За сумрачный лес: когда возвращается лето

***

Скажи мне, что всё не зря…

***

Ночь накрыла деревеньку незаметно, погружая её в царственную синеву. Давно всё стихло, унося на крыльях сумерек жаркий день и его голос. Сокджин вновь один. Он взглядом следит за тем, как в заварном чайничке на поверхности плавает пара цветных лепестков, и, кажется, слишком много думает. Прошло два дня с тех пор, как он последний раз виделся с Намджуном у Древа Саль, и с тех пор альфа даже не появлялся. В кузнице у отца его тоже не было, он пропадал на полевых работах и на вечерних патрулях, стараясь утонуть в этом, и Сокджин сходит с ума, потому что и это поведение он тоже знает. Поразительно, как они хорошо знакомы, как Джин хорошо знает альфу и тот его в обратную сторону. Поразительно и пугающе. Пару раз Сокджин приходил на лунное озеро, надеялся, что и Намджун навестит это место, но всё тщетно. Альфы нигде не было, и встречи он не искал. Джин чувствовал, как трясутся в эти моменты руки, прямо как и два года назад, когда он ждал, что старший вот-вот заявится к нему домой, обнимет, как и прежде, и они вновь пойдут встречать рассвет, после которого оба целый день будут сонные, но счастливые. Всё стало странным, потому что Сокджин начал понимать, что уже за два дня он вновь почувствовал себя безумно одиноким. Настолько, насколько не мог себе представить этого никогда. Оказалось, что потерять неожиданно и вновь после того, как все вернулось, сложнее. Настолько сложнее, что изнутри выламывает ребра. Голова болит. Болит из-за того, что за последние два дня он почти не спал, из-за того, что в доме всё ещё мелкими пылинками летал запах Намджуна, и из-за того, что сам Сокджин не мог принять окончательное решение. Будь сейчас рядом Тэхён, он бы таких потугов не оценил, однако, отчего-то именно его сейчас рядом и не хватало. Он смаргивает. На дворе глубокая ночь, он опять не может уснуть, и даже тэхёнов чудесный чай никак не помогает. Внутри всё мутит, а его омега грустно скулит сутки напролёт, дожидаясь встречи, которая всё никак не происходит. Сейчас она нервно мотала хвостом, просилась на волю, но Джин умел останавливать себя настолько, насколько это было возможно. Ему было неспокойно, весь вечер внутри него что-то вилось маленьким веретеном с шерстью из его нервных клеток и переживаний, и омега не мог это контролировать, отгоняя мысли прочь. Уже собираясь оставить всё и пойти прогуляться по пролеску, он слышит гомон на улице и с опаской оборачивается на дверь. На улице, в его дворе, слышится какой-то суетливый шум, который то срывается в копошения, то перерастает во что-то иное. И вот он уже сам был готов идти проверять, что такое случилось, как дверь распахивается с диким грохотом, стуча в стену. В дом влетела серебристая лисица, почти скользя лапами и теряя баланс в теле. С сиянием голубых глаз в дом зашел едкий запах лаванды, сейчас никак не контролируемый. Лиса буквально ввалилась на пол из-за подкосившейся ноги, и Джин в эту же секунду взвизгнул, подлетая к ней. — Боги правые, Тэхён, что стряслось! — Сокджин падает рядом с Кимом, но тот поднимает горящий взгляд. Он редко видел Тэхёна в лисьей шкуре, ещё реже видел, как тот рычал, но прямо сейчас младший тут же поднялся на ноги и утробно проревел. — Быстро! — гремит баритон голоса внутри головы, и Джин чувствует, как внутри нарастает страх. Вечернее беспокойство сейчас выходит из-под контроля, заставляя руки трястись, а внутри глаз появляться напуганную влагу. — Объясни, что случилось? — недоумевая, спрашивает Джин, пытаясь собрать себя воедино. — Они там… Два больших альфы и он, — еле как выговаривает Тэхен — его голос тоже трясется, — они сцепились недалеко от границы. Там Чонгук и ещё несколько наших альф разнимают их! — Кто сцепился? Тэхён, кто? — обеспокоенно спрашивает Ким, чувствуя, как трясётся уже всё его тело и кровь отходит прочь от конечностей, заставляя их мёрзнуть. — Намджун! Как только младший произносит имя альфы, Джин белеет. Он смотрит на младшего, в глазах которого всё же всплыл страх, и тут же перекидывается, игнорируя гудящую боль в теле, вылетая из дома и забывая про всё. Ночь накрывает их с головой, заставляя глаза светиться в темноте, позволяя тем самым видеть чуть лучше, но Джину это не помогает так, как помогает запах Намджуна. Он чувствует его сквозь расстояние и множество других запахов альф, чувствует его, кажется, у самого носа и… Почему-то боится. Боится прямо сейчас, когда бежит по еловому ковру, откидывая от лап шишки и вдыхая ртом холодный ночной воздух. За спинами остается поселение, и обоих омег поглощает лес. Они быстро оббегают местность и совсем скоро настигают столбы чувств, внутри которых было слишком много волков. Ещё недавно они стояли там в день, когда солнце держалось в зените, а сейчас в воздухе застыл металлический душок крови и едкие запахи альф. Картина жуткая. Волки стоят кругом, скалятся и рычат друг на друга. Чёрт знает, сколько там было альф, но самое главное, что внутри этого чёртового круга. Там был Намджун. Альфа рычал, пытался кидаться на двух волков поменьше, но ему не давал здоровый чёрный волк с шрамом на половину лица. Напротив рычал Чонгук. Он отгонял дальше от Джуна двух молодых альф, пока остальные альфы из стаи преграждали им путь к побегу. Тэхён ему что-то кричит в след, но Джин не слышит, бросается со всех ног и вылетает в центр круга, рыча утробно на чужаков через страх, при этом всё сильнее прижимаясь боком в сторону черного волка и Намджуна. — Что тут забыли омеги?! — выкрикивает кто-то из старших волков стаи, но Джин неприкрыто рыкает сначала на него, а потом