За сумрачный лес: когда возвращается лето

***

Иногда мне кажется, что только Луна самый честный судья.

***

Один день ушел из-под ног так, словно его и не было. Сокджин честно не помнит, когда смог встать с того настила мха под собой, не помнит, как добрался до дома, встречал ли кого. Тело помнит дрожь, помнит то чувство, вместе с которым дыхание спирало, а омега внутри с дикими фырками пыталась вырваться за альфой. Думать сил не было. Много ходить — тоже. Ни на что сил не было. Больше суток Джин просто лежал, начал гнездоваться сильно раньше строка и не мог вытащить себя из этого состояния. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя, ну или его омеге нужен был Намджун. Метка, оставленная альфой, пекла, источала запах Намджуна, и Джин всё никак не мог к этому вновь привыкнуть. Голова отъезжала, и он сам себе не мог поверить, что когда-то носил их от Намджуна чаще. Годы назад Ким постоянно метил его, пытался обтереться шеями или оставить подобные, но не такие глубокие метки. Это было не самым правильным решением. Старейшины учили когда-то далеко не этому, однако в этом была их связь. Так много кто делал из молодняка, вне брака, показывая привязанность и то, что когда-нибудь их союз будет закреплён настоящей меткой. Показывали и они. Показывали настолько убедительно, что в эту неприкрытую истину верили все. Даже они сами. Заставить себя встать стало той еще задачей, однако иначе Джин не мог. Тело чертовски за день ослабло, просило есть и пить, и омега буквально накинулся на холодную воду, выпивая залпом ковш. Вода почти ледяная, скатывается с губ по подбородку вниз, заставляя по разгоряченной коже идти мурашки вслед за нагревающимися капельками. Голова гудела, а сам он не мог собрать всех мыслей воедино. «…Прошу, дождись меня, как путный омега — без приключений…» Ветром проносится чужой голос в голове, и Сокджин бы честно с этим согласился, но внутри всё поднимало нешуточный бунт. Голова кипела, мысли разрывали его, а каждая секунда, проведённая дома, давила на него с такой невероятной силой и давлением, что он был уверен, что тонет на самое дно огромного моря. Намджун ушёл. Ушёл снова, оставив его одного. Всё раздавалось дрожью, и Джин почти не мог сидеть на месте. Альфа вновь покинул его… покинул. И хоть омега догадывался, куда именно мог уйти старший, мысли пожирали его, и от них было не скрыться. От этого чувства было не уйти, однако Джин решил, что с него хватит. Если он сейчас останется дома, то сойдет с ума и оставшиеся два дня для него пройдут в каторжных травмах, нанесённых самому себе и собственной омеге. Та тоже подвывала, не делала ничего легче и лучше, утыкаясь носом в глубины сознания своего человека, и держалась лишь на запахе от оставленной метки. Она тоже чувствовала пропажу Намджуна, чувствовала, что запах альфы вокруг исчезает, а сам Ким будто растворился в воздухе, как и два года назад. Как только перед глазами перестала расплываться реальность, Сокджин направился до комнаты. Со всем этим кавардаком внутри надо было что-то делать, и сейчас он мог быть искренним только с одним единственным человеком, рядом с которым не нужно было прикидываться сильнее, чем он есть. Как только ночная сорочка слетает с его кожи, на секунду кажется, что стало легче. Прохлада дома на мгновение окутала кожу, мягко оглаживая её, но жар быстро вернулся. Омега накинул на себя светлые брюки, оставляя их без пояса, и достал из шкафчика настойку полыни. Бутылёк гулко щелкнул, отбрасывая пробку из пробкового дерева на стол. Джин ловко опрокинул горлышком её на пальцы, оставляя маслянистую светлую жидкость на безымянном и среднем, и тут же приложил их к месту на шее. Он аккуратно втирал в кожу едко-пахнущую настойку, которая потихоньку убирала чужой запах с тела, делая его незаметным и более скрытым. Намджун бы явно не хотел, чтобы Джин скрывал его запах на себе. Не хотел и напрямую