, — особенно сейчас. По ту сторону окна висела выключенная керосиновая лампа, и было видно, как Эмиль возился с маленькой деревянной повозкой: проверял каждое колесо, каждое крепление, затем он вышел, завёл Брэнди, вороного жеребца, обратно в конюшню и начал его готовить — надел упряжь, натянул поводья, но шоры использовать не стал. Юлиус отвернулся, с осторожностью вдыхая запах конюшни, конского пота, дёгтя и сена. Ями же бросал взгляды на низкорослую торгашку. На небольшой самодельной стойке она разместила веники и пару баночек с мёдом: «Гречишный», «Липовый», «Клевер», — на руках — красные вязаные рукавицы, на голове — красная шапка с помпоном, куртка — старая, серая, с чужого плеча, доходившая почти до самых колен... Румяное лицо её не скрывало возраста — ей было около двадцати пяти, может, годом младше, может, годом старше, веснушки осыпали её красные от мороза щёки, очень заметные, русые волосы, заплетённые в две тугие косы, опускались до самых хрупких плеч. Громким зазывным голосом она пыталась завлечь покупателей: «Веники, люди, свежие веники! И мёд есть, душистый! Мёд, говорю, разный!» Ями тем временем отряхивал штаны от грязи, а Юлиус потирал незначительную подсохшую царапину после бритья, радуясь тому, что от чужой бритвы по его коже не пошло раздражение. Вскоре Эмиль выкатил из конюшни повозку с высокими колёсами. Брэнди похрапывал иногда, тряс головой, звонко закусывая грызло, зубы его щёлкали о гладкий начищенный металл. Эмиль, грузно усевшийся на облучок, обратился к ним: — Ну что же, в путь, — сказал он, натянув поводья на себя. — Занимайте свои места. — Какая колымага, — усмехнулся Ями, — и сколько ей лет, а, старик? — Она ещё в рабочем состоянии — это должно вас успокоить, — просто ответил Эмиль. — Ну, — Ями залез на кузовок, — будем надеяться, она не развалится на полпути. Юлиус тоже взобрался в повозку, и Эмиль, цокнув языком, отпустил поводья, подгоняя хлыстиком вороного Брэнди, который недовольно прижал уши к затылку, но тем не менее возмущаться не стал, затрусив по грязной дороге. Они выехали из деревни, покинув и крест, и церковь, и жилые дома — всё оставалось позади. Юлиус внимательно осматривался вокруг: знакомые с детства места, казалось, совсем не изменились, лишь сама дорога, которой не пользовались уже долгие годы, напоминала о том, сколько времени прошло со смерти дедушки и запустения фамильного особняка... Серовато-белые поля были побиты вчерашним дождём — водяные молотки прибили снег к самой земле, старая трава высовывалась из-под белого панциря петушиными хвостами, и на солнце грубая оледенелая ртутно-серебристая шкура зимы, лопавшаяся и пузырившаяся, блестела в последние свои дни. Всё-таки конец февраля мог затянуться... В руках Эмиля появилась табачная самокрутка, и Ями тоже обратил на это внимание, положив на сумку ладонь, как на пульс. «Не могли бы вы не курить, Эмиль?» — мягко попросил его Юлиус. Эмиль вопросительно посмотрел на него своими бледно-голубыми, как выцветшая от жары лазурь, глазами, но сунул обратно в карман самокрутку и вздохнул, подгоняя Брэнди, который всё норовил сбавить темп. Ями тоже убрал руку от сумки, где лежали его сигареты — под надёжным замком. Постепенно редели поля, а река казалась совершенно неподвижной, как заштопанный льдом шрам. Иногда то тут, то там мелькали деревья, совсем молодые и невероятно древние — великаны минимум в пару этажей, чей ствол было не обхватить даже двум взрослым мужчинам... клёны, дубы, осины, совсем редко — берёзы. Иногда появлялись присыпанные снегом кустарники, на которых, покачиваясь, сидели маленькие красногрудые снегири. Постепенно поля сменялись на богатый лиственный лес, ещё не разодетый в свои зелёные платья-сарафаны. От запаха прелости и гнилой древесины, витавшего в воздухе, у Юлиуса голова шла кругом; он слушал скрип колёс, которые с тихим хрустом продавливали новую или хорошо забытую старую колею. Он скосил взгляд на Ями, который тоже не упустил возможности оглядеться по сторонам — явно запоминал дорогу. — Скажите, Эмиль, — заговорил Юлиус, когда молчание под стук колёс стало почти невыносимым, — как давно вы в королевстве Клевер? — На самом деле не так давно — всего пятнадцать лет