Прыгай

Моменты радости просочились сквозь мои пальцы. Я бы отдал тысячу жизней, тысячу заклинаний, если бы только мог вернуться обратно, в тот горький и солёный май. (Запись из дневника, без даты.)

— Юль, ты что, спишь? — голос Эрика пробился сквозь майскую дрёму. — Сегодня ведь большой праздник, как ты можешь в такое время спа-а-ать? — он сладко зевнул. — Хезер обидится! И я обижусь! И все-все обидятся, потому что ты пропустишь целый день рождения! Ну, Юль, просыпайся! — Напомни, когда же это на меня обижалась Хезер в последний раз? — сонно протянул Юлиус, потирая закрывавшиеся глаза. Пригретый солнцем, он бы подремал ещё недолго, всего десять минут, не больше, вдыхая ароматы весны. — Я такого не припоминаю, Эрик, причём совершенно. Ко всему прочему, я для неё приготовил подарок, который ей точно понравится. Всего-то нужно было подойти к этому с фантазией... — О да, видел я твой подарок, — Эрик прислонялся к груше, обёрнутой в белую цветочную шаль. Каждый цветок — это дыхание мая, его песня, его жизнь, струившаяся вместе с ветром и водой, шелестевшая в молодых листьях, и вокруг каждого дерева в саду жужжал целый пчелиный оркестр. — Скажи, кому может понравиться какой-то камень? Даже не драгоценный. В нём ведь нет ничего особенного или восхитительного. Тебе лишь бы с магией побаловаться, вот и всё, а это, братик, называется фа-на-тиз-мом. — Ты просто плохо знаешь Хезер, — Юлиус поёрзал на ветке, вытащив из кармана круглый кусочек янтаря с застывшей в нём синей букашкой-стрекозой. Шершавая кора под его штанами шуршала, цеплялась за ткань, оставляла следы, но он не обращал на это никакого внимания. — Это, в действительности, очень простой фокус. Для этого всего-то нужна смола и стрекоза-проволочка, коих летает вокруг предостаточно. Если ускорить время и делать это до тех пор, пока смола не свернётся... — Зану-у-уда, — Эрик протянул, сорвав белый цветочек с опущенной грушевой ветви. — Вот мой подарок ей точно понравится! Ей всегда нравились мои рисунки, — он порылся в своей синей кожаной сумочке и вытянул оттуда сложенную схему, развернул её и начал тыкать пальцами. — А этот рисунок ей понравится ещё больше, потому что по нему ей смогут сшить самое настоящее платье, очень красивое, очень пышное, очень... — Эрик, — Юлиус улыбнулся, — мне кажется, ты всё же переборщил с красным. — Красный — цвет перемен и страсти! Ничего ты не понимаешь, — насупился Эрик, складывая аляповатый рисунок обратно. — Не делать же его чёрным или каким-нибудь коричневым, как грязь. В красном она сможет выйти в люди. — Ну ладно, — пожал плечами Юлиус, идя на компромисс, — ты художник, ты так видишь. — Вот именно! — кивнул охотно Эрик. — И вообще, тебя мама зовёт, Юль, спускайся. — Мама? — Юлиус насторожился, мгновенно став серьёзным. Он теперь смотрел на их фамильный серый особняк, с тёмными большими окнами и арками, затем протяжно выдохнул, взглянув сквозь искусственный янтарь на солнце и спрятав его сразу в карман. — Ну не папа же! Он в своём кабинете, читает, как всегда, — Эрик приосанился, отстранившись от груши окончательно и стряхивая с коленок невидимую пыль. — Для тебя костюм привезли новый, братик. Такой тёмно-синий, похожий на мой, только в разы круче. Но я тебе всё равно не завидую, ни капли. Вообще, — он качнулся на каблуках, — у тебя костюмы всегда лучше, а на мне они болтаются как на скелете... — Потому что ты ещё растёшь, — Юлиус взъерошил жёсткие светлые волосы, которые иногда по утрам, сразу после ванны, не слушались даже расчёсок. — В моём возрасте и тебе все костюмы будут подходить. Если, конечно, ты не будешь слишком увлекаться сладким... — Будто я этого не понимаю, — Эрик надул щёки, — да и тебе ещё только восемь. Может, к пятнадцати ты станешь необъятной бочкой, как наш двоюродный брат Валент. Тебе же так нравится горячий шоколад — ты прямо меры не знаешь. — Вообще говоря, я всегда предпочитал какао... — Юлиус скосил взгляд на фонтан, в брызгах которого танцевала едва заметная радуга. — Да и мне не дадут растолстеть, дедушка не даст и тётя Айрис. Меня мама зовёт только из-за костюма? Не из-за моих... — Да, только из-за костюма, — кивнул быстро Эрик, разглядывая свои пальцы. На них остались чешуйки сухой старой коры, так что он стряхнул их. — Ты бы видел мамино платье! Ах, это просто... просто... это просто заглядение. Оно словно соткано из облака, такое пышное, мягкое, я даже смог потрогать — мама разрешила, — а само оно всё голубое-голубое, подстать её глазам... — он начинал разгоняться, и Юлиус вновь прикрыл глаза, уперев подбородок в толстую надёжную ветку и свесив вниз одну ногу. Эрик тараторил, его голос сливался с майским шумом, дополнял его, и от этого на душе становилось спокойнее. — Ты меня вообще слушаешь? — Конечно, ты говорил что-то про юбки, — Юлиус с усмешкой провёл ладонью по грубой коре с засечками: своей магией времени, когда та поддавалась, он то старил её до сухости, то омолаживал до свежей зелени, и груша неодобрительно на него роптала, шелестела сотнями зелёных чешуек и покачивала кистями с пробившимися на них белыми цветами. — Не могу поверить, что мой костюм уже готов. Неужели его в самом деле сшили? По моим расчётам, на это должна была уйти минимум, м... неделя... Всё-таки в наш заказ входили ещё и туфли, а это дело медленное и кропотливое — столько мороки, должно быть, с подошвами и самой кожей, шнурками... — Да ну? — Эрик заправил за уши отросшие белёсые пряди, в корни которых въелась необъяснимая серая седина. Его усмешка напоминала оскал мудрого хорька, и Юлиус невольно начал пересматривать своё ощущение времени: может, он заснул две недели назад, а проснулся только сейчас?.. — Ты просто недооцениваешь старую Исидору. Она с твоими туфлями на раз-два разобралась! Это её сыновья любят резину тянуть, а она ого-го какая мастерица! — Эрик сцепил руки и покачался на каблуках своих нарядных туфель, кожаных, с заметным язычком и узорами. В светло-сером костюмчике в полоску он напоминал гнома-банкира, не хватало только делового саквояжа и горячих акций, а на груди его — вместо кольца-талисмана, давно утерянного в бурьяне — висел кулон в форме полумесяца, всё на серебряной цепочке с маленькими-маленькими звеньями. — Исидора ведь с обувью работает с... с... я не помню, — озадаченно нахмурился он. — Если я правильно помню, а я помню правильно... — Юлиус начал сползать со своего насиженного тёплого местечка, на которое скатывались солнечные капли, тёплые, терпкие. — «Истон и сыновья» существуют... Они уже были известны при нашем прадедушке, а значит, это ещё пару десятков лет, может быть, даже век-другой, и это выходит... — он тоже нахмурился, пока Эрик выжидательно поджал губы, ожидая его ответа. — Больше четырёх поколений. Не времена первых королей магов, конечно, но близко к этому... — Четыре?.. — Эрик озадаченно наморщил лоб. — Это много или мало? — Ну, — Юлиус быстро соскользнул на землю: вниз по веткам, по крепкому стволу. — Считай, тридцать умножаешь на четыре — и получаешь число, это просто, — он дёрнул подскочившие штаны за ткань на коленках и поправил белую рубаху, которая после частых стирок начинала медленно садиться, уже теснила в груди и в плечах. — Точно, ты же ещё не знаешь, что значит «умножать». — Нет! Знаю! — Эрик заупрямился, а в его голубых глазах были искорки смеха. — Я слышал, как учитель тебе всё объяснял! — А ты в очередной раз сбежал от нянек, — Юлиус потрепал его по мягким волосам, и Эрик недовольно зафыркал, пытаясь отстраниться. — Я бы на твоём месте не торопился взрослеть, Эрик, всё-таки у тебя столько сейчас свободного времени — гуляй не хочу, а лекции нашего господина Базилика ты всегда успеешь послушать. Только не забывай, что линейки у него длинные, а учебники толстые... — Он господин Базиль, а не Базилик, — Эрик отскочил в сторону, пытаясь снова привести растрёпанные волосы в относительный порядок. — Может быть, он и строгий, зато какие картины рисует, ты бы видел! Я вот жду не дождусь, когда он мне покажет, как правильно рисовать акварелью — это же... — он отпрыгнул в сторону от мохнатого шмеля с немым ужасом, затем вздохнул, вновь возвращаясь к нити разговора. — Это настоящее искусство. — Лучше бы он уроки рисования вёл, чем пытался вложить мне в голову познания в астрономии, — Юлиус присел на нагретый бортик фонтана, зачерпнув холодной воды в ладонь. — По-моему, это совершенно бессмысленное занятие. — Вот потеряешься однажды в море, и будешь его благодарить, — Эрик назидательно воздел указательный палец к небу. — Господин Базиль никогда не станет учить тебя какой-нибудь ерунде, у него есть про... программа, я сам видел. — Лучше бы он больше рассказывал о теории магии и вообще о магии в целом, — пожаловался Юлиус, вздыхая и выпуская воду обратно в фонтан, где поблёскивали золотые монетки-юлы. — Я бы, может быть, послушал о Звёздном королевстве и о том, насколько их магия отличается от нашей, я бы хотел узнать больше!.. А господин Базилик мне с серьёзным видом вещает о том, что нужно делать, если моя дама вдруг потеряет туфельку на балу... Это же смешно. — У тебя же будет когда-нибудь дама, — захихикал Эрик, — не обвенчаешься же ты с магией, правда? Хотя, зная тебя... — Господин Базилик никогда не говорит о своей родине, — заметил Юлиус, пропустив мимо ушей шпильку. — Я, конечно, знаю, что у него была там... крайне неприятная история, но разве это повод постоянно избегать тему звёздных заклинателей? — он вздохнул, поднимаясь с бортика фонтана и в последний раз оглядев гордую русалку из камня. — В любом случае однажды я побываю в Звёздном королевстве. Уж очень хочется посмотреть на их фестиваль «Кометы и падающие звёзды»... — Юль, ты размечтался, — Эрик ухватил его за рукав, но сильно тянуть не стал. — Пойдём уже, иначе мама тебя точно отругает, ты ведь проспал целый обед! А у нас, между прочим, гостья, госпожа Камилла. Не знаю, зачем она приехала к нам сегодня, но, думаю, это важно. — Уже в третий раз она приезжает, когда я либо на занятиях, либо в саду, — Юлиус кинул тоскливый взгляд на грушу, источавшую майский дух, сорвал один белый цветочек с её ветви и заложил его в почти белые волосы Эрика. — Она в последнее время зачастила приезжать к нам. Может, действительно что-то случилось. Хезер ведь не с ней, да? — Нет, конечно, — Эрик не стал убирать цветок из волос, только фыркнул и настойчивее потянул брата за собой. — Стала бы она приводить к нам именинницу, Юль, ну сам подумай. Они ещё к празднику, наверное, готовятся... — Брось, Эрик, они к празднику готовятся за месяц до самого праздника, — Юлиус шагал вперёд, пару раз зевнув. Их фамильный особняк разбухал тёмной тучей на фоне синего-синего неба. — Впрочем, да, госпожа Камилла всегда приезжает к нам одна, даже не по случаю торжества... — Я вот обожаю их праздники, — начал тараторить Эрик, — у них постоянно что-то происходит, ещё какие платья там показываются! Просто чудеса!.. В прошлом году, например, у госпожи Малы была такая роскошная юбка с рюшами, чёрная с алыми маками... такая красота... — Поменьше восхищения, Эрик, — Юлиус поравнялся с ним, и Эрик только тогда высвободил его рукав. — Скажи, госпожа Камилла не рассказывала ничего о... ну, о новых типах заклинаний, которые она изучала? Я бы послушал о её магии звука, если честно, такая уникальная способность. Представляешь, она может разорвать барабанные перепонки всего одним щелчком и... — Я крайне-крайне сомневаюсь, что она пожелает с тобой об этом заговорить, — Эрик тяжело вздохнул, когда они вышли на каменную тропинку, которая вела через сад и грушевые кущи к парадному входу в особняк. — Мне кажется, — он почти прошептал, — ты ей не нравишься, вот чувство у меня такое... — Почему же? — Юлиус приветливо улыбнулся садовнице в соломенной шляпке, которая подравнивала куст персиковых роз, клацая лезвиями больших ножниц. Она выглядела совсем сонной — протирала иногда глаза, двигалась заторможенно, и даже улыбка её казалась совсем увядшей, ноябрьской. — Не знаю, просто видел, как она на тебя постоянно смотрит, — Эрик легко пожал плечами, срывая ещё травинку на ходу. — Так, будто ты чёртик какой-то, а не человек. Возле стеклянной оранжереи облагораживали древний виноградник другие садовники, которых Юлиус тоже всё никак не мог запомнить; вернее, память подсказывала ему, что тот, высокий, загорелый, с забавными чёрными усиками под носом, звался Патриком, а второй, гордо носивший брошку в форме жёлтой бабочки на груди — Кристианом, но вот всё остальное не задерживалось в его голове. Ни их характеры, ни их привычки, ни манеры. Это было равносильно тому, чтобы запоминать, какие ножи предназначались для мяса, какие — для рыбы, какие вилки нужны для десертов, а какие — нет, и ложки — столовые, чайные, барные, десертные... Тёмно-красная крыша каменной конюшни по-шпионски выглядывала из-за фасада угрюмого особняка, весело горела рыжим костром. Выдавалась и длинная пристройка, тоже из камня, с вымощенной гравием площадкой перед ней, где Гвен, конюшая, суетилась вокруг лучшего дедушкиного скакуна, вороного, как ночь, со звездой во лбу и чёрным клеймом на крупе. Клеймо обозначало конный завод имени Казимира III Парагон на севере королевства, у самых