поворачивается на Джуна, смотря сначала зло, а потом у него сердце падает куда-то глубоко вниз. У Кима истерзано всё лицо, над прикрытым левым глазом большая царапина и голова в крови, как и тело, отчего шерсть слипается и блестит в лунном свете. Джин сдавленно, в ужасе выдыхает, едва ли оборачиваясь на двух других альф, в которых в страхе узнает тех, кто напал на него. Пак Сыльги со своим дружком тоже стоят истерзанные, пропахшие кровью и тяжело дышащие. Омега уже что-то хотел крикнуть, сказать, заплакать, увести Намджуна, как из ниоткуда послушался приятный возрастной голос. — Так, все перестали. Негоже посреди ночи разводить шум, — проговаривает голос, и все в мгновение оборачиваются в сторону. По выбитой тропинке неторопливым шагом шёл крупный волк, чью темную шерсть уже тронула седина, а рядом с ним тенью выныривает шустрый волчонок, идя рядом маленькой копией — младший сын. Все притихают, расходясь и давая дорогу. — Понимаю, что в ваших жилах бушует молодая кровь, я поощряю это, но, — он осматривает двух чужаков, которые поджали хвосты, признавая чужого вожака, — не стоит переходить границы и посягать на чужое, молодые люди. Для этого всегда есть пустые земли. Все волки расходились под наступью вожака, и лишь Джин все так же боязливо прижимался к двум альфам, которые стояли рядом — один недовольно фыркал через боль от разбитой брови, второй же стоял спокойно и даже немного безразлично для этой ситуации. — Так что я был бы признателен, если бы меня посвятили в курс дела, почему именно это чудное место стало центром выяснения отношений, — говорит вожак, осматривая всех, кто мог бы рассказать, и останавливая взгляд на черном альфе за спиной Джина. — Юнги. — Наша разведка застала этих троих уже тогда, когда от них шерсть во все стороны летела, — проговаривает без особой эмоциональной окраски альфа. По нему видно, что он уставший. Его дома ждет его омега и маленький сын, а приходится терпеть разборки юнцов. — Причин этого перфоманса я не знаю. — Они шли к дому нашего омеги! — зло поясняет Намджун, едва ли дав договорить Мину и вылетая из-за его спины. — Я слышал их разговор и не мог допустить этого! Когда Сокджин слышит это, то кровь в его жилах леденеет, а на лице появляется страх. От понимания, к кому именно шли эти двое, сердце начинается биться шальным набатом, отдаваясь в ушах. Тело трусит, а внутри поперек горла встает ком. Если бы не Намджун, то невесть, что бы могло быть с ним самим. Вожак осматривает всех присутствующих, а потом выдыхает, покачивая головой, но останавливает взгляд на Сокджине. — Сокджин. Когда он проговаривает имя омеги, голос его меняется, становится совсем мягким и ласковым. Он видит альфу за его спиной, всё прекрасно понимает, и в его запахе появляется что-то совсем приятное, успокаивающее. — Я немного спешно ушел, — проговаривает старый вожак, начиная идти все ближе, — если я задержусь, уж скажи матери, что все в порядке, думаю, стоит нанести визит нашим старым-добрым соседям. В ушах всё гудит, и Джин не сразу понимает, о чем говорит вожак, пока тот не подзывает двух взрослых альф к себе и не начинает отходить в сторону границ. — Куда ты? — Сокджин будто выныривает из омута мыслей и делает шаг к уходящему вожаку. — Отведу молодых людей домой и поговорю с Вонсу, — поясняет он совершенно буднично, будто говорит о том, что хотел бы чай. — Давно мы не виделись с этим старым хрыщом, — посмеивается вожак. — А ты, будь добр, проследи, чтобы все в деревне разошлись по домам, и позаботься о Намджуне. Альфа подмигивает то ли Джину, то ли самому Намджуну за его спиной, отчего омега вспыхивает, тут же выходя вперед и выкрикивая: — Отец! — У, какой час! Нам стоит торопиться, чтобы к рассвету точно быть дома, — посмеивается старый волк, уходя в чащу леса, ведя за собой двоих юнцов и двух старших. За ним хвостиком приплёлся младший мальчишка, которого осекли уже через три метра. — Джинми, помоги брату. Джинми тормозит, недовольно фырча и оглядываясь на волков их стаи. Ему было всего двенадцать, а противный он был не по годам, и леший знает в кого. В отличие от двух старших братьев-альф, он был тонким, как тростинка, по-детски нескладным, однако дотошно ответственным к поручкам отца. Вот и сейчас он явно хотел бы пойти с отцом, но не вышло. Так что первые секунды он смотрит туда же, куда и его брат — вслед за вожаком, а потом фыркает, подходя к Сокджину. — Не волнуйся — я прослежу за всеми, — кивает альфочка Джину и убегает, зовя всех за собой протяжным воем. И все уходят. Уходит Юнги, не попрощавшись, уходят и остальные, оставляя меж двенадцати столбов их одних. Теперь нет никого, кроме ночи и луны, что светит на землю, покрывая её травы белоснежной искрящейся вуалью. Сокджин почти не чувствует собственное тело, его трясет, дышать становится так тяжело, кажется, будто легкие слиплись меж собой в один рваный комок. Внутри всё сковало, и Джин сам не заметил, как начал падать. — Сокджин! — тут же вскрикивает Намджун, ухитряясь поймать волчицу боком, и в этот момент Джин будто просыпается, делая глубокий вдох. — Ты в порядке? Слышать голос Намджуна спустя несколько дней расставаний больно. Почему-то настолько, что внутри что-то колит, а глаза тут же становятся мокрыми, но Сокджин держит всё в себе, отшатываясь от старшего и тут же отворачиваясь, чтобы не показывать, как с пурпура глаз скатываются бесконтрольные слезы. — Пошли… — с тряской в голове шепчет Сокджин. — Нам надо обработать твои раны, чтобы не осталось шрамов. И после этих слов что-то внутри отдаётся жгучим ударом, в котором вновь виснет тишина. Они скрываются в туманной занавесе ночи.