сказал об этом, однако омеге просто было бы неловко идти в чужой дом с таким неприкрытым запахом альфы. Вернувшись в комнату, он оглядел себя в зеркало. Место на шее покрасневшее, с четким рельефом укуса, и Джин не удерживает себя от того, чтобы аккуратно окрестить это место еще раз, мягкими касаниями. Отчего-то внутри всё сводит, а внизу живота накатывает ком, вырывающийся наружу стоном. Она мысль о том, что эта метка могла бы быть настоящей, поставленной ещё давно, рождает внутри и грусть, и одновременно накатывает непонятую волну трепета и… возбуждения. Джин моргает, не стыдясь этих мыслей. Течка уже совсем скоро, тело всячески готовится к ней, а альфа, давно знакомый его омеге, тот, с кем у него уже была связь, только сильнее заставляет омегу внутри утопать в этом предчувствии. Омега сглатывает, стараясь не думать о чём-то, что бы побуждало в нём жажду чужого тела, и тянет руку в шкаф, находя там рубаху с высоким горлом. Высокий воротничок хорошо скрывает место метки и почти всю шею, открывая лишь едва заметный кадык на месте стыка его округлых мостиков. Сокджин быстро заправляется и затягивает талию поясом, вновь накидывает на себя плащ. Тот срывает его полностью, делая лишь светлой тенью, и омега выныривает из дома, надеясь оставить все переживания и наконец-то принять себя и того, кого любит долгие годы. Джин ругается про себя, проклиная то, что дом лекаря находится так далеко от его собственного, что он находится почти в самом сердце поселения, и то, что вокруг него так много людей. Он честно старался быть незамеченным, неучуянным, с завидным старанием тенью плыл меж самых тихих улочек. К сожалению, дойти совершенно тайно — нереально, однако Сокджин даже ни с кем не здоровается, видя перед собой большой дом в два этажа, и ныряет за калитку, что открывается с тихим скрипом. Как только та закрывается, всюду раздается лай, и Джин улыбается, присаживаясь на корточки. К нему подбегает большой лохматый пес, больше похожий на давно нестриженную овцу, чем на собаку. Он тут же налетает на омегу, облизывает его лицо и руки, и Джин даже немного расслабляется. — Хватит, Охе! — улыбается омега, тиская пса. Несколько лет назад, когда Охе был его совсем щенком, Сокджун притащил его к себе. По доброте душевной старший Ким подобрал щенка у пшеничного поля, иначе тот наверняка убежал бы из поселения и просто потерялся. — Я тоже рад тебя видеть, дружок. Пока Джин сидел рядом с псом, со стороны дома раздался звук открывающейся двери, и Сокджин тут же поднял голову. На лай пса вышли домочадцы, а точнее милая глава семейства. — Кто тут у нас пришел? — мягкий голос раздался в воздухе тихо и спокойно, но потом он тут же поднялся, словно летнее дуновение. — Джинни! На крыльцо вышла Лиен. Прекрасная Лиен — супруга его брата с чудеснейшей улыбкой на тонких чувственных губах и с сиянием в больших глазах. Когда Джин впервые близко познакомился с будущей омегой своего брата, ему действительно казалось, что та совершенно точно дух Лунного озера, потому что иначе объяснить тёпло-пепельные волосы, дома всегда распущенные и достающие ей до поясницы, невесомую походку босых ног и эти почти белые глаза в волчьем обличии он никак иначе не мог. В Лиен будто бы собралось всё понятие прекрасного, но далеко не откровенного. С первого взгляда нельзя было только сказать, что она красива или что у нее великолепный характер, но, узнав ее, можно было лишь поражаться, как в этом человеке может уживаться столько беспрекословной любви и чувственности. Вот и сейчас она с искренней радостью спустилась к Сокджину, ласково отгоняя от него Охе, и помогла встать. — Я так рада видеть тебя, цветочек ты мой! — улыбается она, притягивая младшего в объятья, и Джин с удовольствием ей отвечает. — Я тоже очень рад, нуна, — лепечет он, зарываясь в ее волосы носом и вдыхая мягкий запах. Ким не пахла чем-то конкретным, но ее запах был