его границ. Жеребца звали Тритоном. Статный и настолько высокий, что, чтобы добраться до его холки, требовался табурет. На ногах у него были белые асимметричные носочки — на левой задней и на правой передней. В тёмно-карих глазах его постоянно жил азартный огонёк. Тритон не давался никому: ни отцу, ни матери, ни даже тёте Айрис, хотя та легко находила общий язык с животными. Он целиком и полностью принадлежал дедушке и признавал только его. Гвен скрупулезно проверяла его новые подковы, чистила крючком сами копыта, часто кивала, а после, собрав все инструменты и кивнув в последний раз, исчезла за большой дверью конюшни. Юлиус заметил дедушку сразу, издалека, ещё до того как они вышли на молоденькую липовую аллею, высаженную три года назад. Тот, забрав тяжёлое седло с деревянной перекладины, начал седлать Тритона, отвлёкшись лишь на задорный крик Эрика, простодушно махавшего ему рукой: «Дедуль! Я его нашёл! Он снова на груше был!» «Тогда подойдите оба сюда», — бросили им в ответ тоном, который не выражал ни радости, ни разочарования. Солнце пекло в затылок, кузнечики стрекотали в подстриженном газоне с брызгами золотых одуванчиков на нём, деревенские ласточки, с алым горлышком, носились в воздухе с писком, выискивая место для гнезда. Май-непоседа пробегался по окрестностям, размахивая весенними знамёнами перед июнем... Это был особый месяц. Юлиус вдохнул раскалённый воздух всей грудью, больше не наслаждаясь пряным ароматом цветов, и натянул на раскрасневшееся от лёгкого загара лицо улыбку, которой его учили с пелёнок — учтивой, едва заметной, почти безразличной. Он будто надел маску. Эрик же припустил вперёд, звонко посмеиваясь и с осторожностью обходя Тритона, подозрительно щурившего глаза. Дедушка, затянувший надёжно подпругу, перевёл взгляд прямо на них. Его фиолетовые ледяные глаза смотрели строго, оценивали каждую застёгнутую на белой рубахе пуговицу, воротник, волосы, находившиеся в беспорядке из-за ветра... Его же свежий верховой наряд олицетворял идеал от мысов до приглаженных седых волос, окроплённых прежним тёмно-шоколадным цветом. Совершенный наездник с гордым подбородком. Тёмно-коричневый фрак, синий платок на шее, бежевые штаны с высокой посадкой, железные пуговицы, чёрные высокие сапоги, шпоры, высекавшие звёздочки при ходьбе... Дедушка никогда не выходил из своего образа, чистого и выбеленного до скрипа: его никто никогда не заставал в мятой майке с жирными следами, в гардеробе у него не было даже старых рубах или вытертых штанов. Он наконец нахмурил свои густые брови, которые, казалось, нависали на глаза подобно серым скалам, но не сказал пока ни слова, только раздувая по старинной привычке ноздри прямого длинного носа, тоже словно бы высеченного из камня. Тонкие, как розовые ниточки, губы не выражали ровным счётом ничего. Это лицо, строгое и гранитно-непроницаемое, помнили многие рыцари-чародеи из Стеклянных облаков... Юлиус снова попытался пригладить непослушные волосы, но те не поддавались. Бесполезно. Ворох золотистой соломы было уже никак не исправить. Пока Эрик решил поковырять коробку с инструментами, он выдержал тяжёлый взгляд дедушки, бывшего капитана Стеклянных Облаков, на что тот удовлетворённо хмыкнул, поправив зелёный вальтрап под седлом. — Выглядишь неряшливо, внук, — сделал замечание дедушка Эрнан, хлопая Тритона по выразительной мощной шее. — Иногда я начинаю сомневаться в твоей разумности, ведь подобное поведение не соответствует нашей родословной. Если бы ты был рождён в семье древолазов или макак, которые и рады прыгать по лианам, я бы и слова не сказал, но мы с тобой являемся прямыми родственниками, что пятнает твою репутацию, оставляя пятна и на моей, — он начал проверять все ремешки на чёрной уздечке. — Надеюсь, со временем к тебе придёт осознание твоего собственного достоинства... но сейчас не об этом. Завтра мы с тобой отправляемся к Птичьему холму. — Почему к Птичьему холму? А меня с собой возьмёте? — встрял Эрик, вращая в руках старый пыльный скребок. К Тритону он не подходил ближе чем на пару шагов. — Я бы поехал на своей парази... в смысле Фриде, я вам ничуть мешать не буду, правда. Возьмёте? — К сожалению, это невозможно, — дедушка Эрнан проверял седельные сумки, тоже застёгивал их на замки, оценивал стремена. — Природа твоей магии не позволит тебе участвовать в нашем небольшом действе, к тому же тебе только шесть. — Юлиус только на два года старше, это нечестно, — Эрик возмущённо надулся, как маленький лягушонок. — Дедуль, ну пожалуйста, я вам ничего не испорчу, я хочу посмотреть на этот Птичий холм. — Нет, — обрубил все его надежды дедушка Эрнан. — У тебя и без того будут индивидуальные тренировки с Хельгой, она научит тебя всему, что знает сама, а у Юлиуса есть проблема, не забывай об этом, внук. — Это всё равно нечестно, — буркнул Эрик, возвращая скребок обратно в коробку. — Я слышал... — хотел начать Юлиус, но дедушка его опередил, жестом заставив закрыть рот. — Это часть моей тренировки, верно? — всё-таки не выдержав, спросил он, на что получил в ответ сдержанный кивок, когда Тритон захрустел кусочком сахара. — Внук, — дедушка элегантно для своего возраста взобрался в седло, — если твоему отцу уже лучше, скажи, что я буду ждать его на торжестве, если нет — что ж, придётся Альберту потерпеть мою компанию, — он поправил жёсткую гриву Тритона. — Да, и можешь сообщить Хельге, что я тоже могу задержаться. И последнее, — дедушка снова смерил его колючим взглядом, — веди себя прилично, а не так, как это было в прошлом году. — Да, — Эрик пихнул его в бок, — ты разоблачил простого фокусника. — Но он ведь даже не пользовался магией, — Юлиус недоуменно на него глянул, — разве не за магию родители Хезер тогда платили?.. — В любом случае, — дедушка Эрнан пришпорил Тритона, — увидимся на торжестве. Тритон двинулся гордой рысью к выходу из имения: он проносился мимо виноградника, мимо груш, мимо садовников, которые умело работали с зеленью, как трудолюбивые муравьи. Чёрная шерсть переливалась серебром на солнце, цокали копыта по каменной дорожке, с пастбища подавали голоса другие лошади, тоже северо-клеверские верховые, бурые, вороные, гнедые. Вскоре тёмный силуэт растворился в пихтах и елях, которые покачивали своими пушистыми ветвями от касаний слабого тёплого ветра. Юлиус проводил его взглядом. Он долго гонял в голове всё, что ему когда-то рассказывали про Птичий холм, но находил мельчайшие пылинки — и только. «Птичий холм? — это говорил Матиз, столичный мальчишка-хулиган с вечно всклокоченными чёрными волосами, который закидал разок особняк семьи Рэв тухлыми яйцами. — Гм, да, опасное место, туда лучше не совать нос лишний раз. Вон, моему другу оторвало обе руки, когда он попытался туда попасть...» — «Ага-ага, — эти слова уже принадлежали Исоре, безродной девчонке с большим носом. — У меня есть знакомый, который знал одну женщину, чей сын...» — «Боги, Исора, — захихикала Маргарет, девчонка постарше и с повязкой на лбу, — ты так всегда говоришь, когда ни черта не знаешь. Нет, слушай сюда, — она начала взмахивать длинными изящными руками, такими впору было играть на пианино. — Птичий холм — это место действительно проклятое, его, говорят, демоны оберегают. Если хочешь помереть, можешь туда сходить, впрочем, скучать не будем». Тот разговор сопровождался чавканьем: вся компания сидела на траве, пожёвывая ещё зелёные яблоки, пока их не погнали взашей из парка. Эрик ткнул пальцем в его бок, обращая на себя внимание. Он хмурил светлые брови и дулся, вновь дёргая за рукав чужой белой рубашки, на которой остались грязные следы — прощальный подарок от груши. Юлиус с усмешкой взъерошил его волосы, опять обращая внимание на странную седину, беспокоившую их мать уже второй год. «Ему всего лишь шесть, — восклицала она, — а у него уже появились седые волоски! Это же немыслимо! Может, это проявление болезни?» Лекари, к которым таскали Эрика, качали головами и пожимали плечами — с таким они раньше не встречались, но «состояние стабильное, вы зря волнуетесь, может быть, с возрастом это пройдёт». Столичная больница появлялась в их жизни порой чересчур часто, пропитанная спиртом, маслами, зельями, мазями. Светлые стены, строгие взгляды, стерильные улыбки. Это был целый медицинский храм: великое множество палат, залов ожидания, даже операционных и коридоров, лабиринтами разбегавшихся в разные стороны. Украшения отсутствовали здесь от слова совсем — не было ни цветов, ни картин, их заменяли скамейки и правила, схемы и стенды со статьями, написанными уверенной врачебной рукой — неразборчивым почерком... За высоким окном солнечной столовой появилось лицо тёти Айрис, потягивавшей что-то из гранёного стакана. Она вскинула чёрные брови, заметив их на площадке перед конюшней, первым делом погрозила пальцем и показала жестом, чтобы они присоединились к ним в доме. Юлиус вздохнул, потоптался на месте, замерев всего на миг: в такую жару он бы лучше вышел к реке или — ещё лучше — встретился бы с компанией своих ровесников в Травяном Вале. Они бы отправились на поле или в лес — искать ягоды. Взяли бы деревянные корзинки, походили кругом, а потом бы стали драться на палках — как рыцари из далёкого прошлого. Эрик потянул за рукав сильнее, вырывая его из грёз в то же мгновение. — Я с тобой поеду, — Эрик заглянул ему в глаза, — вдруг что-то случится? Я же не беспомощный малыш, я уже могу защитить и тебя, и дедушку — всех. — Спасибо, защитник, — Юлиус улыбнулся ему, — но мы справимся. Раз дедушка сказал, что тебе нельзя — значит, тебе нельзя. Можешь, конечно, поговорить с тётей, она всё-таки может повлиять на его решение, но я сильно сомневаюсь, что она согласится. — Ну вот, — Эрик опустил голову, и белый грушевый цветок упал вниз. — Тогда ты мне расскажешь, что там было, Юль? Принеси пёрышки, если там действительно много птиц, ладно? — он отпустил рукав. — Пообещай. — Хорошо, Эрик, хорошо, — закивал Юлиус, — теперь пойдём, иначе, чувствую, мама накажет не только меня, но и тебя заодно. — Мама ругает обычно только тебя, — Эрик потопал следом за ним, когда они скользнули в тени под арками особняка. — Не зли её, Юль, у неё сегодня с самого утра скверное настроение. Наверное, не с той ноги встала. — Наверное. — Юлиус снова набирал в грудь побольше воздуха, как перед нырком. Николас, дворецкий с рыжими бакенбардами, почтительно склонил голову, когда они проникли в фамильные чертоги через парадный вход: их приветствовала старинная хрустальная люстра, подаренная покойной бабушке; длинная лестница вела на второй этаж, на балкончики с розовой разросшейся петунией, в углах стояли шкафчики с хрусталём и фарфором и бежевые новые кушетки, привезённые из столицы. В зеркалах отражались тёмные буковые двери; одни скрывали за собой проход в восточное крыло с большой гостиной и залом с ещё большим количеством диванов, кресел, столов, шкафов, коллекционных наборов сервизов и посуды в целом, книг, сувениров... за другими был путь в западное крыло — столовая, кухня, материнский будуар. Эрик притих, когда совсем рядом загромыхали возмущения, буря с голосом Хельги Новахроно. Юлиус уже оттуда чувствовал запах оладьев и кленового сиропа, свежей земляники и горстей крупной голубики. Слуги кругом ходили на носочках. Они протирали пыль щётками, мыли полы, чистили окна и зеркала, в то время как ключница Адель, женщина сорока с лишним лет, следила за процессом; на поясе у неё висела связка ключей. Адель то возникала из ниоткуда, то пропадала, делая замечания и, как коршун, зорко следя за тем, чтобы ни одного грязного следа не осталось во владениях гордой семьи Новахроно. Большие окна между кухней и столовой, сквозь которые солнечный свет мазал паркет, выходили на отрывок чистого поля-пастбища с редкими яблонями, кора которых страдала от крепких лошадиных зубов. Больше всех грызла одинокие деревья Фрида, пони Эрика. Её сам Эрик переносил с трудом, едва ли не ненавидел всей душой, повторяя из раза в раз, что лучше бы они завели маленького котёнка, чем огромную тяжёлую тушу, которая злобно щёлкала зубами первое время и вечно лягалась. Несмотря на все сопротивления и заламывания рук, дедушка Эрнан учил его верховой езде почти с самых пелёнок, с четырёх лет. В пять он уже неплохо держался в седле, лишь пару раз свалившись на землю и отделавшись синяками. В том же возрасте ему начали перед сном зачитывать сказания из прошлых веков: о подвиге первого короля магов и о страшных эльфах, которые терроризировали земли королевства Клевер, об огромном демоне, чьи кости ныне грызло солнце в Забытых землях... Юлиус знал каждую историю, пусть и пропустил мимо ушей большую их часть. Куда интереснее для него было подглядывать за тренировками матери на большой арене, плотно прилегавшей к особняку (пожелание супруги прадеда). Тайком, пока его не хватились няньки, задремавшие над пазлами. Он следил за движениями, за золотом в воздухе, за тем, как магия облачала в доспехи свою носительницу, как шелестел многостраничный гримуар... Эрик на цыпочках приблизился к двери в столовую и приоткрыл её почти бесшумно, когда оттуда вылетел спор матери и тёти Айрис. — Ему уже восемь лет, а ответственности в нём никакой! — всплёскивала руками Хельга