назад я покинул Звёздное королевство. Это было... тяжёлое решение, но его нужно было принять так или иначе, и единственным, на ком лежала ответственность, был я. — Вы же не звёздный заклинатель, — заметил Юлиус. — Я слышал, простым чародеям, особенно со стихийной магией, приходится там сложно, пусть Макко Дыхание Звёзд и внёс некоторые послабления в кастовую систему. Он назначил, кажется, Жака Бриллер во главе нового класса — земные заклинатели... — А вы неплохо осведомлены о нашей относительно новой реформе, — заметил Эмиль. — Я застал время, когда такие, как я, обычные маги, стали занимать новые посты. Лично я не вижу в этой реформе ничего хорошего — только дурак не поймёт, что земные заклинатели, в отличие от звёздных, предназначены для того, чтобы быть пушечным мясом, — он вздохнул, когда повозка преодолела особенно большую лужу. — Я давно потерял веру в нашего короля. — Поэтому вы уехали? — спросил Юлиус, вспоминая Штрота. — Нет, не совсем, — Эмиль заметно нахмурился. — У меня были и другие причины. — Не пойму, зачем тогда ты носишь награду Звёздного королевства? — поинтересовался Ями. — Если тебя оно не устраивает, почему бы не послать его к чёрту окончательно? — Эта звезда напоминает мне о многом, — Эмиль вздохнул, его красная звезда сверкала на солнце, — например, о моей покойной супруге, да присмотрят за ней звёзды. Для неё эта моя награда значила многое. — А как же ваши внуки? — Юлиус смотрел на развилку: с одной стороны была река, с другой — поваленные деревья. Высокий обрывистый берег вёл дальше, от ветра стонали великовозрастные деревья, сосны и редкие пихты. — Они давно уже покинули нашу деревню, — Эмиль тяжело вздохнул. — Старший стал рыцарем-чародеем в Пурпурной Касатке, а младший — его магией природа одарила меньше — стал подмастерьем в ювелирной мастерской, он всегда мечтал работать с кольцами, да и украшениями в целом, — он снова смотрел на небо, будто оттуда мог посыпаться град. — Какой же магией владеет ваш старший? — продолжал беседу Юлиус. — Я слышал, в Звёздном королевстве в обычных семьях преобладает магия иллюзий, обмана зрения и всяческого психического воздействия на оппонента. Я бы с удовольствием посмотрел на неё в действии, — проговорил он с некоторым предвкушением. — Вы тоже являетесь иллюзионистом, верно? — Это так очевидно? — тихо заухал от смеха Эмиль. — Да, я маг иллюзий, но старшему внуку досталась магия по материнской линии — он управляет молниями. В Звёздном королевстве у него не было бы будущего, а так он хоть поживёт достойно здесь. — Почему вы сами не переедете в столицу, вместе со своими внуками? — спросил Юлиус немного погодя. — Мне казалось, многие туда стремятся, а у вас наверняка есть возможность. — Да кому я там буду нужен: у младшего уже ребёнок родился, старший с заданий не вылазит, дома у них вряд ли будет место для ещё одного голодного рта. К тому же вряд ли меня возьмут там на работу, — Эмиль снова подгонял Брэнди, который, любопытно шевеля ушами, замедлился, когда со всех сторон ему приветственно кивали ореховые заросли. — Поэтому ты решил прозябать в этой дыре, — фыркнул Ями. — Я здесь всё и всех знаю, — Эмиль всё-таки тоже улыбнулся, — а столица большая и безразличная: моя жизнь там не будет стоить и ломаного гроша, придётся перебиваться, чем придётся, а работать здесь, для ночлежки, бывает даже приятно. Присматриваю я за лошадьми, Ганс ведь совсем недавно купил себе славную кобылу, стройную, длинноногую, говорят, привёз из деревни неподалёку, из Железных Холмов. Там люди за счёт лошадей выживают, разводят их — и многих покупают столичные господа и дамы. — Зачем кому-то кони, когда есть мётлы? — поинтересовался почти безразлично Ями, когда повозка еле-еле переехала несколько кочек. — На мётлах летать особо даже учиться не надо. — Лошади, можно сказать, пережиток прошлого, с которым отказываются расставаться, — пояснил Юлиус. — Насколько я знаю, сейчас мало кто покупает лошадей для того, чтобы куда-то добираться. С одной стороны, они скорее стали чем-то статусным, ведь цены на них бывают весьма и весьма приличными. Держат их в основном ради развлечения. С другой стороны, в деревнях на обычных рабочих лошадях до сих пор вспахивают