…

Лучина не спеша горит, иногда щёлкая смолой и заливая всё приятным тусклым светом, достаточным, чтобы осветить небольшую кухню. Всё так… будто ничего и не было. Будто не случилось этих двух дней, в которые они успели извести друг друга настолько, насколько только это было возможно. Оба молчали, и молчание это убивало, однако прервать его было невозможно. Намджун чувствовал себя отвратительно, если так можно вообще сказать. Разочарование и неоправданные надежды обрушились на его плечи, словно небесный свод, давя с каждой секундой хода солнца. Он не хотел ни о чем думать эти дни, после того, как омега с криком оттолкнул его и ушёл. Джун знал о том, что он искал его, знал, что приходил на озеро, и знал, что мог сделать больно, однако и сам с собой ничего сделать не мог. Ему тоже было больно. Но в эту ночь всё надломилось. Он вновь пошел к озеру проветрить мысли, надеясь не встретиться там с Сокджином, однако его одиночество прервали. Сквозь троп он услышал чужие голоса и увидел их — тех самых волков, которые напали на Джина на границах, а в день Солнцестояния не спускали с него глаз, перешептываясь. Они говорили о Сокджине. Знали, что омега живет на окраине, а шума никто может и не услышать. Это было выше сил Намджуна. Внутри внезапно разразилось чудовищное бешенство, которого внутри Кима никогда и не было, а сейчас оно возрастало в стократ, превращаясь почти в гон. И в ту же секунду он с рёвом вылетел на поляну, вновь вгрызаясь в чужие шеи. Один против двух. Сколько длилось это необдуманное безумие — Джун и не знает, лишь помнит, как на них чёрной тенью навалился Юнги, раскидывая детей (в сравнение с его двадцатью шестью годами, эти трое и вправду были детьми) и рыком преграждая новую долю драки. — Ты не должен был. Голос Сокджина резко разрубает висящую тишину. Это первое, что он сказал за это время, однако даже не повернулся в сторону альфы, полоща в холодной воде тряпку, на которой была кровь со лба Намджуна. — А я мог позволить, чтобы они напали на тебя ночью? — тут же спрашивает альфа. Внутри опять поднимается тайфун злобы, обращённой на тех альф, и сконцентрированный в одном громком: «Защити!». — Они ещё с вечера тут ошивались. Я не мог позволить им… — Тогда не надо было лезть в одну моську! — почти вскрикивает Джин, кидая тряпку из рук на стол и сжимая кулаки. Внутри из страха и волнения собирается ком, словно сотня ломанных линий, которые прямо сейчас путаются в чертов узел. Оставаясь где-то в горле комом и не давая через носоглотку проходить воздуху, они душат, ломают ребра и выламывают позвоночник. Почти так же, как и когда ты перекидываешься недобровольно, напирая на собственное тело и сознание. Намджун сейчас за его спиной, как и годы до, когда их маленькие отношения только начинались, и Намджун точно так же ходил и распускал когти на всех неугодных, кто посмел кроме него позариться на сына вожака. Внутри Намджуна играет собственник и тотальное непонимание, что же он сделал не так, однако Сокджин чудесно осознает, что поломку запустил он. Это было всё равно, что выдрать детальку из часового механизма, а потом надеяться, что часики точно так же пойдут без одной шестеренки. Омега выдыхает, собирая в котомку все склянки и бутылки со спиртом и йодом, которыми он обрабатывал раны Намджуна. На бедре и брови они были очень глубокими, поэтому там точно останутся шрамы. С губ срывается тяжелый выдох. Первый за эти минуты, отчего голова идёт кругом, а он понимает, что нестерпимо устал. Устал от самого себя и от сегодняшней ночи. — Это никого больше не касается, что бы я «не лез в одну моську», — спустя время проговаривает Намджун, когда омега отходит от стола и ставит берестяную коробочку в подвесной шкафчик на кухне. Джин немного притормаживает, всё ещё не решаясь смотреть в сторону старшего, что опять сидит у него дома полураздетый, босой, в одних закатанных по колени трениках, ещё и лохматый. Даже… Как-то привычно, будит старые воспоминания и время, когда не о чем было сожалеть. Он ничего не отвечает на это, лишь тихо прикрывает дверцы, стоя еще с пару секунд, а потом лишь шумно выдыхает. — Останешься сегодня здесь, — проговаривает ровным тоном омега. — За окном уже порядком за полночь, ты весь подранный, и я тебя знаю — нормально дойти прямой дорогой до дома ты не сможешь. Аргументы просто так. Не потому, что омега действительно отстаивает свою позицию, не потому, что действительно налегает на Намджуна с таким упреком, а просто так. Просто для того, чтобы разрушить это молчание, прервать свои мысли и… возможно на секундочку прикоснуться к прошлому. Именно с этими мыслями он уходит. Аккуратно варьирует меж стульев и столов в кухне, выплывая к выходу и идя в спальню, однако… ему этого не дают сделать. Как только он отходит Намджуна, то почти сразу рвано выдыхает, потому что чужая тяжелая рука падает на его запястье. Сокджин с секунду стоит в ступоре, чувствуя, как тяжелая хватка постепенно слабнет, становится более мягкой, и вот уже чужие огрубелые от работы в кузнице пальцы оглаживают его кожу, спускаясь по руке ниже. Омега разворачивается, надеясь встретится с Намджуном взглядами, но альфа на него даже не смотрит. Его голова опущена, из-за чего темные волосы закрывают драконьи глаза, показывая лишь линию губ и носа. Рассмотреть он его толком не успевает, потому что Намджун тянет его на себя, прижимая. Чужая темная голова падает вперёд, скрывая лицо в мягкой омежьей груди, а руки притягивают за талию. Джин мешкает, почти перестает дышать, однако, с тряской в руках, пускает свои на чужие плечи, чувствуя, как те напряжены и вот-вот готовы затрястись. — Намджун? — тихо, с почти ничем не прикрытым волнением, спрашивает омега, оглаживая плечи, однако ответа нет. Намджун и сам не знает, зачем он это сделал. Зачем он вообще все делает, если еще два года назад Джин дал ему понять, что все кончено. Разбитые чувства внутри ничем не излечишь, не склеишь и не выкинешь из себя сожаления. Он, честно, устал, и всё ещё думает о том, что произошло два года назад, что преследует его день за днем, не давая покоя, и украдкой нашептывает: «Ты никогда не будешь счастлив». И вот уже сейчас Намджун не знает, была ли это очередная ошибка или всё же веление откуда-то свыше. Он не знает, почему вернулся домой. Почему не остался там, на Востоке, где за ним ходила по пятам девчонка, светлая волчица, одногодка Джина. Безумно красивая девчонка, отдающая невероятно много любви альфе, который тогда безумно страдал по другому. Он уже и не помнит, какого черта сорвался, если так долго готовил себя отпустить прошлое и забыться в других чувствах. Помнит лишь то, как объявили возвращение домой и как он сорвался, разрывая новые связи и ещё одно сердце, поступая так же, как поступили и с ним самим. Ера подарила ему столько отдачи, ответных чувств, а в итоге он здесь. Прямо сейчас так отчаянно прижимает к себе другую омегу, втягивает всем телом запах молока, а не свежий аромат кислых яблок, каких-то по-приморски особенных, душистых и ядрёных. Но на фоне того яркого запаха джинов кажется Домом. Самым настоящим Домом, внутри которого тепло, и сейчас омега, словно и годы назад, отвечает ему, мягко обнимает и гладит плечи. И всё, будто ничего не поменялось, вот только тогда почему вообще произошли эти два года? Почему Сокджин отказал? Почему продолжает отвергать и в то же время этой ночью прибежал к Намджуну сразу же, как только до него долетел Тэхён? Намджун потерян. Потерян и сам себе ответ дать не может. — Прошу, скажи честно, — шепчет Намджун в мягкую грудь, и вместе с его голосом Сокджин всем телом напрягается, — Насколько это всё зря? Я это хотя бы не напрасно всё делаю? И он честно готов услышать «зря». Честно, был готов к тому, что вернётся, а Джин познакомит его с маленьким волчонком и своим супругом. Готов уже ко всему, лишь бы не мучить себя. Один последний удар, который добьёт его, но зато дальше не будет уже ничего. Ни боли. Ни неопределенности. Ни.

Че.

Го.

Тишина затягивается, и в этой тишине Намджун чувствует, как разрушается всё, что осталось от его сердца. Джин же молчит. Молчит и задерживает дыхание, потому что он… тоже бы хотел услышать ответ на этот вопрос, который тревожит далеко не только альфу. Он щурится, сжимает кулаки, стараясь сделать это так, чтобы не почувствовал старший. В голове такая пурга, что ни одна северная буря с ней не сравнится, однако сквозь неё Джин должен пройти — либо один, либо прямо сейчас наконец-то позволит Намджуну взять себя за руку. И он делает выбор. Руками аккуратно скользит от плеч до шеи и обхватывает скулы альфы, отстраняя его от себя. Одной рукой он аккуратно смахивает волосы Намджуна по сторонам, и, не будь ситуация такой, он бы обязательно улыбнулся. Потому что альфа очень забавный, когда отросшие прямые волосы вот так шторкой обрамляют круг лица. Под этой самой челкой Намджун прятал глаза. Тёмные глаза, внутри которых что-то надломилось, не были знакомыми и родными. Джин чувствует от этого страх, пока его глаза закрываются под свинцовыми веками, а тело едва наклоняется вперед, чтобы оставить мягкий поцелуй, но лишь прикрывает глаза и наклоняется. Ласковые пухлые губы прикасаются к самому уголку губ, нерасторопно и аккуратно, задерживаясь там надолго, а потом омега отстраняется, заглядывая в чужие глаза. В этот раз они уже не такие, как полминуты назад — широкие, удивленные, внутри них наконец-то появляется что-то отдалённо живое. — Я почти не спал последние пару дней, — бросает Сокджин. — Пошли спать, иначе я усну прямо тут, и ты меня потащишь на себе. И Намджун бы, в силу собственного характера, подхватил омегу, если бы не был так шокирован ответом, который ему дали. Молча, будто невзначай. Но всё же ответа. Джин проговорил свою реплику устало и тут же отошел, направляясь в спальню. Джуну особое приглашение не нужно. Он знает, что его ждут, поэтому встаёт и тут же ныряет за дверь спальни. Черт знает, что будет дальше. Найдет ли свой отклик этот мнимый последний шанс, или все же не стоило ворошить призраков прошлого. Черт его знает. Да и это не так важно, когда на целую ночь они наконец-то смогут ощутить на коже голос прошлого, где два года назад они были так же близки и могли любить.

***

Наверное, именно вот так выглядит тонкое равновесие между тем, что произошло и происходит. А может, именно так выглядит затишье перед бурей. Сокджин не уверен, особенно сейчас, когда нехотя открывает глаза и впервые за последние дни не чувствует головной боли. В эту ночь ему не снились кошмары, не было на глазах застывших слез. Лишь жар от чужого тела и туман в голове. Он уснул быстро, на грани сознания чувствуя, как проминается рядом с ним постель и Намджун падает рядом, неуверенно, подтягиваясь к нему и руками обвивая омегу. Джин слабо помнит, как сам удобнее прилег к Намджуну, и больше ничего, потому что мир снов украл его решительно быстро. Он проснулся совсем ранним утром, из-за того что за окном стучал дождь. Хмурое небо совсем раннего часа смотрелось невзрачно, однако переливы из его облаков, за запотевшим окном, по которому наперегонки стекали капли, были безумно красивыми и замысловатыми. Намджун лежал почти на нём. Во сне они как-то поменялись местами, и в итоге из позиции, где Джин прижимался к альфе, сейчас он сам лежал на спине, а вот Джун загромоздился прямо на него и сейчас щекой стекал с омежьей груди. Дождь стучал за окнами, Намджун громко сопел, а сам Джин пытался понять, зачем вообще проснулся. На душе подозрительно спокойно, омега внутри так же сопит, отдыхая от тяжелых дней. Возможно, с момента «сейчас» всё изменится, возможно — вернётся в какое-либо из прошлых русел реки, что разошлась на две дорожки прошлого. Рука аккуратно ложится на голову Намджуна, перебирая темные прядки, а глаза вновь закрываются под тяжестью век. Дождь успокаивает, погружает в какую-то непоколебимую безмятежность, и Сокджин в ней кутается, засыпая. Времени ещё много, можно отдохнуть в объятиях альфы и представить, что два года назад он не испугался и прямо сейчас всё хорошо. Не родись он единственным омегой в семье вожака, всё было бы иначе.