теплым, мягким и едва ли цветочным, таким, вдыхая который так и хотелось утонуть в объятиях. Она отстраняется, улыбается как-то совершенно неуловимо и нежно, тут же хватая младшего за руки. — Ты к нам надолго? — спрашивает она, утягивая в дом, и Джин идёт, немного расслабляясь и выдыхая. — Как выйдет, — признается честно он, в доме стягивая с себя обувь и снимая плащ. — Я хотел поговорить с хёном. — Сокджунни на кухне, цветочек, — улыбается она. — Он с детишками, я могу пока попросить их погулять, — и Джин согласно кивает, благодаря за то, что она не налегает с вопросами и позволяет ему отпустить душу. Она всё знает. Прекрасно в курсе их с Джуном взаимоотношений и потребности младшего иногда оставлять часть себя брату. — Спасибо, нуна. Искренне отвечает он, а старшая лишь улыбается, почти убегая вперед, из-за чего подол её легкого голубого платьица развиваются, но шума всё ещё не создают никакого. Джин следует за ней, проходя через зал, из которого был выход в пристройку кабинета его брата, лестницу наверх и саму большую кухню. Из неё валил яркий дневной свет, и Джин робко следовал вслед за супругой брата. Та зашла в комнату, словно сама была лучиком солнца, спрятанным за тучкой, улыбаясь мужу и детям. — Джун-а, — тянет она имя супруга, — к тебе Джинни. На этих словах Сокджин заглянул в комнату, улыбаясь робко, и вокруг тут же селится шум. Сокджун сидел за столом, держа на руках младшего сына — Гихви, рядом показывал что-то дочери Саран. Те тут же подорвались с места, подбегая к дядюшке и облепляя его ноги и радуясь приходу гостя. Джин спустился к ним, обнимаясь с детишками, улюлюкая и эмоционально реагируя на детские слова. Джун, на которого он взглянул лишь мельком, улыбнулся, поправив свои очки, а Лиен залепетала, тут же говоря детям всё тем же мягким, но достаточно убедительным тоном: — Детки, Джинни-хён пришел к вашему папе, так что давайте дадим им немного поговорить, — просит Лиен, и от Джина тут же отходит Саран. — Но оппа так давно к нам не заходил, — грустно произносит она, держа старшего за рукав. — Я обещаю, что мы с вами поиграем, — тут же помогает нуне Джин, убедительно смотря в глаза детям. — Сразу, как мы с вашим папой поговорим, хорошо? Саран мнётся, стоя рядом, Гихви грустно молчит, все так же обнимая старшего, но взгляд матери просит всё же оторвать руки от старшего и подойти к ней. — Хорошо, — отвечают оба ребенка одним голосом, и Джин улыбается им немного виновато, но честно. — Пошлите покормим вместе курочек, — предлагает Лиен и тут же уводит детей. Саран на прощание долго смотрит на Джина, и он чувствует, как она негласно с него берет слово поиграть позже. На какие-то секунды селится тишина. Джину отчего-то жутко неловко. Он стоит на пороге кухни, смотря в след ушедшей с детьми Лиен, и вздрагивает, когда за спиной доносится хрип. Сокджун прокашливается в кулак, привлекая к себе внимание, и омега оборачивается на старшего, встречаясь с приятной, понимающей улыбкой. — Садись, чего как неродной, — шутит альфа, вставая с места и подходя к печи, на которой стоял чайник, и разливает заварку на две кружки. — Будешь запеканку? Ли-я сама с волчатами готовила утром, она ещё совсем тёплая. — Если можно, — хмыкает Сокджин, оседая на стул и смотря на спину брата. — Можно, — смеется старший, — Даже нужно. Думаю, Лиен расстроится, если ты не поешь, — кивает он, разворачиваясь с двумя тарелочками запеканки, из которой красиво вытекал алый уже карамелизованный густой сок клюквы вперемешку с мелкими кусочками груши. — Давненько ты не заходил к нам. Вещай, что у тебя случилось. — Обещаю снова заскакивать к тебе просто так, хён, — виновато улыбается Сокджин, принимая кружку чая в руки. — В последнее время было столько всего, что я просто вылетел из колеи. — Я заметил, какие вокруг тебя голодные стаи вьются, — шутливо кивает старший, поднося к губам аккуратную чашечку с ароматным