поля... — он тоже пошевелился, чувствуя, как обманчиво улыбалось им солнце из-за хвойных макушек. Почти весна. — А шею никто не боится себе свернуть? — Ями задержал взгляд на следах: глубокая ямка, чёрные перья на снегу и старая кровь. — Шею можно свернуть, даже упав с лестницы, — заметил Эмиль, — а лошади — существа удивительные, хоть и хлопот порой приносят достаточно. Когда арка деревьев расступилась впереди, Юлиус заметил старый деревянный мост через знакомую реку, мелкие заячьи следы рассыпались по снегу вокруг, лисьи тропки тоже были поблизости, и Брэнди топтал землю с характерным звуком — тихим ледовым хрустом и чваканьем. Сугробов в тени было ещё достаточно. Эмиль приостановил повозку и медленно соскользнул с облучка: он прошёл немного вперёд, топая по мосту и так и сяк, критично осмотрел каждую доску и, прихрамывая и держась за рапиру, вернулся обратно, стряхивая грязь с надёжных тёмно-зелёных сапог из качественной старой резины. Брэнди недовольно фыркнул, когда снова почувствовал, как его начали подгонять, но тронулся с места, ступая по заскрипевшему мосту — он был небольшим, но в любой момент мог рухнуть. Юлиус помнил, что раньше этот мост действительно ремонтировали: меняли подгнившие доски на новые, следили за тем, чтобы серые перила выполняли свою работу, не пропускали ни одного пролёта. Ями тем временем запустил руку в свою сумку, вытягивая оттуда начатую пачку «Синих ястребов», вынул из неё надёжно свёрнутую сигарету, повертел её между пальцами, принюхиваясь к качественному табаку — и вернул всё обратно. Он поёрзал на своём месте, сидя полубоком, иногда со скучающим видом рассматривая голые ветви, дорогу, мост, реку под ним. Тяжёлые копыта с длинными щётками оставляли после себя глубокие следы, а сам Брэнди всё чаще тревожно водил ушами и приостанавливался, даже когда его подгонял хлыст. Юлиус смотрел перед собой, проглатывал рвущийся кашель, не позволяя ему вырваться, и грудь неприятно покалывало: каждый вдох иногда давался с трудом — будто внутрь заливали тяжёлую ртуть, которая заполняла лёгкие изнутри. Ядовитая ртуть. Его дыхание — это слабый ветер в ноябре. Они со скрипом переехали мост, вновь вернувшись на твёрдую землю, берега вокруг были отрывистыми, песчаными, корни редких сосен держались за землю, словно вцепились в неё пальцами. Птицы вокруг не пели — все притаились в гнёздах, и звери тоже не выглядывали из норок. Юлиус видел старые муравейники в глубине леса, крошечные чахлые яблони и груши, лысые кустарники — однажды эту сторону леса тоже занимало целое крыло деревни, здесь росли сады, седые в мае, зелёные в июне-июле и плодоносившие в августе; здесь бродили домашние животные, лошади, коровы, козы, здесь свистели в глиняные свистульки дети, а теперь — угрюмое молчание зимнего леса. Эмиль щёлкал кнутом, а Брэнди переходил с шага на рысь и обратно, мышцы его двигались под тёплой зимней шерстью. Несколько раз они почти останавливались — размытая дорога впереди была под наклоном, — так что одно колесо ушло бы высоко вверх, а второе осталось бы внизу. Юлиус помнил это место: раньше его засыпали галькой или подставляли доски, но теперь им никто не занимался, поэтому за долгие годы от человеческого вмешательства остались лишь осколки бирюзовых и зелёных бутылок с пузырьками. Брэнди зафыркал, когда Эмиль натянул поводья на себя, останавливая его, и обернулся назад с задумчивым видом: — Осталось до особняка минут десять ходьбы, — пояснил он, — есть шанс, что повозка перевернётся, если мы продолжим путь. — Мы десять юлов тебе заплатили, — напомнил ему Ями, — уж постарайся что-то придумать. — Мы могли бы срезать через лес, — задумчиво протянул Юлиус, и Эмиль с подозрением прищурился. — Я слышал, к особняку ещё подходила старая дорога. — Для приезжего вы много знаете, — заметил Эмиль. — Вы точно здесь не были раньше? — Нет, — Юлиус покачал головой, — виной всему моя любознательность и карты. — Об этой дороге даже не все местные знают, — вздохнул Эмиль. — Я и сам на неё наткнулся случайно, когда по грибы ходил... да, возможно, там будет почище... — он прислушался к деревьям. Они свернули с одной старой дороги и проехали немного влево, где рос молодой хмызник и