…

И снова дни поразительно сильно напоминают прошлое. Прошлое без ошибок и той дилеммы, что длилась два года. Будто Джину снова его пятнадцать, Намджуну семнадцать, у них всё только начинается, предвещая хороший конец. Вокруг вновь тайные встречи, эти электрические касания и переглядки на улочках поселения, когда они идут по противоположным сторонам улиц. Настолько внутри всё стало «как и раньше», что хотелось пойти, как в детстве, гонять овец и играться в салки, пятная друг друга и захлебываясь в чистом смехе. Время стало идти медленно, поглощая в себя уже не часы, а дни, размеренно впитывая мгновения. Солнцестояние осталось позади, однако впереди ждало нечто большее. Луна росла. Становилась только ярче и крупнее, а это значит, что совсем скоро придёт полнолуние. Полнолуние, несущее брачный сезон, а вместе с ним и всеобщее сумасшествие. Сокджин откровенно не очень любил все эти периоды. Не любил свои течки, которые был вынужден встречал наедине с дикими болями и воем волчицы внутри. Из года в год она звала альфу. Одного вполне конкретного альфу, и однажды даже пришла к нему. Сокджин помнит тот день, когда на самой грани своей сознательности сумел выползти из маленького отдаленного домишки, построенного специально для его течек, и направился в лес. Откуда-то он чувствовал запах хлопка и сухого дуба, и он прекрасно знал, что так пах Намджун. Его омега знала и шла на встречу. И эта встреча закончилась лишь спустя несколько дней, когда и гон, и течка отступили от разгоряченных тел, оставляя одну маленькую тайну на сохранность лесной чаще. Но с того дня прошло очень много времени, всё изменилось, и Джин вновь продолжал ненавидеть эти треклятые недели в году, что сопровождались долгой реабилитацией. Подолгу приходилось возвращать потерянный вес, приводить в норму и порядок себя и свой дом, обретать рабочий настрой. Из течек надо было не только долго выходить, но и входить в них стоило готовиться. Подготавливать всё дома, чтобы не было никаких проблем и нужд, затариться легкой едой и достаточным количеством воды, удобно настелить гнездо в постели. Хлопот куча, а вместе с ними ещё и проблемы. Альфы уже постепенно теряют крышу, это видно не только по его женатым друзьям, которые обтирались о ноги своих супругов и метили их запахом по самое «не хочу», но и по тем, кто таковыми ещё не обзавелся. Ажиотаж вокруг всех незамужних омег поднялся до небес. Все альфы хотели произвести окончательное впечатление на омегу, понравиться, чтобы она ответила согласием. Уже совсем скоро начнутся омовения , и, если омега не даст после них своё согласие — значит, не судьба, не в этот раз. В случае Сокджина картинка немного другая, потому что он всё ещё единственный ребенок-омега семьи вожака, а значит — самый легкий путь стать вожаком. Джин и вправду привык. Привык, что он — счастливый билетик, что-то на ровне с призом, а также к тому, что всем это всё жутко надо. Он привык, что многие напористо пытаются ухаживать, всех этих ухажёров — и без гона весьма нетактичных, — он знал в лицо поименно. В предтечное время и без этого из дома выходить не самое лучшее, что можно придумать, а для Сокджина — вдвойне. Всякий раз, когда в такое время он один шныряет по деревне, некоторые личности докапываются до него, словно черти до грешника. Поэтому одинокие прогулки в это время откладывались в дальний ящик. В целом, позволить он себе такое мог — у него были друзья-альфы, которые всегда были рады и готовы составить компанию, да и при всём при этом он имел трех братьев-альф, вот только тут было одно «но». На самом деле «но» этих было три, как и братьев, потому что у старшего была своя семья, свои хлопоты в качестве лекаря; средний той осенью отчалил на службу, к двадцати трём так никого и не найдя себе; а младший шильная заноза в причинном месте. Мало того, что Джинми изначально особого интереса не располагал никогда, так еще и сейчас был слишком поглощен в дела стаи, чтобы уделять время старшему брату. В крайний раз вообще с фырком заявил, что братику его «пора бы уже и мужика найти, в конце-то концов». Поэтому сейчас Джин остался совершенно один, без возможной помощи. Ну, в любом случае, у него был Намджун, однако и альфу дергать чуть что не хотелось. Он тоже должен был подготавливать свой дом, да и без этого вечно таскался хвостиком за Джином и был настоящей помощью, но и наглеть не стоило. Тем более, что в кузнице была уйма дел, он должен был помогать отцу, учить ремеслу младшую сестру-альфу, так что ему было явно не до Джина с его мелкой хотелкой в виде яблок. Ему нужно всего лишь дойти до рынка и обратно. Буквально мухой, никто его и не заметит. По крайней мере, он на это надеется. Омега подвязывает перед выходом вязочки на рукавах, прежде чем выйти из дома. Почему-то внутри неспокойно, да вспоминаются слова Намджуна на этот счет. Он просил одному никуда не соваться, потому что понимал всё хорошо, и рычал всякий раз, когда Джин приносил на себе с улицы притупленный, но чужой запах. Но сейчас Джин быстро. Шустрым зверем туда и обратно — ничего с ним не случится. И вновь вокруг всё оживленно и суетливо, будто недельного затишья перед кипишем и не было вовсе, и ничего тише не становилось. Всюду с родителями бегают волчата, которые совсем скоро на целую неделю останутся со своими прародителями — кто со своими же, а кто с соседскими, за неимением в живых родных бабушек и дедушек. Пока старшие делают закупки, договариваются со знакомыми, те играются в салки и прятки, пробегая в шкурке под ногами и с счастливыми визгами втягивают в игру подростков. С какой-то стороны Джин любил этот период, когда взрослые особо в своих хлопотах не следят за ребятней и те веселятся, словно в теле вместо крови чистая воля. В какую-то секунду даже Джин присоединяется в эту игру. Перекидывается волчицей и пятнает пару волчат, делая их салкой. Вместе со стайкой волчат он добегает до площади, смеясь и поджимая хвост, когда какой-то мальчишка хочет его укусить. На душе становится спокойнее, и он перекидывается, вставая на ноги и оступается, из-за подлетевшего под ноги ребенка, что вновь хотел запятнать его. Омега взвизгивает, отшатываясь назад с тонким «осторожно!». Он успевает подхватить ребенка, чтобы тот не завалился вместе с ним, отталкивая мальчонку и ставя на ноги, однако сам найти равновесие не успевает. Внутри он уже готов к свиданию с выложенной камнем дороге площади, сильно зажмуривает глаза и… ничего не происходит. Спиной омега чувствует что-то относительно твердое, и в следующую же секунду его плечи обвивают чьи-то пальцы, притягивая ближе. В носу тут же все засвербило от запаха альфы, врезаясь в