чаем. — Ты пришел ругаться на голодных волков? Или на одного конкретного? Сокджун вполне четко намекнул на Намджуна, и Джин немного приосел, вновь чувствуя внутри волну подавляющих чувств. — Ну… — тянет Джин, немного мнется, и совсем грустнеет. — Не совсем. Я пришел поругаться на себя. — Ого, — удивляется старший, смотря на младшего, но тот увел взгляд на стол. — И как давно ты ругаешься на себя? Это… Из-за Намджуна? — догадливо и аккуратно спрашивает он, и Джин кивает, почти скуля. — Я такой идиот, хен… — расстроенно проговаривает омега. — Этот дурак опять ушел. Представляешь. Снова пошел туда. Сокджун в недоумении смотрит на брата, не совсем понимая слов младшего. Он проморгался, смотря на то, как Джин грустно ковыряет маленькой ложечкой кусок выпечки, и тут же уточняет. — Прости? А куда он ушел? — переспрашивает старший, аккуратно дотягиваясь через стол и убирая кусочек груши, который выпал из тарелки младшего. — На омовение, — фыркает Сокджин то ли очень расстроенно, то ли даже раздраженно. — Этот дурак снова поперся в горы на омовения. Старший присвистывает, смотря на Сокджина удивлённо. — Позавчера, как зверь, подрался на площади с Виненом и ушёл. И слова не сказал, только попросил не выделываться три дня и исчез. Снова, — проговаривает Джин, очень раздосадованно, по его голосу только чёрт поймет эмоции. — По твоему голосу нельзя сказать, что ты особо счастлив тому, что он ушел туда, — проговаривает альфа, когда на секунду повисает тишина. — Он же проходит через обряд уже второй раз ради тебя? — Джин кивает. — И ты знаешь, что он ушёл, но не знаешь, что с этим делать, я правильно понимаю? — и снова кивок вместо ответа. — Да уж… — он выдыхает и пытается подобрать слова, пока Сокджин напротив молчит и всё так же продолжает ковырять запеканку, периодически отправляя маленькие кусочки в рот. — Расскажешь вообще, что у вас происходит? Ты никогда не любил рассказывать про Намджуна никому, но если хочешь, чтобы я тебе чем-то словесно помог, то я хотел бы хотя бы понимать, что у вас да как. Сокджин выдыхает, как-то долго молчит, но соглашается. Всю его жизнь Намджун был синонимом интима — того, что только для него одного, только для его сердца, и всё, что было меж ними — это только дня них, ни для кого более. Подробностей их встреч знали лишь звёзды, озёра в глубине леса и, разве что, сам Лес. Ни Джин, ни Намджун никому никогда ничего не рассказывали, не делились ничем, даже более поверхностным с друзьями. И вот, настал тот момент, когда Сокджин сам запутался в этих тайнах настолько, что пришёл их раскрывать родному брату. — Мы с Намджуном… — начинает Джин, немного мято, не до конца понимая, что говорить и что вообще в целом можно сказать. Потому что казалось, что меж ними было только всего и ничего одновременно. — С моих пятнадцати он оборвал дружбу со мной, твёрдо поставив перед фактом, что собирается стать моим альфой, — начинает с логичного Джин, и Джун ему кивает, слушая внимательно. — Я никогда не был против. Сначала я посчитал это смешным и не поставил ни во что серьезное. Он был неуклюжим и каким-то совсем потешным, но потом я проникся этим и сам не понял, как так вышло, что на одной из наших ночных прогулок мы поцеловались. Сокджун лишь кивал. То, что они были вместе — знали почти что все. Они постоянно оставляли ненавязчивые метки запахом, постоянно были вместе и дарили друг другу самые влюблённые взгляды. Сокджин сейчас делился с ним внутренним, открывал красивый ларец, который всё это время стоял на виду у всех, но так и не был открыт до этой самой секунды. — С годами всё только нарастало, — продолжает Джин, немного переводя дыхание глотком чая. — Рядом с этим кретином всё стало другим. Я очень ждал наших встреч, очень был рад видеть его, очень хотел коснуться его. Всё стало «очень». Я привязался, наверное, даже влюбился… — омега притихает, но своим задумчивым видом даёт