Новахроно, их мать. — Вот скажи, неужели и у твоих дочерей в головах творилось такое же безобразие? — Мои дочери были теми ещё оторвами в детстве, твой Юлиус ещё паинька по сравнению с ними, — отвечала ей тётя Айрис, и Юлиус краем глаза выглянул в приоткрытую щёлочку, откуда открывался вид на настоящий тёмно-бордовый камин. Тётя Айрис переставляла маленькие фигурки в форме пятнистых собак-далматинов. — Ты можешь себе представить детей, чья магия проявилась в четыре? Стихийная магия? Или магия, которой подвластно давление, например? — перечисляла она, снова сдвинув фарфоровую собачку к длинной восковой свече в маленькой посудинке. — Обе мои девочки унаследовали магию моего муженька, а он был приближённым к бывшему капитану Стальных грифов, должна заметить. Магия давления, Хельга... Скажем, ты бы точно не хотела, чтобы у тебя появился ребёнок, который может совершенно случайно убить кошку, чтобы та лопнула как воздушный шарик. Я видела подобное. Зрелище не для слабонервных. — Айрис, я всё равно не могу понять, — продолжала мама, стоя возле стола, где уже были пустые тарелки и остатки от оладьев и ягод, — в его возрасте я уже давно знала своё место, и мне не приходилось о нём напоминать ежедневно. В восемь лет я знала, что стану капитаном отряда рыцарей-чародеев, не только тренировалась, но и вникала во все нюансы жизни в высшем обществе. Он же... он... — Но это ведь ты, Хельга, — пожала плечами тётя Айрис. — Он не твоя копия. — Да, но он ведь мой ребёнок, он должен был унаследовать хоть что-то от меня, — мама взяла чашку, сделала глоток из неё. — Но Юлиус, кажется, совершенно ничего не понимает, он тянется к грязи с самого детства. — А Эрик твой, скажешь, не тянется? — парировала тётя Айрис, наконец обернувшись назад, мельком она скосила глаз на приоткрытую дверь и улыбнулась чуть заметно. — Всем детям нужно общение, Хельга, от этого никуда не деться. В округе, кроме Хезер, есть только деревенские ребята — и всё. Вы же не можете Юлиусу рот завязать и к цепи приковать, чтобы он не общался с людьми низкого происхождения. С Эриком будет такая же история, вот увидишь. — По большей части это Юлиус его подначивает знакомиться со всякой чернью, — тяжело вздохнула мама, снова делая глоток из чашки, — неужели так сложно понять, что дети свинопасов им не ровня? С ними ведь совершенно не о чем поговорить! — Если выбирать между свинопасами и пустотой, я выберу свинопасов, — подметила Айрис. Юлиус слушал бы дальше этот бессмысленный разговор, которые так любила устраивать его мама, но Эрик, не особо заботясь о скрытности, громко чихнул. Их услышали. Тётя Айрис с деланной строгостью поцокала языком: «Вот так шпионы, на службу вас точно не возьмут», — а затем мягко улыбнулась, будто собственным детям. Она накрутила тёмно-красную прядку на палец — снова покрасилась, оставив чёрными одни корни. Её фиолетовые глаза не напоминали айсберги или холодный сумеречный пурпур, наоборот, им хотелось верить, даже когда в них зарождалась жгучая пурга: в такие моменты её и без того незаметная улыбка ломалась, и высокий голос снижался на несколько тонов. Но сегодня в них не пробуждалась неистовая метель — только смешинки. Начищенные лакированные носки её тёмно-коричневых сапог для езды отражали блики, когда на них попадала световая пыль. «Эрик», — Юлиус вздохнул и прошёл в столовую без скрипа, повинно склонив голову, когда в ушах зазвенела знакомая ласковая интонация матери, которая всегда означала её недовольство: «Мы знаем, что вы там, выходите». Эрик спрятался за его спиной, почесав кончик носа и шепнув коротко: «Прости». Вся столовая, розовато-бежевая, пропиталась солнцем, вобрала в себя его лучи, нагрелась. На большом столе стояла ваза с фруктами: яблоками, грушами, даже мандаринами, к ней прилегали блюдца с душистой земляникой, голубикой, а между возвышались стеклянные сосуды с кленовым сиропом и баночки с апельсиновым джемом, чайник и чашечки, нарезанный белый хлеб... Госпожа Камилла всё это время сидела тихо и незаметно, допивая свою порцию чая, закусывая её кусочком тоста и горстью голубики. Хельга Новахроно, мама, на её фоне напоминала фитиль бомбы, которая не взрывалась лишь потому, что фитиль ещё не зажгли зажигалкой. Она казалась кусочком весеннего неба в этом торжественном платье кремово-голубого тона, с белыми кружевами на рукавах и вокруг горловины. Тонкую талию её подчёркивал вшитый корсет. Обручально кольцо, с гравировкой «навечно», переливалось на свету, а синяя лента с серебряным медальоном подчёркивала изящную длинную шею; если бы не гримуар и несколько золотых цилиндров на поясе, на улице её могли бы спутать с обычной роскошной аристократкой, с ними же, с гримуаром и цилиндрами, перед лицом общества, как нерушимый обелиск, возвышался нынешний капитан Стальных Грифов, сверкая непокорными голубыми глазами и гордо вздымая точёный подбородок. За окнами мелькнула конюшая Гвен, вооружённая длинным чёрным кнутом; она несколько раз сдула вишнёво-розовую чёлку, которая спадала на её узкий лоб, щекотала красные от духоты щёки. Заметив её, табун припустил к самым воротам, живее всех скакала чубарая Фрида. Сунув руки в карманы, Юлиус нервно сжал кусочек янтаря. Эрик опять затаил дыхание. Он любовался тонкой работой портных, кружевами и кроем, мастерством, пока мама поправляла подкрученные на концах волосы, переливавшиеся латунью от бережных прикосновений озорного солнца. Юлиус, поддерживая аристократическую улыбку, предпочитал рассматривать багровый диван в углу, вазу с алыми розами, камин с коваными зубьями... но только не встречаться взглядами с «Золотым тайфуном» или «Дьяволом из Сонны». С камина, как свидетели в суде, за ними наблюдали пятнистые собачки, утка, дикая лошадь, вставшая на дыбы, выше торчали оленьи рога. Тикали фамильные часы, повидавшие не одно поколение магов времени, не раз они звали к обеду и провожали перед сном. Так-так, бом — два часа дня ровно. Подобрав со стола свежий выпуск «Столичного вестника», тётя Айрис поправила неровно обрезанные пряди, находившиеся в полнейшем хаосе, словно её стригли ножницами для бумаги. Она подхватила ещё одну чашечку, долила в неё остывшего чая и сделала пару глотков, вчитываясь в строки. Её длинная тень падала на комплект рыцарских доспехов, с забралом, перчатками и узорами на нагруднике — цветочными, как дань уважения угасшей побочной ветви семьи Аурум, владевшей растительной магией. Орхидеи. Мама сложила руки на груди, смотрела прямо, без материнской мягкости, звучно постукивая каблуком туфельки по паркету. Ожидала ответа. Эрик всё-таки выступил немного вперёд, зацепившись мизинцем за мизинец Юлиуса, и открыто улыбнулся, демонстрируя щербинку между передними молочными зубами. Мама это заметила, поджала губы, вот-вот фитиль мог бы вспыхнуть, но его вовремя погасили. Госпожа Камилла, всё это время следившая за немой сценой поверх чайной чашки, впилась тяжёлым взглядом в обоих наследников семьи Новахроно, затем тихо вздохнула и обратила своё внимание на поле с пасшимся там тёмным табуном. В её бледно-зелёных глазах была дымка. — Я нашёл его, — улыбнулся Эрик, продолжая придерживать Юлиуса за мизинец, — он снова был на груше. Мам, ты только сильно не ругайся, ну нравится ему та груша, ну проспал он чуть-чуть, это ведь не страшно, да? Если будешь ругаться, ругай и меня, я... — И что же вы забыли на груше, молодой человек? — поинтересовалась Айрис, давая знак маме, чтобы та помолчала ненадолго. — Разве у вас не было никакого важного занятия этим утром? Например, учёба, практика, ваша любимая астрономия. М? — Как бы сказать... м... сегодня я слегка увлёкся и перевыполнил план, так что учитель отпустил меня на весь оставшийся день, это было... в одиннадцать сорок пять, — Юлиус не стал врать, ведь его действительно освободили от занятий. — М, у нас в новом поколении, значит, появился ещё один вундеркинд, — Айрис потёрла уродливый, плохо заживший шрам у виска. — Дед твой в восемь тоже теорию зубрил только так, будто книгами питался. Наверное, все маги времени с чудиной, — она опустила тяжёлую ладонь на корешок своего бледно-синего гримуара с трёхлистным клевером, хранившего в себе десятки, а может быть, даже сотни заклинаний льда. — Но теория тебя, голубчик, от наших тренировок не спасёт, я тебе спуску не дам. — Тёть, а я тоже буду тренироваться? — влез Эрик, немного склонив голову. — Если только твоя матушка когда-нибудь соизволит мне довериться, малыш, — рассмеялась Айрис, пока мама хмурила латунные брови. — Своё золотко она от души вряд ли оторвёт, хотя, с другой стороны, кто сможет тренировать тебя лучше, чем «Золотой тайфун» собственной персоной, — она едва не отвесила шуточный поклон. — А вот старший твой брат — тяжёлый случай, как ни посмотри. Тут нужен особый подход. — Прошу, Айрис, не продолжай эту нелепую традицию с прозвищами, — фыркнула мама, взглянув мельком на своё обручальное кольцо. — Их раздают направо и налево люди низкого происхождения, которые только и могут, что картофель высаживать. — А я думал, что это звучит круто, — Эрик сжал мизинец Юлиуса, когда тот кусал губу, вспомнив про Птичий холм. — Тайфун же — это красиво и страшно одновременно. — Иногда даже у черни бывает хорошее воображение, признай, Хельга, — улыбнулась тётя Айрис, перелистывая статью за статьёй. — Ты же не будешь отрицать, что Аш из Южного Краса не был заурядным писакой? Сколько поэм он написал, которые до сих пор проходят в университете, напомни? Штук двести? — Триста сорок восемь, — подала голос госпожа Камилла. — Вот, — тётя Айрис встряхнула газету, прищурившись, — его читают даже в Звёздном королевстве, а ты и без меня знаешь, какая у них там цензура на зарубежные работы... но мы же начали не с того, не так ли? — она остановилась на мгновение. — Мальчик мой, Юлиус, солнце ты моё ненаглядное, ты не забыл, зачем тебя сюда позвали? — За... костюмом? — Юлиус виновато улыбнулся. — Я в самом деле о нём забыл, мама. — То есть ты собирался явиться к Хезер в таком позорном виде? — спросила с деланной мягкой интонацией мама, оправив кружево на рукаве, и госпожа Камилла едва заметно усмехнулась в чашку. — Вся твоя рубаха в груше и траве, а волосы, бог ты мой, в них будто свили гнездо вороны. Ты себя видел в зеркале, замарашка? Восемь лет, не могу поверить, целых восемь лет... — Я бы сменил одежду, — Юлиус запнулся, почувствовав на себе пустой взгляд госпожи Камиллы, затем попытался торопливо пригладить волосы, но ничего не вышло. — А волосы у меня, наверное, всегда такие... возможно... может быть... — Юль, — шепнул Эрик, — на голове у тебя и правда гнездо. — Боже правый, Юлиус, иногда мне кажется, что в твоей голове не водится ни одной здравой мысли, — тяжело вздохнула мама. — И всё-таки ты пошел не в меня, как ни посмотри. Точная копия отца, — она прошлась вокруг дивана, сняла с вешалки тёмно-синий пиджак, точно такие же тёмно-синие штаны, галстук-платочек белого цвета, туфли из мягкой тёмно-коричневой кожи, тоже с узорами, как и у Эрика. — Примерь, мне нужно посмотреть, как он сидит на тебе. Всё должно подойти. Мы ведь уже в пятый раз снимали все мерки. Не затяни ничего и не испорть — иначе нам придётся за всё доплачивать. — Я буду осторожен, — Юлиус быстро кивнул, когда ему передали в руки одежду, а на улице Гвен затянула тихую крестьянскую песню. Он улыбнулся настолько искренне, насколько мог, хотя сам костюм не вызвал у него никаких тёплых чувств: рассчитанный на высший свет, он стеснит тело, сдавит грудь и плечи, ведь его шили не для бега и удобства, а для чужих оценивающих взглядов, чтобы пустить пыль в глаза. — А если я... — Нет. Поторапливайся, — мама взглянула на часы, прислонившиеся к стене: маятник качался туда-сюда, стрелки показывали уже пятнадцать минут третьего. — Да, мама, — бросил напоследок Юлиус, когда Эрик хотел последовать хвостиком за ним, но тётя Айрис его мигом одёрнула: «А вам, молодой человек, следовало бы повторить, какими ложками предназначено есть десерты». Эрик, разочарованно вздохнув, остался в столовой. Юлиус вышел в коридор, заскочил в одну из уборных на первом этаже и уже там, в комнате, подёрнутой солнечным светом и пропитавшейся запахом травяного мыла, стал поспешно натягивать на свою белую рубашку тёмно-синий пиджак, затем взялся за штаны, а на шею кое-как повязал белый галстук-платочек. Туфли, к его удивлению, почти не сдавливали широкие ступни, однако он всё равно не смог удержаться и ускорил для них время, всего на годик: они стали ещё мягче и даже не развалились, как это случилось с прошлыми... Зеркало улыбалось. В нём отражалась старая ширма с белыми журавлями, вёдра, рукомойник, вешалки с махровыми полотенцами, корзина для грязного белья, серые стены, гравюры и маленькое круглое окошечко, совсем недавно протёртое. Юлиус застегнул все железные пуговицы, кое-как оправил волосы и осмотрел себя критично: всё тот же Юлиус Новахроно, восьми лет от роду, блондин с лиловыми отцовскими глазами, веснушками-кляксами на щеках и носу и вполне отдохнувшим видом. Только древесная стружка осталась под рубашкой, щекоча кожу. Обновлённый, он, переложив подарок из кармана в карман и бросив грязную одежду в корзину, вернулся в столовую. Госпожа Камилла уже