крошечные ёлочки, которые проскальзывали под днищем повозки, гибко сгибались и вновь распрямлялись. Эту дорогу и часть леса Юлиус знал лучше. Именно по ней иногда он не один раз возвращался домой, когда няньки начинали трубить тревогу: «Молодой господин пропал, пропал!» Он даже нашёл взглядом деревья, на которых делал засечки, чтобы не заблудиться. В двенадцать лет они казались такими большими, а сейчас многие согнулись под весом собственных ветвей, как чародеи-ветераны — под весом наград, некоторые сломались, от других остались лишь трухлявые пни. Повозка дребезжала, колёса продолжали мять обледенелый снег, оставляя после себя глубокие следы, словно кошачьи царапины на белой коже. Ями сложил руки на груди и опустил голову вниз — снова тихонько задремал, пусть и не так крепко, как в комнате. От каждого скачка он моргал, встряхивался, а потом вновь погружался в лёгкий сон. Эмиль гнал Брэнди вперёд, и они ехали, покачиваясь, между деревьями, и лес перед ними расступался, угрюмо кивали им редкие орешники, черноплодная рябина, ясень, вокруг которого валялись семена-крылышки... Вскоре лес закончился, и повозка выехала на открытую местность: снова чистые поля, на окраине которых росла из земли, как серый позвоночник, труба, оставшаяся от старой печки. Под копытами Брэнди иногда скрипели камни, а Юлиус видел перекопанные земли, кротовые кочки и бурьян, не засыпанный снегом. Рядом с ямами валялись черепки кувшинов, чугун, головы топориков... Ничего ценного. Один мусор, оставшийся от древнего поселения, древнее, чем особняк. Впереди возникло главное здание за тремя кривыми яблонями, и Эмиль остановил Брэнди. — Приехали, — оповестил он. — Мне ждать, чтобы потом вернуть вас обратно? — Думаю, да, — кивнул Юлиус, — постойте здесь немного. Юлиус осторожно спустился с повозки, следом за ним сошёл и зевнувший Ями. Они шли по сугробу, на котором ещё остались следы от чьих-то сапог, Эмиль же закурил к тому времени самокрутку. Перед домом с тёмной крышей раскинулся сад, за которым раньше ухаживали садовники, а теперь он одичал, озлобился и превратился в уродливую пародию на себя: клумбы, заваленные снегом, отросшие живые изгороди и груши, высокие груши, кору которых попортили острые зубы зайцев. Каменные дорожки, тоже под снегом, вели к серому зданию, оплетённому дикой виноградной лозой. Она закрывала собой длинные окна и несколько балкончиков, свисала с них, как борода. Рядышком, из-за угла, выглядывала большая оранжерея — в неё, видимо, не раз и не два запускали камнями, так как местами стекло потрескалось, а кое-где и вовсе зияли большие дыры и провалы. Серый особняк постарел, стал дряхлым, покинутым, разбитым — никто о нём не заботился уже больше двадцати лет. Юлиус смотрел на свой бывший дом и с ностальгией провёл ладонью по коре самой старой груши, которая отбрасывала тень на кованые скамейки и декоративный фонтан с русалкой, державшей лиру в тонких руках. Кора под его пальцами была шершавой, грубой, и он вспоминал, как несколько раз взбирался на эту грушу в детстве, обдирал коленки и руки, добираясь до самой вершины, а потом долго сидел на крепком суку, представляя, что вот-вот улетел бы из дома подальше, нашёл бы себя и больше никогда не вернулся... Ями заметил его промедление и торкнул его в спину пальцем: «Мы тут вечность стоять будем или как?» Юлиус опомнился и коротко кивнул ему, отстраняясь от знакомой груши, проследив за парой взволнованных воробьёв, которые с чириканьем полетели прятаться под крышей. Видимо, там они устроили свой птичий особняк. Где-то громко заржала лошадь. Не Брэнди. Юлиус насторожился и решил обойти дом кругом, потому что ржание доносилось со стороны большой конюшни, где раньше стояли и лошади, и домашний экипаж, а теперь — лишь холодное воспоминание о былом. В чистом поле, встряхивая головой и маша длинным хвостом, бродила рыжая лошадь с белой проточиной на морде и розовым пятном на бархатных губах. Заметив людей, она подняла строгую голову и, поворочав ушами, двинулась к ним. Сначала шагом, затем — перейдя на галоп, навострив любопытно уши. Юлиус к тому времени успел окинуть быстрым взглядом каменную конюшню, крыша которой успела покрыться мхом и берёзовой порослью. Рыжая