понять, что не ждет каких-то слов, а обдумывает, стоит ли что-то говорить. Он закусывает губу, алеет щеками и почти хнычет, уходя в себя на минуту. — Я прибегал в кузнецу только чтобы посмотреть на него за работой, он приносил мне по утрам летом ромашки, а зимой строил небольших снеговичков. Всё это ребячество переливалось в нечто большее, так, постепенно, и между нами появилось столько своего… Однажды мы даже провели вместе несколько дней течки и гона. Я сбежал к нему в лес, и мы были вместе… это было за несколько месяцев до того, как он ушел на два года. — Если захочешь поругаться на меня, то поздно — уже до чертиков времени прошло, — тут же защищает себя Джин, показывая себя обычного, но старший его осекает словами. Сокджин поднимает глаза на брата, но тот выглядит максимум озадаченным. В нём нет никакого наводящего презрения или осуждения, что его младший брат отдался страсти в руки до свадьбы, повёл себя так легкомысленно и совершенно грязно для того, кто должен был принять пост вожака. Нет. Вовсе нет. Сокджун выглядел действительно озадаченным ситуацией и пытался её обдумать. И в конце своей мысли он привычно поправил на носу очки и пропыхтел «пу-пу-пу-пу-у». — И не думал, — кивает Ким. — От вас двоих всегда пахло за километр друг другом, так что было более чем ожидаемо, что такое произойдет. На самом деле, действительно много кто тоже так делает. Иметь близость до венчаний — вполне естественно и не страшно. Не в гон и течку, конечно, но всё же. Тут вы поддали жару, — хмыкает старший. — Продолжай, пожалуйста, если есть что ещё рассказать. Сокджин кивает, немного расслабляясь и отпивая чай. Взгляд его вновь смягчается, наполняется туманом и молочной дымкой, скрывая острый блеск в глазах, такой присущий омеге, и показывая неизведанные людям границы. Таким его не видел никто. Ни Намджун, ни Тэхен, ни родители. — Мы, наверное, правда любили друг друга, — проговаривает он, и альфа тут же согласно кивает, подтверждая, что видно это было невооружённым взглядом. — Но когда он пришел ко мне два года назад и предложил стать его парой, я отказал. — Ага, — как-то спокойно проговаривает Джун. — Дай угадаю — либо в силу своего упёртого и местами отвратительного характера, либо ты чего-то испугался. Джин фыркает на это, закатывает за орбиты глаза и щёлкает языком. — Знаешь, я бы начал катить телегу на то, что у меня ангельский характер, но сейчас я не могу спорить с этим, потому что зол на себя, — самокритично заметил Сокджин. — Помнишь, как в детстве он всегда говорил, что станет вожаком стаи, и папа в шутку говорил, что с удовольствием передаст ему свое место и будет называть зятьком? — старший кивает. — Я испугался этого. Я испугался, что он посчитал меня прямой дорогой к своей мечте, что все эти годы не были настолько честными, насколько я представлял, и всё это заставило меня мало сказать ему «нет», так еще и хамануть сверху. — В твоем духе, — закатывая глаза, произносит старший, и Джин ногой бьёт его под столом. — Эй! — фырчит старший, одними глазами спрашивая «я что, не прав?», и Джин опять спорить не в силах, так что стонет и смотрит жалостливо и совсем разбито. — Ладно-ладно. Сейчас. То, что происходит меж вами сейчас, как ты можешь назвать это? Намджун почти месяц дома. Что происходило за это время? — Он ведёт себя так же. Так, словно ничего не произошло, но при этом он разбит, — грустно произносит омега, и в глазах его застыло сожаление, еще немного, и оно сможет скатиться вниз слезами. — Недавно он подрался в лесу… — В курсе. — И в ту ночь мы с ним разговаривали, и он спросил, не зря ли всё это делает ради меня… — почти шепчет Сокджин. — Я не ответил прямо, но дал понять, что нет. Не зря. А позавчера, прежде чем уйти, он оставил мне это. Сокджин расстегивает пуговку меж двумя округлыми концами воротничка и отодвигает в сторону немного искривлёнными пальцами ткань. На изгибе его