стояла возле окна. Сзади она казалась хрупкой, как фарфоровая кукла, разодетая в кремово-оранжевое платье-амазонку. Волосы её напоминали открытый костёр: на затылке синяя заколка придерживала аккуратный пучок, а остальные пряди спадали лавовыми потоками на спину и широкие плечи. Как клеймо, на её ладонях чернели две шестнадцатых ноты, как символ её семьи — почти вымершего рода Фонэма. Мама возилась с Эриком, который с задорным смехом обратил один из её цилиндров на поясе в жидкое золото и теперь придавал ему разные формы: звёзды, круги, ключи, квадраты, солнце... и та довольно наблюдала за каждым его превращением, одобрительно кивая и поощряя каждый его шаг. Тётя Айрис, подцепив пару ягод голубики, вскоре заметила Юлиуса и улыбнулась ему. Сложенная газета уже делила место на красном узорчатом табурете с другими выпусками. — Другое дело, молодой человек, совершенно другое, — закивала она с одобрением, почти промурлыкала, как довольная тигрица. — В костюме, конечно, кто угодно будет выглядеть солидно, даже бездомный, но тебе он действительно к лицу, племянничек: хоть прямо сейчас на дипломатическую миссию отправляй. Если бы только и в голове у тебя были не сплошные облака и справочники... Всё-таки люди — это люди, а не ходячие гримуары, — она улыбнулась ещё шире. — А так — завидный жених, нечего сказать. — Да, сидит славно, — отозвалась госпожа Камилла, отвернувшись от окна. У неё были совершенно пустые зелёные глаза, такие, будто она давно утонула, а теперь её вытянули из трясины, почистили и поставили перед остальными, вдохнув в неё жизнь. — Думаю, она будет рада тебя увидеть в столь приятном костюме... — она вздохнула и заговорила цитатой: — «Но где же ветер? Где же перемены? Неужто мы застряли все в одной секунде, с застывшим словом на устах, в одном моменте, который так скоропостижно погибает, даря нам горечь плесени и сладость древесины? Однажды, после пробуждения, очнёмся мы от этой мимолётной грёзы, где грех и страсть, где доброта и злоба едины были, бескрылые создания, без перьев и надежды на полёт, вверх взмоют, оставив и дворцы, и экипажи в покое — на небе будут строить города, вы только крылья дайте, крылья!..» — Это цитата из... — заметив терпеливое ожидание в тусклой болотной зелени, Юлиус смутился и неуверенно покосился на тётю Айрис, которая еле заметно пожала плечами. Эрик тоже отвлёкся от своей лепки из золота, навострив уши. — Простите, я не уверен. — Пелагий Десятый, его повесть о потерянном моменте, — пояснила госпожа Камилла с каким-то еле заметным раздражением. — У него есть множество замечательных работ, которые, к сожалению, никто не желает проходить — вместо него изучают совершенно бездарных поэтов и писак, не заслуживших столько внимания к своим персонам. — Пелагий Десятый действительно не так известен как, к примеру, Ингрид Белая, — решила вставить свой юл тётя Айрис, — но ведь не популярность определяет истинный успех, — она вздёрнула бровь, перебирая пальцами секущиеся кончики. — Не так ли? — Безусловно, — снисходительно кивнула госпожа Камилла. — Я думаю, так обстоят дела и с магией: хрупкие ростки легко затоптать, зато сорняки лезут даже из-под камней и выживают. Многие таланты остаются незамеченными, если судьба не одарила их плодородной почвой, связями и положением. Всё-таки, согласитесь, те, у кого родословная подписана голубыми чернилами, всегда получают больше внимания и признания, чем те, кто живёт подобно призракам и эху из прошлого... не в упрёк, конечно, вашей семье — я всегда уважала род Новахроно, — она начала неуютно мять в руках ткань своей юбки, опустив глаза вниз, будто бы рассматривала блюда на столе. — Магия золота — это прекрасный дар, очень заметный. С магией времени, конечно, дела обстоят немного сложнее, но я предполагаю, что Юлиус сможет её укротить... — С золотом проблем точно не возникнет, — самодовольно высказалась мама, погладив по макушке Эрика, который, довольно улыбнувшись, без усилий вернул цилиндру первоначальный вид. — Камилла, у Хезер ещё не проявился как следует дар? Всё-таки это её восьмой день рождения. В это время способности детей крепнут. — Мы ещё ждём, — на губах госпожи Камиллы заиграла призрачная улыбка. — Расстраиваться ещё слишком рано, — напомнила о себе тётя Айрис, одёргивая свою домашнюю синюю рубаху с золотыми рыбками. — Говорят, даже третью королеву магов считали безнадёжной по крайней мере до тринадцати лет. Когда дети уже вовсю пользовались мелкими заклинаниями, которые могли сотворить без помощи гримуаров, она могла наколдовать лишь маленький осколок стекла, а у будущих целителей всё ещё сложнее. Её способности — это пламя, Камилла, оно вспыхнет, когда придёт его время, это вещь крайне чувствительная и непредсказуемая... — она жестом поманила к себе Юлиуса и протянула ему свои часы на цепочке, когда госпожа Камилла скептично подняла бровь. — Племянничек, напомни, когда твоя магия начала шалить? — Я... — Юлиус задумался, подсчитывая время, — в первый раз я смог колдовать в... мне было шесть лет, два месяца, четыре дня и... двадцать минут восьмого, — он сжимал часы в руках. — Но разве это может кому-то помочь, тётя? — Может, — кивнула она, взлохмачивая его жёсткие, только-только приглаженные волосы, — а теперь, племянничек, давай-ка, наколдуй так, чтобы часы остановились полностью. — А... хорошо... — от внимательного взгляда Камиллы у Юлиуса дрогнули пальцы, но он попытался сосредоточиться и призвать свою магию, чтобы скомандовать стрелкам остановиться. Вдох, медленный выдох. Но часы как шли, так и продолжали идти. — Не думаю, что сейчас у меня что-то выйдет. — Как часто такое случается? — флегматично спросила тётя Айрис, забирая часы обратно. — Тётя, ну... — он взглянул на госпожу Камиллу, — постоянно. — Вот, — кивнула удовлетворённо она, — видишь, Камилла, даже у тех, у кого магия проявилась сильнее, она может пропадать переодически. Ваша Хезер ведь может время от времени, например, залечить маленькую ранку или порез от бумаги, да? — Да, — Камилла убрала волосы с плеч, взглянув на новый выпуск газеты, — она может. — В таком случае просто прояви терпение, — тётя Айрис ткнула в сторону газеты, — и меньше читай рубрику про одарённых детишек, они там все сплошь мошенники и хвастуны, которые никогда не станут настоящими рыцарями-чародеями, знаем уже таких. — А я научился колдовать в... — Эрик приблизился к столу и стащил с неё мягкую булочку, — в четыре. Я тогда так маму удивил, я хорошо помню! — он откусил кусочек, подумал немного, взял вторую и сунул её в руки Юлиуса, который слишком сосредоточился на своём ощущении магии — его способности снова бунтовали, не поддавались. — В четыре я смог слепить из золотого кольца шарик, а потом кубик, а потом, потом... — Да, ты меня удивил, свет мой, — мама смягчила свою резкую холодную улыбку, — то, что ты унаследовал мою магию, было настоящим чудом, ещё и проявилась она так ярко, что никаких вопросов у меня не осталось. Тебя ждёт большое будущее, ведь магия золота всегда высоко ценилась среди рыцарей-чародеев, — она вздохнула, когда Юлиус, пробовавший на зуб ещё тёплую булочку, ушёл глубоко в себя. — С должным вниманием ты тоже сможешь стать капитаном отряда, а дальше... — Мам, но я не хочу быть рыцарем-чародеем, — пикнул Эрик. — Я буду... — Нет-нет, — остановила его мама, — ты точно будешь рыцарем-чародеем, и даже не думай о другом — дороги черни и мелких аристократов не для тебя. Ты пойдёшь по моим стопам, свет мой, и добьёшься многого. Ты же хочешь, чтобы я тобой гордилась? — Да, но ты бы гордилась мной, даже если бы я стал... известным портным? Я бы создал большое-большое ателье и придумывал бы всякие платья, которые могла бы носить даже королева, — Эрик мечтательно прикрыл глаза, — и для тебя бы шил платья, и для Хезер тоже, для всех... — Ты ещё такой несмышлёный, — мама всё ещё улыбалась, — ну какой же из тебя портной? — она провела ладонью по его мягким волосам, стараясь лишний раз не смотреть на седину, а затем подозвала к себе и Юлиуса. — Будете у меня два рыцаря-чародея, прославитесь, и ваши имена будут греметь по всей столице. Эрик и Юлиус Новахроно. — Мир и согласие, — усмехнулась тётя Айрис, — прекрасно, когда дети раскрываются при нас. Новые поколения и новые дороги, только куда они их заведут... — Да, верно, это замечательно, — кисло улыбнулась госпожа Камилла. — К сожалению, магия Хезер всё никак не может пробудиться, в отличие от её ровесников, даже когда казалось, что вот-вот может произойти чудо... Возможно, после этого дня рождения что-то может в корне измениться, но это лишь наши надежды, ничего более, — она поправила свою строгую амазонку. — В любом случае мы будем ждать вас у нас в особняке. Уверена, многим гостям придутся по вкусу наши развлечения, только прошу, не подпускайте Юлиуса к фокусникам и циркачам, — госпожа Камилла издала скупой смешок. — Мне пора откланяться, Хельга, Айрис. Было приятно с вами побеседовать, увидимся во время торжества. Госпожа Камилла быстрым шагом направилась к выходу, щёлкая высокими каблуками, и в столовой, до сих пор светлой и тёплой, стало ещё тише. Мама выпустила Эрика и Юлиуса из своих показательных объятий и хмыкнула, дав сигнал слугам. Суетились уборщицы. Мелькали серебряные подносы, кувшины, блюдца. Со стола исчезали вазы с фруктами, едва заметные крошки, баночки с джемом и сосуды с кленовым сиропом... Тётя Айрис прислонилась к стене, вытаскивая из кармана старую металлическую зажигалку, пощёлкала ей, подумала немного и бросила несколько выпусков «Столичного вестника» прямо в жерло камина, порвав пару из них на части. Там же оказались и сухие берёзовые дрова. Юлиус, стоявший рядом, следил сначала за искрой, затем — за молодым весёлым огоньком, который вцепился своими алыми резцами в древесину, превращая статьи о происшествиях в столице и очередные уступки во внешней политике в пепельную бахрому. Дым уходил в дымоход, улетал вверх — и тепло грело подставленные ладони, пока Эрик молчал и впервые за долгое время над чем-то задумался, как над мозаикой в своё время. Мама, в последний раз оценив тёмно-синий новый костюм, опустилась за стол, на котором установили хрустальную конфетницу с карамельками и сосульками. Больше всего было грильяжа в синих обёртках под названием «Буревестник». Почувствовавший немного свободы и съев булочку, Юлиус стащил конфетку и приблизился к окну. Там, снаружи, у конюшни, госпожа Камилла вскочила на свою каурую кобылу по кличке Маргаритка так легко, словно за спиной у неё выросли крылья, и исчезла в лесной полосе, за газоном и грушами. От неё не осталось ни следа, как от призрака, расплавленного майским солнцем, лишь в свежих воспоминаниях до сих пор стоял её образ и пустые болотные глаза. — Единственная дочь — и такие проблемы, — мама покачала головой, смотря на часы. — Магия — дама крайне капризная и непредсказуемая, — пожала плечами тётя Айрис, тронув шрам у виска, — она способна как удивлять, так и разочаровывать, особенно на первых порах. Хотя действительно странно, что у их Хезер до сих пор не проявился элемент. Обычно у будущих лекарей с этим не возникает трудностей... — Тётя, — дожевав грильяж, подал голос Юлиус, — но не всегда же у магии есть стандартный природный элемент. Может быть, у Хезер его вовсе нет или он отличается от всего, что нам известно сейчас? — Какой у тебя длинный нос, племянничек, — усмехнулась тётя Айрис, назидательно щёлкнув его по кончику носа. — Но в любом случае говорить об этом пока рано. Она ещё проявит себя со временем. Что же до тебя... напомни-ка, о чём ты сейчас должен думать в первую очередь? — О собственном контроле магии, — потирая нос, ответил Юлиус, — и только о контроле магии. — Иначе что? — продолжала тётя Айрис, не стирая усмешки с лица. — Иначе я провалюсь с треском на экзамене через семь лет... — он продолжал повторять то, что ему твердили со всех сторон, и вздыхал. — Но, тётя, мне ведь не помогают обычные тренировки, мы уже пытались, и ничего никогда не выходило. — Поэтому мы с твоим дедом придумали для тебя целый план, — тётя Айрис поправила платочек-галстук у него на шее, заметив, что такой ответ Юлиуса никак не устроил. — Наберись терпения, племянничек. Скоро всё тайное станет явным. — Мама, — Эрик тоже полез в конфетницу, достал оттуда горсть фруктовых сосулек и опустился на стул, болтая ногами, — а когда мы поедем в город? Там ведь сейчас, наверное, так красиво, всё украшено... И выставки повсюду, как в прошлом году, а может, даже лучше!.. — После дня рождения Хезер, свет мой, — мама тоже перевела взгляд на камин. Юлиус тоже тайно ждал праздника. Ежегодно, в конце мая, столица оживала: приезжали художники-передвижники, на площадях разворачивались палатки, где либо готовили еду, либо ковали, либо и вовсе раздавали распустившиеся лапки фиолетовой и белой сирени — в честь Дня цветения, когда сады и парки уже стояли все нарядные, в своих весенних сарафанах. От рассвета и до самого заката пели канарейки и заморские пересмешники, которых завезли в королевство пару веков назад, проводились конкурсы — в основном танцевальные: люди в обуви с металлическими набойками выходили на площадку и вместе плясали, выбивая ритмы из деревянных платформ под рукоплескания зрителей; выпускники филармонии также устраивали свои традиционные гуляния, вооружённые трубами, кларнетами, гитарами... Юлиус помнил флаги, развешанные на каменных зданиях в два-три этажа, между которыми по улицам проезжали всадники — сами в доспехах, их лошади — тоже, но больше его интересовали показательные выступления рыцарей-чародеев в самом центре столицы. Они творили чудеса. Их магия струилась в воздухе: от огненных вспышек в небе до ледяных осколков, преломлявших свет и создававших радугу вокруг сцены... И каждый раз было что-то новое. В пряной столовой появилась служанка, чёрные кудри её доходили до хрупких плеч, а всё лицо покрывал смелый загар. Она потупила тёмно-карие, почти чёрные, глазки и быстро поклонилась, комкая в руках верёвочку со старым медальоном — потёртым и со странным узором. — Господин Юлиус, ваш отец зовёт вас к себе, — она ещё раз склонила голову, спрятав в длинный растянутый рукав медальончик. — Прошу прощения за вмешательство. — Ступай, — отпустила его мама. — Только напомни своему непутёвому отцу, что у него вообще-то есть семья, а не только книги. Иногда мне кажется, он забывает об этом. — А мне можно? — Эрик хотел подорваться с места. — Нет, — мама устало вздохнула. Юлиус мерил шагами просторный коридор: паркет под его ногами был чистым, мелкая ёлочка вела к парадной лестнице. На перилах лежала книжка — роман о призраке из Кассиопеи, изданный в Звёздном королевстве огромным тиражом. Это был прорыв. Бестселлер. Его копии распространялись в других странах под шумок — сатира, ирония, антиутопия и расследование, но на первом плане, конечно, стояла любовная линия между детективом по имени Брайт и её спутником, робким парнем с большим сердцем, который мог пожертвовать всем ради общего мира и блага. Тот, конечно, по понятным причинам, принадлежал к касте звёздных заклинателей с длинной и известной родословной, а Брайт — для контраста — раньше работала швеёй, пока не поняла, что её магия, никчёмная для производства, могла бы хорошо пригодиться для слежки... Юлиус невольно взял книгу в руки — тонкая, всего около двух сотен страниц. Видимо, отец снова забыл, куда положил то, что читал. Такое с ним бывало частенько после потери глаза. Медово-приторный аромат розовых петуний, высовывавшихся из больших глиняных горшков, перебивал все остальные запахи — и тянуло от цветов грядущим летом, а лучи, проникавшие в особняк через цветной витраж, пачкали ступени и ковры своими синими и фиолетовыми чернилами. Неся книжку под мышкой, Юлиус вёл свободной ладонью по перилам, считая секунды, пока не взобрался на второй этаж, где на выставленном с чердака столике стояли пёстрые орхидеи и ещё книги, скомканные страницы, пустые баночки, тюбики, пара сломанных перьев... Отец забывал собственные записи в разных местах. Их находили по всему особняку: на столике возле керамической ванны, в другой раз — в кресле у камина, ещё раньше — в конюшне, рядом со стойлом пепельно-серой кобылы по кличке Ронда... Черновики с подписями карандашом стали местной достопримечательностью. Юлиус подобрал пару листов, лежавших между горшками, пробежался глазами по строкам: «Джо... — он вспомнил, что в одном черновике уже видел это имя, — всегда ненавидел, когда его тыкали носом в его долги. Он, сын известного аристократа из семьи Белых Роз, не мог себе позволить поддаваться на вечные подначки, но изо дня в день он срывался. Пил, кричал на свою жену и маленькую дочку, когда чувствовал, что все юлы, которые ему достались в наследство от отца, исчезали каждый день, и вскоре все его запасы окончились бы совершенно, оставив его банкротом...» На другой стороне не было ничего, кроме посредственных каракуль. Широкий тёмный коридор второго этажа напоминал тропинку в мрачном еловом лесу, будто это был кусочек непроглядной ночи среди сахарно-белого дня. Его пол покрывали ковры, на стенах висели редкие островные пейзажи и зеркала, дополнявшие бежевые стены. От количества дверей с обеих сторон разбегались глаза. Спальни, гостевая, игровая, трофейная, библиотека... В три года Юлиус верил, что в этой части особняка жили привидения. Дверь за дверью, дверь за дверью — мелькала тонкая резьба по дереву. Чем ближе становился кабинет отца, тем отчётливее слышалось размытое «бу-бу-бу», а затем смешки и короткие фразы, не имевшие никакого значения. Юлиус приблизился к двери, осторожно в неё постучал. Всё стихло. «Войдите», — легко вылетело из комнаты, и он сжал в руках книгу и найденные черновики, которые отец, вероятно, решил не искать либо забыл об их существовании. В кабинете горела пара керосиновых ламп, а свет с улицы никак не мог пробиться сквозь завешанный тюль синего цвета; напротив входа темнел угловатый массивный стол из красного дерева. Пахло дорогим табаком. Отец, дымивший резной старинной трубкой, ходил из стороны в сторону, в другой руке держа книгу. «Ещё один роман», — догадался Юлиус, сам же прокашлялся и постучал по стене, привлекая к себе внимание. Отец, обернувшись, выдохнул кольцо дыма, прочистил горло и улыбнулся — будто в раздумьях: заговорить или вернуться к белым страницам. При тусклом свете его волосы казались темнее обычного, как выцветший золотой амулет, лежавший под дождём, затем втоптанный в грязь, провалявшийся в пыли тысячу лет. В его тёмно-фиолетовых глазах, затуманенных идеями, проскользнуло короткое удивление, после чего он снова вернул взгляд на книгу, усаживаясь на бархатный стул, придвинутый к столу, и сжал между зубами курительную трубку, на которой мастер изобразил соколов. — А вот и ты, Юлиус, славно, славно, — протянул отец, Флорентин Новахроно, отложил на мгновение трубку, приложил к носу платок и громко в него чихнул. Он поморщился, вновь закурив. — Не пугайся, я звал тебя не из-за того, что ты где-то провинился, нет. Скажи, как ты себя чувствуешь сегодня? Ничего не болит? — Нет, не болит, — Юлиус положил на стол черновики с романом и заложил руки за спину. — Хм, это хороший знак, должно быть, — отец выдохнул дым, которым провоняла вся комната. — Сегодня как раз пришло письмо от господина Жака с результатом твоего осмотра две недели назад, — он начал издалека, как начинал всегда. — По его словам, ты здоров, как бык, а все головные боли можно списать на бурно развивающуюся магию. Я, правда, больше склоняюсь к хронической мигрени, но я не врач, так что зарекаться не стану... — отец нахмурился, кое-как приглаживая светлые жёсткие волосы. — Дедушка собирается тебя взять на Птичий холм, да? Он мне говорил. — Да, Птичий холм... — Юлиус стоял посреди угрюмого кабинета, пытаясь различить название книги в холёных отцовских руках. — Мы о нём практически не говорили. Что он из себя представляет? — он посмотрел на портрет своей покойной ныне бабушки — с кроткой улыбкой и тёплыми карими глазами. — Магическая зона, — снова чихнув, отец начал покачиваться на стуле. — Там невообразимое скопление маны для такой маленькой области. Опасное место. Многие оттуда не возвращались, поэтому Птичий холм обозначили запретной территорией, — он затянулся. — Когда мне было столько же, сколько и тебе, мы с твоим дедушкой тоже там тренировались, потому что, помню, моя магия сбоила, прямо как у тебя. — И тебе помогло, отец? — Юлиус разглядывал лежавший на столе гримуар пространственной магии. — Частично, — отец потёр уголки глаз. — Сбои случались реже, но только к пятнадцати годам всё встало на свои места и появилась стабильность, которой в детстве не было. — Значит, я увижу магическую зону? — Юлиус невольно затаил дыхание. — Мне казалось, что только рыцари-чародеи могут проникнуть в запретные зоны с разрешения короля магов, а дедушка... — он наконец рассмотрел обложку отцовской книги: «Бродячий пёс и королева фей». — У него есть такое разрешение? — Как у бывшего капитана Стеклянных облаков, у него оно действительно есть, — отец не скрыл своей улыбки. — Всё-таки за прошедшие годы он добился весьма прочной репутации... Я бы даже сказал, если кому-то и доверяет наш нынешний король магов, так это твоему дедушке, Юлиус. Так что будь спокоен, он знает, что делает. Хотя когда я там был... скажем, я едва смог унести ноги, — он рассмеялся. — Но я ведь не маг времени, как вы оба, так что вам будет гораздо легче, я уверен. — Матиз... — Юлиус хотел вспомнить слова своего друга, но передумал и перефразировал мысль: — Я слышал, многие маги не могли даже попасть туда, как бы ни старались. Там есть своего рода... завеса, наверное, которая не пропускает никого. Либо калечит до неузнаваемости, — если бы у него был выбор, он бы непременно открыл форточку и раздвинул занавески. — Правда, у дедушки были заклинания, которые могли бы её прорвать... всё-таки он сильный маг времени... — Поэтому ваша задача значительно упрощается, не правда ли? — отец задумчиво взглянул на потолок. — Птичий холм на самом деле довольно интересное место... там всегда зима, я помню... — он начал перебирать страницы. — Будь там молодцом, дедушка тебя не отпустит, пока не добьётся результата, ты его знаешь. Только поосторожнее там, а то я едва не погиб тогда, когда заблудился в буране. Думал, на том и конец, моя песенка спета... Замёрз, как собака, испугался ещё сильнее, но выкарабкался. Ну и получил же я взбучку тогда — мол, «ушёл далеко, магией не пользовался, растерялся»... — Я буду осторожен, — кивнул Юлиус, только сейчас заметив печатную машинку за стопками справочников о птицах. — Отец, ты пойдёшь на день рождения? — Вряд ли, — улыбнулся отец, шмыгнув носом, — ещё заражу там всех подряд. У меня до сих пор температура выше нормы, я проверял. С другой стороны, я наконец-то смог найти время для своей книги... — он придвинул к себе печатную машинку. — Есть, однако, плюсы у этой заразы. Никаких заданий. — Я думал, мы пойдём всей семьёй, — Юлиус уже отчётливо чувствовал, как жёсткая ткань его костюма стесняла плечи. — Поверь мне, твоей мамы там будет более чем достаточно, — усмехнулся отец, продолжая курить трубку. — В любом случае ты там повеселись вместе с Хезер, и за Эриком не забывай приглядывать, всё-таки он твой младший брат, родная кровь, — он едва не упал со стула, когда снова чихнул. — Вот же холера... И последнее, пока я не забыл. Вот, возьми кольцо на тот случай, если срочно понадоблюсь. Но только на самый крайний случай. Надеюсь, оно тебе сегодня не пригодится... Ладно, всё, отпускаю со своим благословением. Если кто-то спросит — я болею, а маме скажи, что мне уже намного лучше. — Хорошо, — кивнул Юлиус, потоптался на месте, затем развернулся и покинул задымлённый кабинет, жадно глотая свежий воздух из коридора. Позади защёлкали кнопки печатной машинки. Юлиус коротко кивнул, закрыл за собой плотно дверь и двинулся обратно по коридору, вынув из кармана свой маленький подарок — синюю стрекозу в янтаре. Он повертел её в руках, критично осматривая каждую закруглённую грань, и в итоге вздохнул: «Надеюсь, ей понравится». Многие сегодня порадуют Хезер помпезными подарками: ожерельями, кольцами, может быть, книгами, статуэтками и дорогими часами — возможно. К имению Скайхарт слетятся многие аристократы со своими семьями, чтобы проявить добрую волю и укрепить узы, связывавшие их последние несколько лет. Юлиус за последний год подобрал одно-единственное слово, которое очень подходило для описания ужимок многих взрослых в золоте и серебре, с часами, стоившими примерно как несколько Травяных Валов вместе с церковью, мануфактурами, пекарнями, и словом этим было слово «показуха». Он не произносил его вслух, но всегда видел поддельные улыбки и сравнивал. Сравнивал уставших крестьян, конюхов, уборщиков, слуг, даже дворецкого с рыжими бакенбардами, с их господами — и видел в них больше правды, даже в заученных поклонах, потупленных взглядах и рубленой деревенской речи. За спиной остался дымный кабинет, за ним — и стол с орхидеями, и медовые петунии, и ступени, много ступеней, покрытых солнечной глазурью. Николас, дворецкий, переговаривался с Адель, ключницей, они о чём-то тихо спорили между собой: один говорил спокойно, заложив руки за спину, а вторая растерянно поднимала брови, чесала нос и часто кивала. Заметив, что были уже не одни, они замолчали и почти сразу разошлись в разные стороны. Юлиус же торопился вернуться обратно в столовую. Он приблизился к дверному проёму, услышав тихий разговор между Эриком и остальными в комнате: «В этот раз чтобы никто из вас даже и не думал ускользнуть из особняка, — после того, как госпожа Камилла уехала, мама начала говорить свободнее. — В прошлом году вы даже деревенских с собой притащили, какой был позор!» — «Ну, деревенские были во всяком случае весёлыми — циркачи, если ты помнишь, Хельга, они как раз и заменили сконфуженного фокусника, которого так просто разоблачил твой старший сын... — тётя Айрис посмеивалась, — можно сказать, циркачи и спасли тот вечер, хоть и пахло от них... мягко говоря, цирком, и карета их смотрелась очень комично рядом с нашим экипажем...» — «Это я всё придумал, — Эрик выпячивал грудь, — Юлиус тут ни при чём. Я просто подумал, что с теми людьми будет веселее». — «Ты постоянно его выгораживаешь, свет мой, — Хельга потрепала его по волосам, — всё-таки тебя ждёт светлое будущее, пусть до