лошадь, похрустывая снегом, остановилась напротив них как вкопанная, раздув ноздри и слегка наклонив голову. Она стояла так, застыв на месте, несколько секунд, после чего всхрапнула и сделала ещё пару шагов к Юлиусу, который рассматривал её и невольно вспоминал сон — рыжий пегас, всадник на нём, открывавшееся забрало... Он протянул руку вперёд, а лошадь, молодая кобылка, обнюхав его ладонь, потянулась мордой к карманам его куртки в поисках сахара или сухарика, на худой конец. Она нагло защипнула его плечо, затем ткнулась носом в чёрный кулончик под одеждой, долго пыталась его нащупать, но, видимо, всё же потеряла к нему интерес, не нашла больше ничего ценного и стала с любопытством обнюхивать светлые волосы. Ями громко рассмеялся: «Похоже, всё-таки некоторые женщины тебя обожают». Юлиус растерянно улыбнулся, пытаясь отпихнуть массивную морду от себя, и у него это вышло спустя несколько неудачных попыток. Рыжая кобылка фыркнула, почти разочарованно, и вновь заржала, когда Брэнди с другой стороны отозвался таким же ржанием. Юлиус похлопал её по красивой гладкой шее с клеймом в форме солнца и отстранился. Он заметил на её спине простое бежевое седло пастуха с надёжной подпругой и ремнями, которые крепились на конкой груди. Уздечка тоже уже видала виды, немного растрёпанная на краях, со старыми пряжками. Что интересно, у неё — как факт — отсутствовал трензель. На седле были следы от порезов, огня и застывшие капли крови. Тем временем рыжая кобылка, наглея на глазах, решила полезть ещё и к Ями, но там она не получила ничего, кроме горького запаха табака и пива. — Откуда же ты здесь взялась? — спросил у неё Юлиус, получив в ответ очередное фырканье. — И где твой наездник? Не могла же ты одна сюда добраться при всей амуниции. — Из деревни она, я думаю, — протянул Ями, прислушиваясь, — может, всадник её того, — он выразительно провёл поперёк пальцев, — шею себе свернул. Или ему помогли свернуть шею. Ты глянь на её седло. Даже я бы заподозрил что-то неладное, а я в сёдлах не шарю. — Иногда жаль, что животные не могут говорить. — Юлиус присмотрелся к её седлу, к каплям крови на нём... Зато стремена блестели на солнце, будто их начистили совсем недавно. — Когда решим вопрос с особняком, найдём седока. — То есть мы будем искать труп, — подвёл итог Ями, — кто бы ещё за это заплатил... Они прошли между каменными арками, к парадному входу дома в два с половиной этажа, местами с зеленовато-голубыми стенами в просветах, куда не добиралась жадная лоза. Чирикали воробьи. Юлиус хотел было отпереть дверь ключом, но понял, что она уже давно была открыта: замок с магической уловкой вскрыли. Он легонько толкнул дверь, и та без скрипа отворилась. Весь большой зал изменился: картины — сняли, трофеи — сняли, даже шторы — и те сняли. Ковров не было, грязный деревянный пол скрипел под сапогами, разбитое зеркало валялось возле разинутых шкафов с когда-то дорогими наборами хрусталя и фарфора — дороже двух сотен юлов, намного дороже... Это была любимая коллекция отца. Юлиус набрал в грудь тяжёлого воздуха и, осматриваясь по сторонам, прислушивался к каждому вздоху бывшего родного дома. Скрип, скрип, скрип. Они шли по залу, в котором кто-то разбросал бутылки из-под пива, а осколки зеркала, как озёра на тёмной земле, отражали свет, еле-еле пробивавшийся из окон, затянутых виноградной лозой. Раньше по этому же залу ходили высокородные гости, друзья семьи, включая Скайхарт, они с восхищением замирали возле гигантского живого полотна, подаренного дальнему родственнику самой третьей королевой магов — на нём художник изобразил кораблекрушение; они обсуждали моду, хрусталь, шёлк, последние магические достижения за бокалами вина. Вино выбирал дедушка. Доставал старые пыльные бутылки из своего погребка и скупо хвалил каждую, а в ответ получал похвалы и одобрительные кивки. Юлиус ворочал головой и всё молчал, хмурился. Он, конечно, ожидал, что с особняком произойдёт нечто подобное, если за ним не приглядывать десятилетиями и не тратить на него бешеные средства... но он точно не представлял, насколько больно на это будет смотреть по возвращении. Юлиус остановился возле единственной картины, которую оставили на месте — семейная