шеи была видна слабая временная метка, которую с интересом разглядывает Сокджун. Он встаёт и нагибается через стол к брату, осматривая её уже как-то автоматически на предмет чего-то болезненного, но ничего такого не видит. Метка чистая, поставленная аккуратно и неглубоко. — И что ты сам думаешь на это? — спрашивает альфа, садясь обратно, и Джин тут же сжимается. — Я… люблю его, — признается сам для себя Сокджин, и от этих слов всё расходится электрическим током, сворачиваясь клубочком где-то внизу живота. — Все эти годы любил и очень сильно сглупил. — Не то слово, — кивает старший. — Так что в это раз не глупи. Если ты его любишь, он тебя — очевидно — тоже, тогда не пытайся плыть против этого течения. Ты не мигрирующая рыба, которой нужно подниматься по склонам, где вода резко спадает вниз, а ты хочешь вверх. Позволь любить себя, дурашка, — Сокджун улыбается младшему, встаёт с места и, останавливаясь напротив младшего, широко расставляет руки в стороны, приглашая обниматься. И Джин встаёт, падая в объятья брата, и впервые выдыхает, оставляя всю свою прогнившую душонку вне себя. Теперь эти куски не смогут отравлять что-то живое, и он действительно постарается. Постарается любить, чувствовать, отдавать из себя что-то живое тому, кого он искренне любит. — Ты готов быть счастливым и больше не драконить Намджуна? — спрашивает альфа, зажимая младшего в удушливые тиски, и где-то из них Джин почти пищит, что готов, а в коридоре слышится открывшаяся дверь и детский топот. — Спасибо. — Не за что, — проговаривает альфа, отрывая от себя братишку, и в последнюю секунду успевает сказать. — Не забудь и ему открыть свою душу, Нинни.

***

Ветер обжигающе-горячий. Он дует откуда-то с гор, спускаясь по дорожкам и поднимая пыль. Вокруг лишь солнце, жар лета и птицы. Маленькие птички, скачущие по дорожкам, то и дело забираясь на деревянные часовенки через каждые десять футов пути, отрывая небольшие цветочки, что прорывались своей волей к жизни сквозь камень. Намджун в этом на мгновение тонет и даже абстрагирует себя от переживаний и внутренних трений разных мнений о ситуации. То, что произошло часом раньше — возмутимо и ужасно, как твердит его сознательное «я», но и в то же время вполне разумно и рационально, как уперто парирует волк. Джун же это старается не слышать вообще. Мало ли что балаболят разум и сердце, на это ещё будет время, а прямо сейчас он идёт в самом хвосте колонны. Перед ним ещё двенадцать человек с вожаками обеих деревень во главе, однако сам он от них порядком отстает. Он идет неспеша, поднимаясь по уже давно знакомым дорожкам вверх, где их ждали старейшины, алтарь и три дня, за которые Боги на Высшем Совете дадут им право на то, чтобы быть парой со своими омегами. В прошлый раз Намджун был вне милости, но в этот он почти не надеется, однако верит в лучшее, что ему повезет больше. Взгляд то и дело воровато оборачивается по правое плечо, где внизу, у подножья гор пока совсем хорошо видно их родную деревню и поля, на которых трудятся альфы и беты. Намджун разглядывает переплетения улочек и старается ни о чем не думать. Еще два часа назад он сильно сомневался в том, чтобы пойти сюда вновь и шёл к Чонгуку, чтобы обмусолить этот момент. Однако обстоятельства по дороге к другу заставили его волка выйти из себя и понестись к горному подножью, словно в первый раз. Один лишь помысл о том, что он вновь идёт на это, заставляет внутри всё свернуться, как молоко на жаре, потому что одним словом «героически» его поступок окрестить будет просто постыдно. Солнечные лучи опускаются на нагие плечи с лямкой мешочка, в его руках сорванный букет самый простых ромашек и на предплечье тряпкой висит снятая рубаха. Кожа разгоряченная, в голове полнейший кавардак, но волк внутри лишь отдается каким-то утробным урчанием. Ностальгия переполняла собой все закоулки памяти, заставляя сердце то биться сильнее, то