него тебе и придётся слегка огрубеть, повзрослеть и снять, наконец, розовые очки, которые на тебя так старательно пытается нацепить твой брат. Чернь не твои друзья, они тебе не ровня, запомни это раз и навсегда». Юлиус показался в столовой, будто ничего не услышал, сверяясь со старинными часами — было уже почти три часа, точнее говоря, без пяти минут. Тётя Айрис пихнула локтем маму, и обе они наконец обратили на него внимание. — Как здоровье твоего отца? — спросила чопорно мама. — Ему лучше? — Да, ему... можно сказать, лучше, — ответил Юлиус, вертя в руке коммуникационное колечко, чем привлёк внимание Эрика, который сделал пару шагов к нему, любопытно разглядывая украшение в его руках. — Но он всё равно с нами не поедет, верно? — Ещё чего, Юлиус, твой отец болен, пусть и не прикован к постели, — вздохнула мама, пока тётя Айрис принялась снова рассматривать статуэтки в форме собачек. — Ему может стать хуже в дороге или — что тоже вероятно — он заразит кого-нибудь на празднике. Ты же понимаешь, как это может отразиться на нашей репутации, верно? — Понимаю, — Юлиус опустил голову, — это было глупо. — Это папа тебе дал? — Эрик потянулся за кольцом. — А можно я его возьму? — Ты его можешь потерять, — Юлиус нацепил кольцо на средний палец, — оно велико даже мне, а у тебя с руки и вовсе сползёт. К тому же это только на крайний случай, так сказал отец. Его лишний раз... не следует беспокоить. — Так он даже кольцо коммуникационное тебе отдал? — криво усмехнулась мама. — Видимо, он рассчитывает поговорить с Альбертом, пусть и на расстоянии. Да, в самом деле, надо же ему собирать материал для своей книги. — Иногда я поражаюсь, как вообще Флорентин оказался сыном моего брата, — тётя Айрис окинула взглядом всю столовую. — Они так не похожи друг на друга — как солнце и луна. Наша семья всё же умеет преподносить сюрпризы. Гвен, исчезнувшая в конюшне, выступила вдруг из тени, затягивая волосы в короткий хвостик на затылке чёрной махровой резинкой. Она ещё выглядела бодро; пара сухих стеблей запуталась в её тёмно-вишнёвых волосах и на свободной бордовой рубахе остались пыльные следы. Хлыста при ней уже не было, только зелёная фляга с водой на поясе, сумка на чёрном ремне и высокие резиновые сапожки — старые и поцарапанные. Возле неё бегал пятнистый Восток — далматинец. Он лаял, вилял хвостом, затем останавливался на минутку, двигая ушами, и снова начинал лаять и вилять хвостом; под его лапами шуршал гравий, подточенные когти врезались в мелкий сухой песок, оставляя на нём бороздки. Лошади, следившие за ним время от времени, недовольно фыркали, рыли землю копытами, скакали, разгонялись, брыкались и возвращались к воротам, на которые отбрасывала тень кривая старая яблоня — почти полностью сухая, лишь несколько веточек зацвели этим маем. По тёмно-красной крыше прыгали воробьи, чирикали, надувались, как маленькие воздушные шарики, иногда они спускались на землю и выискивали на газоне жуков, зёрна овса, мелкий мусор, временами вскакивая на густой виноградник. На клочках песчаной тропинки остались глубокие следы от колёс, а по небу бежали лёгкие, как перья, облака — они плыли с востока, и в приоткрытую форточку залетали соловьиные песни из буйных зарослей калины возле большого сеновала. Юлиус невольно почесал затылок, когда тётя Айрис с помощью магии мгновенно усыпила огонь в камине, а мама тянула из гранёного стакана обычную воду, налитую из кувшина. Эрик тем временем пожёвывал пару карамелек, которые запихал себе в рот. Гвен на площадке перед конюшней отряхнулась, встрепенулась, размяв больное плечо. Её голос не смог прорезать весенний тёплый воздух с первой попытки. Она всегда говорила очень тихо, будто ей сдавливали горло удавкой. — Экипаж готов, госпожа, — донеслось чуть слышно с улицы, как будто эхо пробежалось в ущелье. Юлиус выглянул на улицу, но Гвен уже не было возле окна. Через пару секунд она показалась в дверном проёме, сдувая чёлку. — Госпожа, — она одёрнула белый воротничок своей рубахи, — мы подготовили экипаж. С лошадьми всё тоже в полном порядке, можете за это не беспокоиться. Вороные красавцы вас до имения в два счёта довезут. Нынче к тому же погода погожая — в самый раз для колёс и копыт. Бром уже ожидает вас возле входа. Подарки мы уже уложили в багажное отделение, можете не беспокоиться! — Благодарим, — выразительно бросила тётя Айрис и мягко взяла маму под локоть, вызвав у той недовольную гримасу на лице. — Давайте меньше языком трепать: всё-таки до имения Скайхарт почти час езды, а опаздывать нам нежелательно. — Я это знаю и сама, Айрис, не ребёнок больше, — мама фыркнула, отстраняясь. — Юлиус, подожди, пока Тайлер принесёт пирог, и не дай бог с ним случится то же самое, что и в прошлом году... — она погрозила пальцем. — Хотя бы сегодня веди себя прилично. — Конечно, мама, — Юлиус вежливо улыбнулся, — такого больше не повторится. — Мам, я тоже подожду, хорошо? — Эрик выискивал что-то в стопке старых журналов на кофейном столике у камина. — Я буду помогать, если пирог будет слишком большой. — Свет мой, — тяжело вздохнула мама, — ты же не будешь с Юлиусом вечно рядом? — Почему? — Эрик поднял на неё свои полные недоумения голубые глаза. — Мы ведь братья, мы всегда должны быть вместе, так все говорят. Даже папа. — Твой папа говорит целый ворох глупостей, — усмехнулась мама, остановившись возле двери, — и это одна из них. Однажды вам придётся разделиться, таков путь взросления. Только поодиночке можно стать сильнее, вместе — нет, потому что привыкаешь полагаться на других. — Ты больше напоминаешь моего братца, чем его собственный сын, — рассмеялась тётя Айрис. — У вас, часом, нет тайного кровного родства, м? Я бы не была удивлена, — она расслабленно потянулась, как кошка. — Пусть подождут вместе, хуже от этого не будет. Эрик как раз и присмотрит, чтобы с пирогом не случилось несчастья в этот раз. — Возможно, это действительно разумно, — мама тяжело вздохнула и провела по гладкой арке пальцами. — В таком случае подождите Тайлера вместе. Мы будем у экипажа возле парадного входа. Постарайтесь только не напортачить, Юлиус. Юлиус молча повторил свой кивок, провожая взглядом и тётю Айрис, и маму, которые довольно быстро покинули столовую. Он свободнее вздохнул, когда они с Эриком остались наедине — тот наконец вытянул один выпуск из стопки журналов и теперь не мог от него отлипнуть: всё перелистывал, водил пальчиком по глянцевым страницам и ширил глаза, словно бы в восхищении. Солнце окропляло его серый полосатый пиджак своей лёгкой акварелью, желтовато-белой, сверкало на железных пуговицах, переливалось на шёлковом галстуке-платочке и отражалось от начищенных мысков туфель. Юлиус устроился на стуле, сунув ещё пару конфет-грильяжа в карман пиджака, а на вкус решил попробовать крепкую карамель. Пока она таяла на языке, он, постукивая пальцами по столу, косился на подозрительный журнал. Эрик, обычно не способный усидеть на месте долгое время, вдруг завис. Кусал губу, листал дальше, перебирал страницы, возвращался к самому началу, морща пипку носа, осыпанную крапинками веснушек. Это был большой каталог платьев. Старый, помятый, но с множеством картинок и подписей. В нём даже торчали несколько жёлтых язычков закладок. Тайлер, низкорослый худой повар, который скорее напоминал скелет, чем здорового человека, принёс в столовую большую лиловую коробку с бантиком наверху — он поначалу растерялся, видимо, не обнаружив хозяйку, затем набрал побольше воздуха в грудь и заговорил своим глубоким выразительным баском: «Госпожа уже ушла? Я думал, она заберёт пирог лично, но... — он с подозрением их оглядел. — Тогда возьмёте его... вы?..» Юлиус охотно кивнул, заставив его выдохнуть и поставить пирог на длинный стеклянный стол, с конфетницей и кувшином с водой. — В этот раз магия времени точно не сработает на фисташковом креме, — заметил Юлиус, рассматривая пирог в несколько тонких коржей, пропитанных глазурью. — Да и в прошлый раз ничего не вышло. Поэтому, Эрик, будь добр, не трогай ничего, договорились? — Я всего-то хотел попробовать, — проворчал Эрик, свернув каталог платьев и сунув его себе под мышку, — ты же не будешь теперь вечно мне об этом напоминать, братик? — Нет, но... — Юлиус взял пирог в руки, — в следующий раз останови меня, если будет соблазн воспользоваться магией, но не будет гарантии, что ничего не взорвётся в итоге. — Кто же знал, что твоя магия времени взорвёт тот пирог, — хихикнул Эрик, когда они проходили длинный коридор мимо материнского будуара. — Я думал, ты всего лишь поправишь крем наверху, а оно вон как получилось... — Надо постоянно держать в голове, что мои заклинания могут привести к неожиданному результату, — с выражением вздохнул Юлиус. — Как думаешь, — Эрик помолчал, они всё ещё шли по коридору, — у них же тоже будет каталог, правда? Такой большой-большой, который можно целый день разглядывать. Хезер говорила как-то, что купит один такой специально для меня. Ну, попросит своего отца... Мы с ней рассмотрим там каждую новую юбку, это точно, — он чуть не подпрыгнул. — Она же тоже без ума от разных платьев! — Вы с Хезер за последние два года очень сдружились, — мягко улыбнулся Юлиус, прижимая лиловую коробку к груди, чтобы ненароком её не уронить — вот был бы позор... — Надо поторопиться, Эрик, иначе мама будет на нас злиться. Ты же этого не хочешь? — Она не злится, а просто ворчит, — поправил его Эрик. — Не хочу снова ехать на карете, мне она не нравится, ещё и лошади — они страшные. Я бы лучше на метле полетел. Это ведь намного-намного удобнее, Юль. Только представь, никакой тряски, никакой вони — только ветер да небо... Вот появится у меня моя собственная метла, и тогда... — Это уже твои розовые мечты, Эрик, — усмехнулся Юлиус, проходя мимо служанок, которые драили пол, ступени, протирали пыль на шкафах, а ключница Адель поливала петунии и орхидеи. — Сначала до этого нужно дорасти. — А у тебя разве мечты не розовые, братик? — Эрик недовольно фыркнул, когда Николас открыл двери, и в лицо им дыхнул жаркий май, и солнце на мгновение ослепило глаза своим светом. — Знаю я, как ты грезишь путешествовать по всем королевствам, свою магию изучать. Думаешь, тебя кто-то отпустит? Я тебя точно не отпущу, — он остановился, всё ещё под арками особняка, заговорил тише. — Ты же будешь тогда... очень далеко, и я буду скучать, и мама с папой будут скучать... Юль, это ведь опасно. — И вовсе не опасно, — Юлиус снова чувствовал аромат груши и слышал назойливое «ж-ж-ж» со всех сторон, щёлканье ножниц, клацание секаторов, тихую песню садовников, которые дружно подхватывали слова друг друга. — Я буду учёным, на учёных не нападают: от живых ведь больше пользы, чем от мёртвых. К тому же мы ни с кем открыто не воюем... — Юль, ты правда от нас уйдёшь? — Эрик вдруг остановился, обернулся, и в его небесно-голубых глазах проскользнула дымка печали. — И меня бросишь из-за своей магии? — Я... — Юлиус потерялся на миг, — я же буду письма писать вам. — Письма, — опустил голову Эрик, — письма — это другое, а я хочу, чтобы ты всегда был с нами, потому что мы же семья... и... и... — он заикнулся пару раз, будто глотая слёзы. — Я буду скучать по тебе, не уходи, пожалуйста. — Только не надо плакать из-за моих мечтаний, Эрик, — вздохнул Юлиус, поставив коробку на землю, — я никуда от вас сбегать не собираюсь, к тому же... — он взглянул на облако, которое очень было похоже на краба, — моя мечта действительно розовая, я многое ещё не учитывал, но магия... Я бы хотел посвятить ей всю свою жизнь. — Ты уйдёшь от нас, уйдёшь, — захныкал Эрик, — и я тебя больше не увижу, братик. — Эрик, Эрик, посмотри на меня, — Юлиус вздохнул, — не плачь. Я от вас никуда не уйду, как брат я тебя тоже не оставлю, нет же ничего плохого в том, чтобы просто помечтать, верно? — он заглянул в лицо, по которому катились прозрачные бусины слёз. — Иди сюда, — он притянул к себе Эрика, — я правда тебя не оставлю. — Прости, — булькнул Эрик, уткнувшись ему в грудь, — я плачу, не знаю даже почему. — Плачешь — потому что волнуешься, это вполне нормально, — осторожно сказал Юлиус, гладя его по почти белым волосам, — успокаивайся, а то мама решит, что я тебя чем-то обидел, и уж тогда мне несдобровать. — Хорошо, — шмыгнул носом Эрик, — я успокоился, почти, — он притих, и Юлиус отстранился, стирая с его щёк слёзы своим чистым шёлковым платочком, который ему так любезно оставили в пиджаке. — Юль, мы же будем с тобой всегда-всегда вместе? — Конечно, — Юлиус кивнул. — Тогда покрести своё сердце, — Эрик провёл крест-накрест по своей груди, где, как он думал, находилось сердце, — иначе я тебе не поверю. — Крещу сердце, — Юлиус повторил всё за ним, — теперь ты доволен? — Да, — Эрик опять шмыгнул носом. — В таком случае пойдём, — Юлиус поднял лиловую коробку на руки. Перед парадным входом уже стояла белая карета с новыми большими колёсами, запряжённая двумя вороными жеребцами, с длинными чёлками и чёрными щётками на ногах. Их звали Барон и Жульен. Оба жеребца, выбранных исключительно под строгим контролем дедушки Эрнана, семь лет назад прибыли прямиком с завода на границе, который находился на спорной независимой территории, поглощённой Алмазным королевством два года