картина Новахроно: Юлиус, отец, мать и Эрик на материнских коленях. Он даже не узнал себя — все эти веснушки, которые почти полностью выцвели, преображали его, а вот Эрик в воспоминаниях оставался прежним: почти белые волосы, голубые глаза, улыбка с щербинкой между зубов, россыпи веснушек, ещё он был щуплым, с тонкой шеей, на которой висело золотое кольцо-талисман в форме дракона, пожиравшего свой хвост. Кольцо то он потерял где-то в траве, когда они вместе ускользнули от нянек — цепочка просто порвалась, зацепившись за ветку куста. Мать на него ругалась, но больше журила, конечно, Юлиуса: «Как ты мог этого не заметить? Ты представляешь, сколько лет этому кольцу? Новое такое мы нигде не купим. Я бы отправила вас искать его, но вы же ещё что-нибудь потеряете, тоже случайно, — вздохнув, она сжала запястье Юлиуса с часами. — Какими же глупыми вы бываете, о великая мана. Быть матерью — это испытание, моя мама была права... Если ещё что-нибудь такое случится, обещаю, я подготовлю тебе розги как старшему». Художник был так близок к реальности... Хельга Новахроно представала женщиной строгой, с угловатым лицом, её глаза, светло-голубые, смотрели прямо, но недоверчиво, будто видели во всём подвох; золотисто-русые волосы спадали с её плеч, напоминая жидкое золото; её улыбка такая же редкая, как и клочок облака в пустыне; под пухлой нижней губой стояла чёрная точка. Просто чёрная точка. Родинка, которой она очень гордилась, потому что та была прямым доказательством её долгой родословной. Юлиус, как заворожённый, перевёл взгляд на отца — тот, в отличие от матери, не улыбался, хотя обычно улыбка не сходила с его лица: «человек-улыбка», «парень-душа», «клоун» временами. Даже потеряв правый глаз, он не стал менее улыбчивым, в кругу семьи даже шутил. Только гости и посторонние видели в нём взрослого и серьёзного человека, который редко с ними соглашался. Тихая вина заскребла сердце Юлиуса, и он опустил взгляд на себя, который стоял между отцом и матерью, похожий на отца как две капли воды, если не считать чёрную повязку. Ями снова сжал его плечо, приблизившись, затем бросил свой комментарий: — Я б тебя здесь даже не узнал. — Заметив, что привлёк к себе внимание, он отстранился. — Во всяком случае не с первого раза. Не знал, кстати, что у тебя есть брат. Вы похожи. — Был, — поправил его Юлиус, — да, у меня был брат. — В смысле он умер? — Ями провёл пальцем по длинному порезу на картине. — Да, — Юлиус кивнул с полным безразличием. — Пойдём. — Не нравится мне эта перемена в тебе, — проворчал Ями, встав напротив Юлиуса. — Я просто не улыбаюсь, Ями, — он действительно не улыбался с тех пор, как они пересекли порог. Видимо, причины не было. Совсем. — Это не значит, что со мной что-то не так. Нам... давай уже закончим со всем и вернёмся в столицу, чтобы не застать её в огне. — Вряд ли какие-то безумцы-анархисты подпалят её за это время, — Ями недоверчиво прищурился, сделав ещё один шаг к нему. — Чую, с твоей семьёй случилось то ещё дерьмо. — Всё в порядке, — Юлиус поспешил отшатнуться от картины и, напрягая память, начать поиски потайного рычага, который показывал ему дедушка Эрнан. На тот случай, когда это будет необходимо, как он любил повторять. — В этот раз я тебе точно не верю, — Ями успел крепко перехватить его запястье. — Ями, — Юлиус остановился, тон его стал немного холоднее, но он не смог этого изменить. — В самом деле, это не лучшая тема для разговора. Во всяком случае не сейчас. Это неважно. Куда более важно, — он помолчал, — видишь тот книжный шкаф? — Ну? — Ями вздёрнул бровь. — Его не двигали, — Юлиус пошевелил запястьем, стараясь не смотреть в лицо Ями, который явно успел передумать тысячу и один способ вытянуть из него хотя бы ниточку информации. — Не мог бы ты меня отпустить, пожалуйста? — Не понял, а при чём здесь шкаф? — Ями ослабил хватку, бросив флегматичный взгляд на широкий книжный шкаф, который стоял возле камина. — Он волшебный или как? — Я покажу, — Юлиус расслабленно выдохнул, когда его окончательно отпустили. — Поблизости ведь никого нет? — Я бы сказал, если б кто-то был, — Ями в последний раз глянул на картину. — Да, раньше веснушек у тебя было порядочно. Сдержанно