голову болью, а к глотке подходит ком тошноты. Его несчастный предтечный организм слишком восприимчив сейчас к запахам альф, особенно вот так близко, когда запах муската врезается в самые ноздри, а чужая шея наполняется к нему. — Не ушибся, дорогой? — мягкий голос знакомый, немного просевший, и до неприятного отдаётся в голове очередным приступом спазма. — Винен, пусти сейчас же! — вскрикивает Джин, чувствуя, что чужие руки уже спускаются с его плеч ниже, окольцовывая тело. Нет. Джин слишком привыкший к этому дерьму, чтобы просто пытаться упросить альфу отпустить его. Он начинает брыкаться, пытаться наступить на чужие ноги. Нен тоже жизнью научен и бегает за сыном вожака не год и уже даже не два. В свое время он был именно тем, на кого Намджун, будучи молодым и чуть глупее, чем сейчас, мог кинуться в период перед гоном абсолютно просто так. Винен был одного возраста с Джином, настырный и слегка глуповат, если углубиться. Видом крепкий, да и лицом вышел, немного выше Намджуна. В общем, тот, за кого не прочь выйти половина омег в селении, а в итоге, как овца за пастухом, бегает за Сокджином, хоть омега и всеми своими микрофибрами выказывает свою неприязнь. — Как я могу выпустить такую прелесть из своих рук? — тянет полуобиженно Винен, дуя пухлые губы, пока Сокджин больно наступает его на ногу, но тот лишь проглатывает стон. — А ты всё тот же. — Ага, и меняться не собираюсь, — цедит Сокджин. Хватка у Ли что надо. Крепкая, видно, что рабочая, черт выберешься, однако Джину не впервой, поэтому он продолжает. — Пусти, кому сказал! На площади люди вокруг них начали образовывать круг. Ещё не лучше. Набежало зевак посмотреть на то, как в очередной раз кто-то пытается набежать на ласку от сына вожака. Не дождутся. Эта пылкая кобыла ещё ни на одну узду не попала, кроме материнской, и сейчас спуску не даст. Кто-то что-то говорил, то ли ему, то ли этому недоумку Винену, но Джин слышал эти голоса шумом, который ужасно раздражал. Руки, за которые его держал альфа, начали жечь. Кожа нежная, к такому перфомансу не подготовленная, прямо сейчас уже болит. Все проблемы потому, что он сын вожака. С Намджуном проблемы потому, что он сын вожака. Альфы нему лезут потому, что сын вожака. Люди от него чего-то ожидают тоже потому, что он сын вожака. Джин ненавидел вокруг себя все эти глупые слухи, летающие мухами, ненавидел эту чертову статусность, что ему жизнь подпортила, и ненавидел он это не один. Голова уже начинала ехать от сильного феромона чуть ли не под носом. Тело уже слабое, чтобы сопротивляться и биться дальше, а от природы никуда не убежишь. Омега внутри с визгом подчиняется, через собственное нежелание и отрицание. И Джин переходит на рык. Рычит, и сам трясётся от того, как его рык вновь отражается эхом, разносясь по площади и обрываясь общей тишиной. Вокруг действительно стало тихо. Все стихли, и даже Винен за его спиной будто сдержал дыхание. Джин почувствовал внутри трепет. В глазах, оказывается, накопились слезы, а омега внутри опять притихла, поджимая хвост и смотря в сторону. — Винен, — грубый голос проходится по ветру рычанием, отчего чужие голоса резко спадают, пропадая в напрягающей тишине. И Сокджин почти стонет, узнавая голос Намджуна. Джун, как всегда, словно чертенок из табакерки, в нужном месте и в совершенно нужное время. Руки на запястьях Сокджина расслабляются, а у самого горла омега слышит рычание. — Черт, Намджун… — рыкает Винен, ведя с Кимом войну, которая длится уже больше нескольких лет, главным призом которой являлось то, что Нен прямо сейчас держал в руках, и то, что там быть не хотело всем сердцем. — Ты разве не должен быть на охоте? — Ты тоже там должен был быть, — зло говорит альфа, подходя всё ближе и ближе, из-за чего утробный рык разносится по округе громче, сокращаясь на одном Ким Сокджине. Намджун стоит и метрах пяти от них, рычит и почти готов обратиться волком. Джин чувствовал, что, чем ближе был его гон, тем более от Намджуна отрывалась вся его рассудительность и мягкость. Он опять буйный, весь его спектр внимания сосредоточен только на омеге. Казалось, что альфа Намджуна уже жить не может без омеги, которого когда-то выбрал. Эта не была думаная истинность, ничего свыше. Эта была самая обычная любовь и рядом с ней шедшие ревность и переживания. — Отпусти его. Голос Намджуна звучит тяжело, и даже Джин почти взвизгивает, однако альфа над ним лишь остервенело фыркает. — Он не твоя омега, чтобы ты потакал мною за счет его, — с гадким пренебрежением отвечает Винен, вновь притягивая Сокджина к себе. А тот лишь молчит, висит в чужих руках тряпичной куклой и не может выдавить из себя хоть что-то. Голос Намджуна побуждает, Джин старается вырваться, но у него не получается. Он жалобно скулит, тут же смотря в глаза Намджуна и ища там спасение, но оно не приходит, так как омега наблюдает то, как чужие тёплые зрачки заплывают пеленой злости и ненависти, будучи направленными на своего соперника. — Но и не твоя тоже. И в этот же момент что-то в Намджуне прорывает. Будто эта фраза была спусковым крюком ситуации. И она действительно была им. Он с рыком накидывается вперед, и Джина кое-как успевает вырывать из чужих рук Енсон — одна из омег деревни, — притягивая Джина к себе и заключая в объятия. Омежий мягкий запах ландыша успокаивает, немного расслабляет, но вот картина перед глазами заставляет отрезветь. Намджун накидывается на Винена, поваливая его наземь, и тот не успевает прикрыть лицо, когда Намджун с тяжелого кулака бьет по скуле, седлая тело младшего альфы. Намджун озверел. Бьёт со всей дури и не сдерживается. Почти не чувствует того, как его бьют в ответ, пинают ногами, и вдвоем они выглядят, словно разодранный комок. Еще десятью минутами раньше он возвращался с охоты и пошел через рынок к Чонгуку обсудить один момент, но наткнулся на эту картину. Картинку, на которой его омегу прижимает к себе другой альфа. Крышу сорвало настолько, что даже в человеческом теле глаза окрасились в серый, выпуская волка. Однако шкуры на теле так и не оказалось, потому что не только его волк жаждал изорвать в клочья чужака, но и он сам. Внутри бушевало зверство, и он даже не чувствовал никакой ответной боли. Не чувствовал, что только зажившие руки вновь начали полыхать, разбивая кожу на пальцах, не чувствовал и того, как чужие когти прорывали дерму, из которой хлестала кровь. Перед глазами стояло лишь чужое лицо, чужие испуганные глаза и губы, искаженные в грязную дугу. Вокруг вскрикивают на этот ужас омеги, пара бет и взрослых альф пытаются разнять этот сцепившийся комок, но даже близко подойти не выходит. Намджун рычит и порывается напасть ещё и