назад, несмотря на попытки двадцать седьмого короля магов это исправить. Город Норт-на-Глозе никогда не отличался скоплением сильных магов. Основную часть населения составляли мирные ремесленники, и только изредка там появлялись рыцари-чародеи Клевера и солдаты Алмазного королевства, когда на нейтральной территории проходили крупные соревнования по конкуру — известному развлечению высших сословий. Участвовали все. В отличие от королевств, в долине реки Глоза, где зима наступала очень рано, соревновались не только те, кто мог себе позволить безбедно жить до самой старости, не держа в руках ничего тяжелее письменного пера, но и обычные люди с низким происхождением. Победителям сулили большой денежный приз и особый статус. Покупка лошади в Норте — это лишний способ сверкнуть своим состоянием перед окружением, а дедушка Эрнан любил сиять, как начищенный золотой юл... Барон держал голову высоко и величаво, спокойно двигая ушами, готовый в любой момент тронуться с места, а Жульен всё никак не мог перестать грызть трензель — клацал по нему зубами, возмущённо фыркая. На свету они выглядели так, будто их пару секунд назад вызвали из сказки, и казалось, что, если закрыть глаза, они сразу исчезнут... Но гордые породистые жеребцы стояли на своих местах. Юлиус осмотрел мельком встрёпанного Брома: казалось, его пробудили ото сна совсем недавно, дали в руки кнут, усадили на облучок и приказали под страхом смертной казни работать. Белая карета же целиком смотрелась очень нарядно — в такой было не грешно заявиться даже ко двору, чтобы встретиться с королями. Мама и тётя Айрис, стоявшие у клумбочки с нарциссами, беседовали, иногда рассматривая небольшой багажник и поднимая глаза в расчищенное ветром небо. Эрик потёр слегка покрасневшие от слёз глаза, проверил каждую пуговицу и колечко в форме дракона на шее. На жеребцов он взглянул с опаской. Юлиус же притащил фисташковый пирог и протянул коробку с бантиком матери, которая, как орлица, осмотрела пиджаки и лица и нахмурилась, уперев руки в бока. — В чём дело, свет мой? — с мягкостью поинтересовалась она. — Тебя обидел Юлиус? — Нет, мама, Юлиус здесь ни при чём, — Эрик покачал головой, — я просто... э... увидел дохлую мышку прямо у нас возле камина, и мне стало её очень жалко... Юл... Юлиус меня, наоборот, успокаивал, говорил, что я расстраиваюсь из-за ерунды, но мышка ведь... — он, точно актёр, снова призвал свои слёзы на помощь, — она ведь тоже была живая, может быть, её ждали мышата... и... и... — он вздохнул, — прости, мама, я правда сегодня в дурном настроении. — Мышка? — выдохнула мама, забирая пирог из рук Юлиуса. — Не представляю, свет мой, каким ты станешь рыцарем-чародеем с таким-то огромным сердцем, полным сострадания даже к подобным мелким тварям, как мыши. Просто в следующий раз вспоминай, что вот эти самые мышки переносят всякую гадость, они могут даже покусать, — она осмотрела коробку, поправила бантик на ней, — и ты заболеешь чем-нибудь страшным. — Это как голуби, — задумчиво протянула тётя Айрис, её гримуар висел на поясе. — Отвратительные создания. Ещё и пятнистую гибель в своё время принесли. Я бы всех их уничтожила, честное слово, но я понимаю, что даже у них есть какая-то роль во всём нашем безумном мире... — она накрутила на палец крашеную прядь. — Юлиус, ты же помнишь, что у нас на выходных будет рыбалка? — тётя Айрис улыбнулась ему. — Надеюсь, ты запомнил, что рыбалка — это концентрация и спокойствие? — Конечно, тётя, — кивнул Юлиус, тайно представляя себе не рыбалку, а их поход с дедушкой Эрнаном на Птичий холм, который, возможно, помог бы ему достигнуть баланса в собственной магии, ведь временами он чувствовал невероятный подъём, и многие трюки давались ему с такой лёгкостью, словно дыхание, а бывало, он не мог даже сколдовать ускорение времени на какую-то незначительную минуту... Юлиус залезал в белую карету последним, занимая место возле маленькой керосиновой лампы. Сиденья были тёмно-красными, с декоративными пуговицами, мягкими, из чистой кожи — от движений они ещё поскрипывали, как новые, и в салоне пахло кожей. Эрик ёрзал около окна. Он мог часами в него смотреть, постукивая пальцами по коленкам, или и вовсе замурлыкать отдалённо знакомую мелодию себе под нос совсем ещё детским нестройным голосом, будто кошке наступили на хвост. Слова песен, временами придуманных им же от безделия, прорезались сквозь его неразборчивое бормотание, и весь путь от имения до имения редко проходил в тишине: то тянулся деревенский мотив про одинокую иву, то про невесту, то про разгар лета и сельские сборы ягод... Внутри было тепло. Свет пробивался сквозь зелёные занавески, капал на деревянный пол, пачкал обувь. Юлиус невольно тряхнул головой, когда их карета без единого лишнего скрипа тронулась с места: Эрик замер у окна, прилип почти к самому стеклу, иногда косясь на материнские кружева; мама поставила пирог в ноги, чтобы тот не перевернулся и не упал, а сама вздохнула, удобнее откидываясь на спинку сиденья, и, достав золотой цилиндр со своего пояса, начала лепить из него разные формы — кольцо, кинжал, перо... лепка её всегда успокаивала. Свежий выпуск «Столичного вестника» с неразгаданными кроссвордами оказался в жилистых руках тёти Айрис; она достала его из своей сумки, нахмурилась, вчитываясь в текст на первых страницах, затем пихнула в бок маму и обратилась к ней: «Только взгляни, они в самом деле решили закрыть открытый судебный процесс против Гадюки». — «Не вижу причин для разочарования, — мама приказала золоту сжаться в форму маленькой пташки, — он ведь мерзавец и государственный изменник». — «Хельга, поверь мне, — тётя Айрис вздохнула, — не все, кто зовётся государственными изменниками, таковыми являются...» — «Он передавал наши последние разработки Звёздному королевству, вот уж точно кто от него получал большую выгоду». — «Хельга, эта дорожка ведёт к смертным казням за неверный взгляд или неправильную улыбку». — «Наш суд всегда славился своей справедливостью». — «Даже когда осудили слепого? Или, может, старика, который воровал еду с рынка, чтобы не умереть от голода?» Мама прикусила губу, отказавшись отвечать на эти вопросы и продолжая играть с золотом, пока Эрик мычал новую песенку, а тётя Айрис с цоканьем языка читала газету дальше, не переставая хмуриться и раздражённо вздыхать: «За кого они нас держат, не понимаю». Стоило им выехать на старую песчаную дорогу, как карета начала раскачиваться из стороны в сторону, подобно маленькой шхуне на морском хребте, который либо вздымался вверх, либо опускался вниз, и Юлиус сидел неподвижно, с дрёмой в глазах, несколько минут. Он не знал, чем себя занять. При нём не было газеты или книги — один лишь тёмно-синий костюм, давивший на плечи, и размягчённые магией туфли; от постоянной качки и игры солнца с тенью веки сами собой закрывались, тяжелея. Крапинки света то и дело танцевали на коленях, отражались от талисмана-кольца в форме дракона, задерживались, подобно ленивым котам, на сиденье — и на материнском платье, и на штанах тёти Айрис, и на мысах туфель, они очерчивали каждый изъян каретного интерьера и усыпляли своей теплотой — словно в старом камине разожгли вновь пламенные тюльпаны. Эрик дёргал ногами, водя пальцем по стеклу, и на его волосах играли серебряные блики, не золотые, как у матери и отца. Его особенно привлекали древние стройные пихты и ели, склонившие ветви в почтенном поклоне, будто слуги из особняка. Колея, посыпанная иногда мелким стеклом, бежала далеко вперёд. В лесном полумраке она напоминала ленивого сытого питона с золотисто-зелёно-бутылочной шкурой, который только изредка вилял вправо и влево, когда на разъезженной земле появлялись илистые пахучие лужи, окружённые мелким бурьяном и упавшими ветвями. Юлиус тоже наблюдал за дорогой, пока не примостился боком к другой стенке, прислонившись к ней почти щекой. Он закрыл глаза всего на миг, как ему показалось, и проснулся, когда его начали настойчиво пихать в бок и жужжать над самым ухом: «Ты собрался всю вечность проспать, братик?» Отложив свой каталог, Эрик смотрел на него со смешинкой в ясно-голубых глазах и кроткой улыбкой, доставшейся ему, как говорили все, от отца — однако отец улыбался всегда широко и показательно, совершенно не так. Мама и тётя Айрис, сложившая газету на коленях, успели задремать. Белая карета действительно казалась маленькой шхуной посреди молодой майской зелени и птичьего свиста, которую, изредка щёлкая чёрным кнутом, твёрдой рукой вёл Бром, знавший пути вокруг имения и всего Травяного Вала. Юлиус быстро встрепенулся, хлопнув себя по конопатым щекам, и почти сразу же бодро заморгал, когда разглядел реку вдалеке и пустые дома, походившие на надгробия, поросшие мхом и лишайником. Когда-то и здесь жили люди, а теперь жёсткие корни грызли кирпичный фундамент — такая редкость в деревне — и развалились старые землянки, амбары, скромные хижины, распластавшиеся на тёмной земле, только пара печных позвоночников высовывалась изредка из-за углов — серых, грубых, потрескавшихся. Были подле дороги и прогнившие указатели, буквы на них практически стёрлись: «Травяной Вал — на северо-восток» и «Речная»; спуск к низине, почти к самым камышам и свеже-зелёной поляне, где совсем недавно разжигали маленькие костры, от которых остались одни угли и обожжённая земля. Эрик стянул вдруг газету с коленей тёти Айрис, пока та хмурилась во сне, будто увидела нечто непотребное, и поймал карандаш, выскользнувший из её рук. Он начал очень внимательно подчёркивать слова, а затем тихонько зачитывать их по слогам: «Ве-ло-си-пед», «Маг-ма», «Фос-фор», — иногда дёргал Юлиуса за рукав и шептал чуть слышно: «А что такое га-лак-ти-ка?» Мама как заснула по выезду из имения, так до сих пор и не открывала глаз, пока грудь её спокойно вздымалась. За окном появилась верба, много вербы — недаром земли Скайхарт называли вербными. Покачивал головами люпин, белый и тёмно-фиолетовый, он высовывался из-за бурьяна целыми семьями и по левую, и по правую стороны... Юлиус уже узнавал дорогу, узнавал скрюченную сосну, чьи стволы напоминали головы болотной гидры. Он подпрыгнул на месте, когда колёса столкнулись с какой-то кочкой, а выше, в чистом небе, где воинственно распушив золотую гриву, сияло майское солнце, мелькали мётлы — знатные и не очень гости также спешили на праздник. Чужие экипажи тоже ползли по главной очищенной трассе — протоптанной и ухоженной, прибитой щебнем. Сбоку, со стороны леса, ехали одинокие всадники — на породистых скакунах, бурых, вороных, время от времени — серых в яблоко. Даже здесь, на поступях к имению Скайхарт, цвели пёстрые клумбы: могильные бледные маргаритки, нарциссы, пионы... Сторож в синей сторожке следил за большими железными воротами с символом семьи Скайхарт — кованым пересмешником с раскрытыми крыльями, окружённым цветущей вербой. Река изгибалась дальше, словно серп, и вилась бархатной ленточкой между островками суши, где тоже росла верба, камыши, а среди них распустился белый ковёр из подснежников. Юлиус снова, прищурившись, поднял глаза на небо — вот бы и у него была сейчас метла... Эрик тем временем увлечённо перечитывал незнакомые слова и дорисовывал буквам петельки и завитушки, рассматривал вопросы, затем глядел на отгадки, чесал затылок кончиком карандаша и делал брови домиком: «Юль, я тут ничегошеньки не понимаю». Их белая карета уже давно не скакала на кочках, не проваливалась в ямы и выбоины, только перешёптывались камни под её колёсами, шуршали, шипели. Тётя Айрис всё ещё дремала — не возмущалась судебными процессами, и мама также спала — не отвечала скептично на её комментарии; они ехали, притягивая к себе взгляды из окошек чужих экипажей, которые перегоняли их или сами оставались позади. Давал о себе знать шик нарядной белизны, сотворённой на заказ пару месяцев назад, когда чёрная щербатая колымага не вызывала ничего, кроме аристократического стыда — особенно у дедушки и мамы. Эрик с тихим вздохом сложил кроссворды, не решив ни один из свободных, и стал ворочаться, двигаться, высовывать нос из окна, приоткрывая занавесь так, что лучи дневного солнца падали на бледные материнские щёки и на загорелые скулы тёти Айрис. Ему всё не сиделось на месте. Юлиус тронул его за плечо, обратив на себя внимание: «Посиди смирно, — шепнул он построже, — мы почти приехали». Внутренние часы сообщали, что до парадного входа в особняк рода Скайхарт оставалось около девяти минут, не больше и не меньше. — Юль, — тихо позвал его Эрик, от безделья теребивший рукав своего пиджака, — а давай друг другу страшилки расскажем? Только я про призраков все твои истории уже знаю, да и призраков я не боюсь больше. Их же не существует. — Страшилки? — Юлиус боялся двинуться лишний раз в своём тёмно-синем костюме. — Эрик, страшилки рассказывают перед костром и в кругу друзей. Ни того, ни другого я поблизости не вижу, к сожалению. Давай лучше порешаем кроссворды? — Они скучные, — выпятил губу Эрик, — и тётя их почти все решила, так неинтересно. — Тогда... — Юлиус задумался, — ты не слышал недавнюю историю про отца Хезер? — Снова тебе этот Майлз рассказывал чепуху? — Эрик начал ковырять пуговицу на сиденье. — Матиз, а не Майлз, — поправил его