промолчав, Юлиус провёл ладонью по заплесневелым корешкам, расставленным в хаотичном порядке, без смысла, без определённой последовательности. Другим книгам повезло и того меньше: их выдранные сердца, когда-то белые, теперь превратились в чёрную сажу на декоративной бежевой плитке, покрытой сколами и трещинами. В разбитые окна залетал ветер с обречённым «у-у-у», будто кто-то дул в старые бутылки из-под вина; он приносил с собой мороз, ароматы спавшего зимнего сада и тихие возгласы клестов, прятавшихся в кронах деревьев. Особняк зарастал, менялся, дряхлел. Старая лепнина на стенах и потолке отслаивалась, местами покрылась налётом плесени, кое-где даже рос бледно-зелёных мох с оранжевыми усиками, осколки стекла, точно слёзы, расплескались возле другого книжного шкафа, поменьше и поскромнее первого, они хрустели под сапогами, точно первый снег — а вместе с ними хрустели и воспоминания, тревожно и быстро. Юлиус словно ступал по воробьиным косточкам каждый раз, когда память подсовывала ему под нос картинки былого: вон там раньше стоял диван, здесь были тома про ядовитые травы и грибы, вот тут лежал синий ковёр с красивым узором из кувшинок, дальше — часы, пуфики, картины, вазы, фарфор, керамика, серебро... Он невольно остановился, вытянув из строя книг подписанную родословную Востока, их собаки, с печатью, осторожно вздохнул, вернув её обратно, и приложил все свои силы, чтобы сдвинуть шкаф немного вбок. Ями ему помог. Спрятанная кнопка-рычаг показалась им на глаза: всего одно нажатие — и что-то вдруг ​заскрипело. Зашипело даже — как клубок гадюк. Морда камина разъехалась в стороны, явив большой люк с железным кольцом, тёмный металл запечатлел на себе древние письмена: «Спящие драконы хранят неприглядную истину, но ты не покупайся на блеск их золотой чешуи: алчным они принесут погибель, а чистых помыслами — обманут». Опилки света летали в воздухе вместе с пылью возрастом в пару десятилетий. Всё смердело сыростью. Ненасытная пасть времени грызла деревянную подгнившую балюстраду на лестнице, картуш на дальней стене, потемневший от грязи паркет, и только люк выглядел нетронутым... Юлиус, однако, не торопился его открывать: сначала порылся в сумке, выудил из неё маленький ключ и, проведя подушечками пальцев, отыскал древний замок, который поддался сразу, легко, без сопротивления. Он потянул за шершавое железное кольцо — и запечатанная пространственная магия, ослепительно-белая, загудела, открывая проход в иное место, не в погреб, не в катакомбы. Ями пару раз озадаченно моргнул, после чего выдохнул в своей манере: «Если эта дыра в полу не ведёт на курорт с выпивкой и горячими источниками, я буду разочарован». Камин начал осуждающе щёлкать. Так щёлкали старые часы с маятником в зале, где принимали гостей. Они голосили каждый час: час дня, два часа дня... шесть вечера... полночь... четыре утра... Теперь же вместо них остались лишь воспоминания и светлое пятно на стене. Таких светлых пятен в особняке было достаточно. Вместо дивана в настоящей каминной — пятно, вместо кресел, кофейных столиков, дорогой кофемолки — пятна, даже вместо ковров — сплошные пятна. Портал гудел, переливался, растянувшись на всю окружность люка. — И многие знают, что у вас тут грёбаный портал в доме? — Ями озадаченно провёл по горлу. — На данный момент — только ты, — Юлиус считал щелчки. Стены на него давили. — Какая честь, — Ями усмехнулся, топчась на бежевой плитке. — Как вообще эта хреновина работает? Как обычная пространственная магия? Сюрпризов на другой стороне не будет? — Просто доверься мне, — Юлиус, поборов себя, мягко перехватил Ями под руку и потянул за собой. — Эти чары не причинят вреда ни мне, ни тебе. Шёл восьмой щелчок, когда он удостоился долгого молчаливого взгляда тёмно-серых глаз, а где-то на двенадцатом они, помедлив, сделали почти синхронный шаг вперёд, когда портал поглотил их и загремел громче. Остальные восемнадцать щелчков увязли в хвойном шёпоте и в шуме воды... Юлиус открыл глаза, без удивления обнаружив, что вокруг больше не было ни лепнины, ни плитки, ни каменных колонн, ни самого особняка с конюшней, с оранжереей и грушевым садом — его заменила зелёная поляна. Здесь никогда не пропадал аромат