на них. Кажется, будто у него и вовсе наступает гон и правды в этом не меньше, чем в факте приближающегося полнолуния. В воздухе виснет осознание, что еще немного, еще совсем чуть-чуть и Намджуном и правда полностью завладеет его альфа. И именно тогда Джин будто включается. — Намджун! — вскрикивает омега, вырываясь из рук, однако Енсон его тянет на себя. — Совсем дурной? — спрашивает девушка, хмуря ровную линию бровей. — Он тебя сейчас порвёт, если полезешь! — Не посмеет. И Джин тут же вырывает руку. Если прямо сейчас он не остановит это, — не остановит уже никто. Потому что от Кима сейчас не осталось почти ничего. Намджун опять подминает альфу под себя, выбивая его лицо, и Винен выглядит жутко. Из носа бьет кровь, с губ тоже и, кажется, он только что выплюнул сгусток крови. Его лицо так же искаженно агрессией, смешанной с болью и страхом. Он не хочет проигрывать. Ни тому, кому уже проиграл когда-то, когда пытался заполучить их главный приз. Намджун подран куда меньше, потому что Нен не переполнен этой дикой злостью. В нём нет чувства боли и страдания от одиночества. Чувства не заставляют его становиться монстром. Однако Джин идёт вперед. Понимает, что его реально могут разорвать в порыве, но идет, не смотря на выкрики старших альф и бет, что до этого пытались остановить этих двоих. Несмотря ни на что. Не он — никто больше. — Намджун! Джин подошел максимально близко и почувствовал, как воздух мгновенно стих, будто оседая пылью. Кулак Намджуна резко останавливается в воздухе, пока всюду начинает слышится тяжелое дыхание Винена. Старшего словно пронзило стрелой голоса омеги, что звучал надорванной струной скрипки. Альфа внутри будто на секунду пришел в себя, чувствуя запах и понимая, что сейчас на него смотрят строгие фиолетовые глаза волчицы. — Намджун, успокойся. — просит Сокджин, стоя рядом. — Хватит. И в эту секунду затишья к ним тут же подлетают альфы, но Джин рукой преграждает им путь, не позволяя подходить к Намджуну. Винен смотрит на то него, то на заставшего над ним Намджуна, а сам омега подходит и кладет руку на тяжело вздымающуюся спину альфы. Джун почти не реагирует на мягкие касания ладони. Просто сидит, дышит, как загнанный медведем боров, и взгляд его пропадает. Секунды текут так, будто они встали. Время перестало идти в этот промежуток, до тех пор, пока Джун резко не поднял глаза на омегу, и Джин бы отшатнулся, не будь он переполнен собственной решимостью и тем, что он знает, что Намджун ничего ему не сделает. Не посмеет навредить своей омеге. Альфа смотрит в его глаза, омега не сводит собственного взгляда с серых омутов. Те постепенно чернеют, становятся непроницательными и матовыми, будто мир вокруг лишен солнца. Еще секунда. Секунда, в которой Джин убирает свою руку и уходит, вновь оборачиваясь волчицей. Уходит, зовя за собой альфу, и тот тут же встает и идёт следом. Силуэт Джина, словно туман, гуляющий по земле ранним утром, скользит сквозь самые пустые улочки, спускаясь вниз по холму и стекая в лес. Он слышит за собой бой чужих лап, слышит, что Намджун не торопится и морально расслабляется. Альфа не ведёт за ним охоту. Он покорно следует за ним и не пытается поймать в свои цепкие когти. Это уже хорошо. Прямо тогда на площади, Джин понял, что Намджуна нужно увести. Как бы то горестно не звучало, но именно он причина такого поведения старшего и именно он его панацея. Чем дальше сейчас Намджун от людей — тем безопасней. Чем дальше от Сокджина чужие люди — тем спокойней альфа. Всё превращается в замкнутый круг. Омега оббегает по одуванчиковому полю, поднимая за собой белые парашютики, и несётся в лес. По низине он всё ещё лиственный, светлый, ведущий своими тропками на чистые места. Самое место. Там, где никого нет, плещет исток речушки и достаточно далеко от других людей. Тропы ведут всё глубже в лес, Намджун, всё ещё обращенный в волка, следует за ним, и омега тормозит сразу, как только перемахивает на другой берег через деревянный дугообразный мост. Он перекидывается, оборачиваясь на лету, и смотрит за собой, где в нескольких метрах от него бежит волк альфы. Тело не держит. Оно расслабленное, и Сокджин позволяет себя упасть на мховый ковер с маленькими цветочками из него. Намджун настигает в мгновение, накидываясь сверху, но омега всё ещё не боится. Уверяет себя в том, что нечего ему бояться, и это оказывается правдой. Намджун бежал в след за Джином, даже не стараясь догнать. Голова раскалывалась, а сам он задыхался от того, что внутри него скопилось столько так и не пережитой скорби и непонимания, что те обратились в огонь агрессии. Он и сам не помнит, как набивал чужую физиономию, калечил тело, но помнит голос и теплую руку. В мгновение все шумы в голове стихли. Агрессия больше не топила тело, а альфа кинулся за волчицей Джина, прося утешений. И омега их дал, прямо в тот момент, когда доверчиво перекинулся, оборачиваясь и садясь на землю. Сокджин осел наземь, протягивая руки. И, кажется, сейчас в нем было столько понимания и ласки, сколько не было уже давно. Намджун волком напрыгнул на омегу, смотря исподлобья на чужое лицо, но Джин лишь коснулся руками, оглаживая шерсть и притягивая к себе голову волка. Внутри всё тут же отразилось током. Воспоминания… Того самого дня, когда Джин пришел к нему, находящемуся в гоне, почти три года назад. — Если бы я собирался уходить, то я бы и не приходил сюда. Их лбы тогда соприкасались, глаза смотрели не в омуты зрачков, а в самую душу. Намджун просто не знал, что делать, потому что узел внизу живота нарастал, голова постепенно отключалась, а альфа жаждал омегу в течке. Любимого омегу в течке. Сокджин ситуацию не улучшал. Руками мягко оглаживал скулы, смотрел ласково и преданно, полный решимости, без грамма опасений или дурных мыслей. Он аккуратно зашерудил ногами, которые всё ещё укрывало одеяло, и они, длинные и худые, вскоре оказались раздвинутыми и обнимали Намджуна за бедра. Запах течной омеги тут же разошелся по поляне, заставляя Намджуна тяжело взять воздух носом, а глаза заплыть серькой. — Давай же, — тихо шептал Сокджин в самые губы, руками спускаясь на шею и разминая ароматные чувствительные железы. Альфа процедил тогда сквозь зубы, чувствуя, как голова всё больше и больше заплывает утренним туманом. Воздух накалился, стал совершенно не осенним, а самым настоящим летним, загустел и стал душистее. — Ты же понимаешь, что назад пути не будет? — на остатках всего себя спросил Намджун, прикрывая глаза. — Да. Лишь кратко ответил Сокджин, соединяя их губы и падая на спину. Он утянул Намджуна назад, но даже не представлял, в какой омут погрузил этим смелым поступком обоих. Сейчас всё