Юлиус, скосив взгляд на спящих взрослых, — он знает, о чём говорит, Эрик, он же... — он сделал паузу, — улицы всё слышат. — Глупости какие-то, — Эрик снова не мог найти себе места: двигался от окна к середине сиденья и обратно. — У улиц не бывает ушей. — Это ведь не в прямом... — начал Юлиус, затем задумался и понизил голос: — Да, ты прав, но Матиз многое знает. — Он глупый, а ещё у него глаза странные, такие пустые, — Эрик невольно поёжился, — он будто души видит и ведёт себя так, будто знает больше других, заносчивый и... и страшный. Как ты с ним общаешься, Юль? — Он не так плох, как может показаться на первый взгляд, — Юлиус посмотрел на свои ладони. — Мне он тоже сначала не нравился, но потом... я как-то к этому привык, правда, с ним всегда сложно из-за его магии. — Какой? — Эрик отвлёкся от пуговицы. — Он правда души видит? — Вряд ли такая магия существует, — Юлиус усмехнулся, разглядывая линии на вечно поцарапанных руках, — а если существует, я о такой ещё не читал. Нет, Матиз... он распознаёт ложь. Думаю, он когда-нибудь тоже, как отец Хезер, станет дознавателем, если, конечно, простолюдинов начнут допускать не только до работы грузчиков и мясников. Сомневаюсь, что такое время когда-нибудь настанет... — Мама говорит, что у каждого должно быть своё место, — Эрик почесал кончик носа. — Может быть, — Юлиус разглядывал керосиновую лампу, — но разве не бывает исключений? Есть ведь много простолюдинов, которые могли бы стать рыцарями-чародеями или занимать высокие должности, верно? — Ты слишком много думаешь, Юль, — пихнул его в бок Эрик. — Так что там за история про дядю Альберта? — он приготовился слушать. — Она страшная, да? — Разве что немного, — Юлиус поёрзал на месте. Ты ведь знаешь, что дядя Альберт — маг температуры? — уточнил он, дождавшись утвердительного кивка. — Так вот, говорят, где-то неделю назад ему поручили пленников, которые подозревались в государственной измене. Ни один не ушёл после допроса без серьёзных увечий. Кто-то даже умер... — Он их сильно-пресильно бил? — уточнил Эрик, косясь на газету, сложенную сбоку. — Сильно-пресильно?.. — Юлиус помолчал, задумался, решил перефразировать, мельком глянув на спящих взрослых. — Можно сказать и так, наверное. — А мне он казался добрым, — Эрик недоверчиво прищурил свои голубые, как лазуриты, глаза. — Он ведь такие вкусные карамельки нам давал! Помнишь, те... в форме карасей? А ещё у него голос такой... ну, мягкий, — он замолк на пару секунд. — А как температура может причинить вред, Юль? Мне казалось, ей можно только сосульки топить на крыше... ну или сахар в карамель превращать... — Тише, — Юлиус приложил указательный палец к губам. — Есть множество разных способов, на самом деле, — он решил не пугать впечатлительного Эрика подробным описанием того, как лопалась кожа пленников, как взрывались от жара глаза, как кровоточили губы и появлялись пузыри по всему телу... либо же, наоборот, отмирали от холода посиневшие пальцы. — Магия температуры — одна из тех видов магии, в чьей власти ты вряд ли пожелаешь оказаться. Поверь, Эрик, ты бы не хотел стать свидетелем всех тех познавательных допросов. — Так нечестно, — надулся Эрик, снова пихая его в бок. — Ты толком ничего не объяснил. Расскажи немного, Юль, не вредничай! — он повысил голос, затем сглотнул, заметив, как поморщилась во сне мама, и заговорил ещё тише. — Неужели она такая страшная, эта магия температуры?.. — Да, страшная, если знать, как ей пользоваться, — кивнул многозначительно Юлиус, даже не заметив, что тётя Айрис уже открыла глаза и внимательно за ними наблюдала. — Я хотел рассказать ужасную историю про пытку льдом и кипятком, но тебе всего лишь шесть, Эрик, поэтому вряд ли тебе такое можно слушать... — На самом деле тебе тоже рановато об этом знать, Юлиус, — заметила тётя Айрис, заставив Юлиуса невольно вздрогнуть и скосить взгляд на занавеси. — Где ты это услышал? Или, может быть, начитался жёлтой прессы? — В одном журнале, — соврал Юлиус, решив придержать правду, иначе Матиз мог бы схлопотать неприятностей. — Но это ведь правда, что Айда из семьи Синих Орхидей умерла после долгого допроса дяди Альберта, да? — Умерла, — тётя Айрис не сводила с него своих тёмно-фиолетовых глаз, — впрочем, я не должна удивляться, что ты уже об этом услышал: сплетни всегда быстро разлетаются по всей столице и дальше. Их разносят, как паразиты, бездомные и пронырливая шушера. — А это правда, что Айда следила в пользу Алмазного королевства? — чуть смелее спросил Юлиус. — Неужели король магов не догадывался об этом? — Мы все догадывались, племянничек, поверь мне, — тётя Айрис поправила растрёпанные волосы на затылке. — Поэтому ей не доверяли ничего серьёзнее незначительных и глупых разработок. На более высокую должность она бы не смогла проникнуть, будь в этом уверен, — она начала расталкивать маму. — Просыпайся, невестка, мы почти на месте. Когда мама проснулась, скрывая зевок за широкой ладонью, Юлиус уже задумчиво рассматривал обрывистые берега: там были гнёзда стрижей, калиновые дебри и низкие, посаженные совсем недавно вишни. Окрестности стали ещё зеленее. Сады перед особняком накинули на себя торжественные белые и розоватые мантии. Эрик тоже прилип к окну, восхищённо изучая сухую дорогу: каждый камень на ней сочетался с другим, создавая почти идеальный узор — точно крокодиловые чешуйки. Не было той серо-золотистой пыли, преследовавшей путников по сельской песчаной колее. Белая карета ехала по землям рода Скайхарт: вдалеке, среди каштанов, пряталась пара домиков для слуг и домашних ремесленников, включая кожевников, сапожников, ткачей, плотников, поваров... Садовники, мельтешившие возле клумб и кустов древних роз, даже не поднимали голов, когда мимо проезжали гости в своих экипажах. Их хозяева владели серебряными рудниками по всему королевству и были баснословно богаты — казалось, мир не мог предложить им ничего, на что бы у них не хватило юлов, будь то часы, ожерелья или породистые лошади. Юлиус редко добирался до этих земель сам, пешком, но Хезер, бывало, водила его и Эрика окольными путями, показывая владения совершенно с иной стороны, вдоль реки и сквозь лесные заросли орешника. Тётя Айрис к тому времени стянула украденную газету с карандашом и, вздёрнув бровь, стала перечитывать разрисованный кроссворд, пока мама, ещё раз сонно зевнув, поправила кружево на рукавах и пояс с гримуаром и золотыми цилиндрами. Близкая тёмная вода была спокойной. Лишь изредка по ней пробегалась рябь — мелкая, беззвучная, словно ветер приплясывал на жидком стекле; босые его пятки оставляли следы. Качались живые кленовые ветви, такие ярко-зелёные, свежие; там же притаился разросшийся куст махровой сирени — пурпурные пучки её испускали сладковато-пряный аромат и очаровывали, каждый цветок был даром, даром солнца и плодородной земли, щедрых дождей и бережных рук. В небе до сих пор появлялись чёрные точки, они приближались, перегоняли экипажи — чародеи на мётлах, тоже спешившие на торжество в честь дня рождения наследницы знатного рода. В мае в этих местах пели заливисто соловьи. Юлиус хорошо помнил, как его водила к древнему жасмину Хезер, шикала на него, и вместе они слушали чистые птичьи песни, лишённые спешки, переливавшиеся, подобно бархату... Он пригладил штаны на коленях, когда карета замедлилась, а копыта их жеребцов громче зацокали по камням. Нарядные чужие экипажи, ехавшие следом, также остановились неподалёку, чёрные, тёмно-оливковые. Другие, прибывшие раньше, занимали гранитную брусчатку, большую площадь, окружённую цветущими каштанами. Там же находилась просторная конюшня, в ней проходил ремонт: приглашённые из столицы мастера копошились на серой выцветшей крыше, стучали молотки. Это была низина почти в облагороженном изгибе реки. Широкие каменные ступени поднимались вверх, на небольшой холм, где возвышался бледно-золотистый замок с бойницами и башенками, который гордо тянулся к небесам и был подобен древнему рыцарю, облачённому в известняковый доспех. Его сохранили хозяева даже спустя несколько долгих веков, и лишь одна природа с ненавистью бросала в него тупые кинжалы из дождя, точившие величавое тело из поколения в поколение. Менялись сущие мелочи: окошечки, балконы, далёкие ворота... Высокую стену оплетал плющ-дикарь, впиваясь коготками в каменную кожу. Из карет высыпались гости. Юлиус невольно сглотнул, когда разглядел поблизости Дунстана Рэв, который спустился с собственной метлы — в один ловкий скачок, и зависть неприятно кольнула его сердце. «Вот этот дуболом может летать, а ты нет, — шептала она, — несправедливо, не правда ли? Ты-то, в отличие от него, с переменным успехом можешь разве что колдовать простейшие заклинания — не более. Позор». «Дуболом» будто почувствовал на себе чужой взгляд и, проведя ладонью по тёмно-русым кудрям, стал озираться по сторонам, ворочать головой, хмурить тёмные густые брови, отходя от своего отца, высокого и статного Леорика, и Лии, сестры-близнеца. Движения у него были резкими, даже рублеными и далеко не изящными, словно в младенчестве его купили у несчастного мясника из деревни, а затем откормили и вырастили в семье аристократов, окружив любовью, няньками и руководствами «Тысяча и один способ правильно чихнуть на публике», но простые корни обнажались каждый раз, стоило ему открыть рот или даже просто махнуть рукой. Белый пиджак, сшитый на заказ, подчёркивал широкие тренированные плечи Дунстана и сидел на нём как влитой. Из синего экипажа показалась семья Парагон. Вернее, то, что от неё осталось после очередной стычки на границах Алмазного королевства: младшая наследница, Каррин, и её бабушка — Мелоди. Обе в зелёных платьях разных тонов, от которых Эрик никак не мог оторвать глаза — всё тоскливо вздыхал. Тяжёлые тени от пышных каштанов спадали на георгины и на позеленевшую от времени медную скульптуру в форме мифической саламандры. К замку подтягивались ещё люди. Тёмный экипаж семьи Чёрной Бури показался на горизонте — и Юлиус вспомнил про их капризную маленькую наследницу, Венди, с трудом различив на ветвях чёрных дроздов. Он знал каждого, кто решил посетить праздник: от мелких аристократов до более крупных — дедушка в своё время заставил его вызубрить геральдику в мельчайших подробностях. Бром натянул поводья, останавливая жеребцов на свободном пятачке чешуйчато-гранитной площади, со скрипом спрыгнул с облучка и, потерев руки, открыл двери. В полумрак кареты скользнули лучики света и майская духота, обжёгшая лица, словно дыхание медной саламандры-статуи, гордо поднявшей голову вверх. Забрав пирог, мама и тётя Айрис спустились вниз со ступеньки на дорогу: первая одёрнула платье, оправила пышную юбку, а вторая лишь потянулась, рассматривая стройку. Когда Юлиус также оказался под солнцем, он заметил маленькую фигурку в малахитовом платье, которая, прижимаясь к стене замка, лезла до сброшенного каната между бойницами. Он старался не таращиться, но не мог. Это заметил Эрик и тихонько ткнул его локтем в бок, стоило им отойти в сторонку. — На что это ты пялишься, братик? — он откровенно улыбнулся, ничего не замечая и уж тем более не видя малахитового платья, которое вскоре пропало, а следом пропал и канат между бойницами. — Журавлей увидел, что ли? — В самом деле, журавли, — Юлиус напряжённо улыбнулся, услышав далёкое курлыканье: действительно, недалеко от замка поселились журавли, говорили, уже пять лет как. — Ты же их никогда не видел? — Нет, — Эрик тоже прислушался, — они же красивые, правда? — Да, красивые, — кивнул Юлиус и шепнул ещё тише, — мы с ребятами в поход пойдём, я мог бы взять и тебя. Маме только не говори, а то она запрёт нас дома на тысячу замков. Ты знаешь, как она относится к моим друзьям. — Потому что они — чернь? — Эрик прицепился к его рукаву, как майский жук. — Верно, — Юлиус всё ещё стоял на месте, в тени, когда мама и тётя Айрис, не особо вслушиваясь в их разговор, уже давно двинулись к ступенькам, попутно приветствуя остальных гостей — перебрасывались фразами, улыбались. — Ты пойдёшь с нами? — Ага, — у Эрика глаза загорелись, — но я же ничем не заболею, правда? — С чего ты заболеешь? — не понял Юлиус, всё ещё слыша журавлиное эхо. — Ну, — замялся Эрик, — мама говорит, чернь болезни переносит, как крысы... и... — Меньше слушай маму, — вздохнул Юлиус, растрепав его светлые волосы. — Но мама взрослая, она знает больше нас с тобой, вместе взятых, — озадаченно наморщил нос Эрик, отмахиваясь от рук Юлиуса. — Может быть, она всё-таки права? Я не хочу заболеть и не хочу, чтобы заболел ты... но я правда очень хочу сходить. — Как видишь, я пока жив и здоров, — на тыльную сторону ладони Юлиуса села красная божья коровка с несколькими чёрными точками на панцире. — Тебе понравится, мы с ребятами уже год как ходим в такие походы. Главное — ускользнуть из дома, а потом... — Мама разозлится, — подвёл итог Эрик. — Она больше нас никуда не отпустит. — Она в любом случае не пустила бы нас, даже если бы узнала, — Юлиус приложил палец к божьей коровке, превращая его в маленький мостик, и та быстро взбежала на него. — Но если ты, конечно, боишься... в этом нет ничего такого, я понимаю. — Я не боюсь, — Эрик сразу нахохлился, — я просто... я просто осторожный.