кедра, здесь шумел водопад, а вдалеке синели зубцы гор, которые врезались в пушистые облака. В центре, на пологом холме, возвышался полукруг каменной стены: «Комната памяти... со времён Хин» — и надписи, высеченные на ней, заиграли золотым, как если бы это был один большой гримуар. Её окружали кедры, которые перешёптывались с водопадом, с шипением бросавшимся с огромного обрыва. Шелестела совершенно летняя трава. Покачивали головами васильки и алые, точно кровь, маки. Напротив стены рос мраморный резервуар с розовой водой, в его нишах стояли нетронутые серебряные кубки. Ничего не изменилось. Столько лет прошло, а это место, оторванное от королевства Клевер, даже ни капли не потускнело. Юлиус опомнился, когда понял, что до сих пор крепко сжимал руку Ями, который не торопился его от себя отцеплять — только осматривался по сторонам и щурил глаза от яркого света. — Ну, на курорт это не похоже, — Ями внимательно смотрел на надписи, пробегавшие по стене. — Горячих источников я не вижу, выпивки тоже... Напомни, что мы здесь забыли? Что ещё за «комната памяти» такая? — Как бы объяснить, — Юлиус сдержал кашель, отцепляясь от его руки. — Это комната, где хранятся все воспоминания семьи Новахроно, вернее сказать, всех магов времени из моего рода. Каждый из них оставлял что-то после себя потомкам, и я рассчитываю узнать немного об одной вещи. Уверен, кто-то когда-то с ней пересекался, пусть и много веков назад. — М-м-м, — многозначительно промычал Ями, сорвав мак, — всё равно я не догоняю. Если здесь нет флакона с лекарством, какого хрена мы здесь вообще забыли? — Было бы всё так просто, — Юлиус приблизился к мраморному резервуару с розовой водой, от которой пахло розами, взвесил в руках серебряный кубок и наполнил его до краёв, проговорив уже тише: — Если я не найду манускрипт здесь... — Ты что, собираешься пить эту розовую дрянь? — Ями кивнул на кубок. — Собираюсь, — Юлиус моргнул, поболтав кубок в руках, — иначе ничего не сработает, — он поймал на себе скептичный взгляд. — Я поясню. С помощью этой воды... скажем, снимаются все мыслимые ограничения. Обычно, чтобы проникнуть в чужие воспоминания, нужно избавиться от барьеров внутри себя — это... какую бы аналогию привести... — К чёрту аналогии, — Ями прищурился. — Это ведь связано с магией, так? Ты ж сам говорил, что тебе нельзя ей пользоваться. — Это риск, — Юлиус глядел на воду, в которой отражалось розовое солнце. Он на самом деле не представлял, насколько сильно подобная выходка отразилась бы на его теле. Бродить по чужим воспоминаниям было сложным занятием и без болезни, а теперь... — Я так понимаю, ты в тупике, — подметил Ями, вглядываясь в его лицо, — ну что ж, флаг тебе в руки. Только не вздумай тут окочуриться. Как-то мне не улыбается потом тебя отсюда полуживого вытаскивать. — Я надеюсь, ничего плохого со мной не случится, — Юлиус пригубил кубок. Он и забыл, что розовая вода на вкус напоминала горький лимонад с привкусом роз, тоже искрившаяся, с газами. С каждым новым коротким глотком что-то внутри него расслаблялось и тянулось, в груди было легко, лёгкие будто бы успокоились, и кашель перестал раздражать горло. По всему телу побежали мурашки. По ногам, по рукам, бокам, затылку и даже между пальцами... Под внимательным взглядом Ями Юлиус приблизился к полукруглой стене, на ходу освободившись от кулона, который сдерживал его магию, и гримуар без обложки торжественно напомнил о себе, шелестя покорно страницами почти над самым ухом. Он спрятал кулон в карман, а сам, зажмурившись, контролируя каждый вдох, приложил ладонь к холодному шершавому камню. «Память?» — прогудело в его голове. «Спящие драконы — их цена была слишком велика, они лишили нас и луны, и солнца, оставив умирать в темноте и неведении». Стена содрогнулась под его пальцами, и слова забегали по ней быстрее, одни исчезали, другие вновь появлялись, голоса из прошлого сливались в единый гам, они перебивали друг друга, давили на лоб и переносицу, напоминали о себе: «Наша память — твоя память. Наша боль — твоя боль». Юлиус провёл ладонью правее, обжигая ладони о строки, и вскоре вместо темноты его встретил солнечный день и знакомый оклик: «Юль, ты спишь?..» Тридцать два года назад...