было также. Точно также Джин притягивал к себе, обнимал и пытался успокоить запахом, делая это ненавязчиво и аккуратно. И точно также заставил волка Намджуна отдать бразды правления самому альфе. Из тела Кима будто валил пар, когда он медленно перекинулся в человека, тут же окольцовывая талию Джина и заваливая его на ковер из мха. Дыхание сбито, а Сокджин молчал. Молчал и мягко гладил по волосам, ни в чем не обвиняя и не пытаясь что-то сказать. Нет. Всё-таки ничего не было также, как и в тот день. Ничего, кроме гложущих воспоминаний. Сокджин стал другим, он — тоже. Он устал. Устал настолько, что сил больше не было. — Намджун, — тихий мягкий голос шептал, и Джун в нем был готов утонуть, но память всё ещё напоминала чужую фразу. «Не твой» Правда, которую нельзя было забывать. Сокджин, несмотря ни на что, никогда не был чьим-то. Никогда не мог принадлежать и быть к этому готовым. Потому что это Сокджин. Сокджин, который всё детство дрался со всем, что движется. Сокджин, который отгонял от себя всяких непрошенных едкими фразами. И Сокджин, который умело пользовался самим собой и собственным положением. — Всё в порядке? — тихо спросил омега, надеясь услышать, что еще могло так разозлить Намджуна, что он вновь полез в драку, однако в ответ руки на его теле сжались, зажимая его в тиски, а голос у альфы сел. — Нет. Он отрубает это категорично и резко. И фраза эта заставляет Сокджина затаить дыхание, сердце в груди забиться чуть ускореннее, а внутри затаиться неприятному предчувствию. Голос Намджуна звучал отчаянно, пропитан какой-то отдушиной, которую он скрывать уже не мог. И этому было подтверждение в его запахе, что стал тяжелым, чрезмерно сухим и будто бы пыльным, каким было тяжело дышать. — Ни черта не в порядке, Сокджин, — Намджун говорит это тихо, размеренно, но так убито, и в этих словах Джин хочет разбиться и больше никогда не быть собранным обратно. — Ни черта. Я ничего не понимаю. Я не понимаю, а ты не объясняешь, — он почти цедит это, сдавливая в объятьях омегу. — Я не могу чувствовать от тебя отдачу, но и при этом постоянно жить в страхе того, чтобы быть отвергнутым. Сокджин старается не дышать и не двигаться. Намджуна почти трясет. Он сильнее прижимается к омежьему телу, шумно втягивает носом его запах, — единственное, что действительно сдерживает его альфу сейчас, — и говорит едва слышно. Омега закусывает губы. Ему тоже больно от собственной неопределенности, от собственных страхов и волнений, но поделиться этим с кем-либо он не готов. Не готов сейчас и не готов будет, кажется, и через годы. Это уже просто хочется похоронить, однако гробовая доска всё никак не хочет принимать тот самый последний гвоздь. — Тебе следовало отвергнуть меня сразу, — уже более строго проговаривает Намджун. Он поднимается и, впервые за это время, и Джин видит его посеревшие глаза, внутри которых плещется хмурое небо. Намджун почти сразу их прикрывает, поднимается выше и оставляет поцелуй на уголке губ, как любил это делать когда-то. Оставляет ещё один и ещё, спускаясь всё ниже и переходя на шею, по которой аккуратно ведет носом. Сокджин шумно втягивает воздух, когда одна из рук альфы поднимается выше и истерзанные пальцы переплетаются со светло-русыми волосами, несильно оттягивая их. — Просто сказать сразу, что я никогда не смогу быть твоим альфой, а теперь ты уже никуда не сможешь сбежать. Давая надежду, всегда думай о её последствиях. Эта охота закончена, Джинни, и я победил. Сокджин сжимает в руках порванную рубашку Намджуна, выдыхая рвано и закрывая глаза. Он сам отстраняется, дает больше пространства и воли альфе, что откровенно вновь исследует его шею, оставляя поцелуи и внезапно проходясь языком по запаховой железе. Джин почти стонет, когда мокрый язык касается чувствительной кожи, но позволяет это. Омега внутри тосковала, безумно ждала новой телесной интимной связи и получила её. На глазах собираются слезы от слов альфы и становится невероятно грустно. Он сломал все сам. Сам сделал так, чтобы Намджун чувствовал себя ужасно, и исправить это не может. Руки трясутся, но зарываются в темные локоны лохматых волос. Джин слегка оттягивает их, прося альфу обратить на себя внимание, и чувствует его даже без обращенного в его сторону взгляда. — Оставь ее… снова… — слова тихие, отчаянные и заставляющие Намджуна почти прорычать. Утробное урчание дало ответ, когда Намджун сверкнул уголком глаза, заглядывая в глаза омеги и тут же оттягивая волосы еще сильнее. Метка запахом. Те самые метки, которые они оставляли всякий раз, когда сбегали ночами из дома и обтирались шеями, оставляя друг на друге запах и смешивая их в общий. Намджун его прекрасно понял, и это был спуск с тормозов. Абсолютный спуск, потому что внутри все вновь подняло бурю. Он широко облизал место в опасной близости с ароматными железами и, вместо того, чтобы выпустить свой феромон и оставить его на чужой коже, он сделал нечто большее. Он целует шею, сначала засасывая кожу, пропитывая ее своим запахом, а потом, когда тело омеги под ним полностью расслабилось, он резко вонзает клыки. Сокджин был готов ко всему, однако вскрик подавил глухой стон в ту же секунду, как намджуновы клыки больно вошли в его кожу, пронзая её тонкий слой и вводя внутрь феромон. Он поставил метку, далеко не такую, которая сойдет через пару дней, а задержится там и будет напоминанием на неделю, уверенно держась на шее даже со всей присущей волчьей регенерацией. Джин почти всхлипывает в стоне, когда Намджун отстраняется, зализывает едва проступившие капли крови и смотрит омеге прямо в глаза. — Помнишь, ты как-то говорил, что я чищу под себя место? — прошептал Джун, наклоняясь опасно близко к чужим губам и хмыкнув. — Ты был прав. Я правда терпеть не могу, когда на моё посягают и тычут мне моими слабостями прямо в морду. Как жаль, что всё это есть в одном тебе, Сокджин, — в его голосе прослеживается смешинка, однако он скрывает ее, зеркаля недавний поцелуй омеги, оставленный в самом уголке его губ. — Пусть от тебя шарахаются хотя бы какое-то время. Пусть все думают, что ты уже мой. Что ты позволил себе переступить через все рамки дозволенного. Я хочу услышать много слухов, когда вернусь через три дня домой. Прошу, дождись меня, как путный омега — без приключений. И после этого он поднимается и уходит, ещё раз оглядывая растрёпанного омегу на ковре из мха, что только и успел прошептать «куда ты?», как альфа вновь обратился волком и скрылся в лесу. А Джин так и остался наедине с вопросами и новой волной слез от собственной глупости. И единственное, что ему осталось на прощание от альфы — море мыслей и горящая на коже временная метка.

***