на секунду замирать. И от этого чувства было не скрыться. Намджун позволял ему цвести внутри, как и тот чудной цветок, что всё так же живым стоял в его доме, одиноко смотря на окно. Наверное, одной верой и предчувствием сыт никогда не будешь, но отчего-то от этого немного легче. Впервые за это время легче. Это заставляет Намджуна прикрыть глаза, прислушаться к голосам волков из стаи впереди него, как гуляет ветер, вместе с ними поднимаясь выше к горному выступу с источником, рядом с которым стоит главный алтарь. Намджун помнит это место, помнит те дни два года назад, тонет в этом. Ровный округлый выступ напоминал поляну Чувств, будучи так же окружённым по своему краю столбами, вот только те были красными, как и врата у входа на горную дорогу. Посреди этого куга стоял сам алтарь. Немного похожий на домик, действительно большой и красивый, сделанный умелой тонкой женской омежьей рукой. По карнизам его крыши с отверстием в самом центре искусно вырезаны отверстия, что напоминают собой ласточкино гнездо. Те были предназначены для веничков и кусочков ткани, которые следовало после сжечь в ритуальном огне. На углах крыши висели бумажные фонарики, сейчас, днём, еще не зажжённые, но ночью красиво светящиеся красным. Ну а в самом центре этого алтарика — большая медная чаша с водой. Намджун тревожит в памяти воспоминания о том месте и невольно хмыкает. Шутки шутками, а он надеется, что это крайний раз, когда он будет видеть это место со стороны молящего.

…

Время летит у алтаря незаметно быстро, кажется, будто оно просто поглощаемое водой в его чаше, которая к вечеру окрашивается в золотой от огоньков вокруг. Намджун выдыхает, понимая, что спина затекла сидеть, и встаёт одним из последних, уходя к источнику, где одного за другим поливают ледяной водой старейшины — самые старые омеги обоих поселений, что своими дряхлыми руками едва ли держат чаши. Их мелодия разливается всюду, создавая невероятную красивую песню, чей текст никогда никто не переведет, но все поймут. Они говорят на языке истины — языке любви. Намджун вслушивается, пока по горячей смуглой коже струйками стекает вода. Он стоит в источнике по колено, пятками чувствуя лёд на дне небольшой чащи озерца, вода в которое льется прямо из гор, а дальше по своему пути следует вниз — по склонам в реки. Голова действительно к этому времени опустела, а сам он полностью расслаблен. За время молитв, он перестал думать, мучить себя этим, оставил всё так, как оно есть. Если бы он не сделал этого сейчас, то время бы не ждало никого. В любом случае — лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Этого правила Намджун придерживается последние несколько лет. Двенадцать ритуальных ковшей вылито на его голову, и он выходит, отдавая место уже подошедшей девчонке-альфе лет девятнадцати. Многие альфы уже разложились у стен выступа, разговаривали и ужинали скудно, но сейчас даже сушенные пшеничные бруски с вяленой сахатиной казались безумно вкусными, особенно вприкуску с молочной закваской. Джун обходит всех стороной, подходя к алтарику и поджигая свой букетик, собранный для Сокджина. Тот медленно начинает тлеть в его руках, а затем этот цветочный прах подхватывает ветерок. — Рад тебя видеть здесь, Намджун, — голос разносится со спины и разрушает уединение Намджуна. За собственными мыслями он и не услышал, как к нему подошли, и тут же обернулся, видя сначала улыбку, а потом отдавая поклон вожаку их стаи. — Добрый вечер, Сокхен-щи, — проговаривает он в поклоне, но вожак лишь хлопает его по крепким плечам, прося выпрямиться. — Не стоит, юноша, — смеётся он, и тут же, когда Намджун выпрямляется, подзывает его за собой, подальше от остальных. — Это я должен отдавать поклон тому, кто пытается без лодки переплыть море. Как успехи? — Как вы точно описали своего сына, — хмыкает Намджун, ступая вслед за вожаком. — Если честно, я не знаю, как успехи, я уже ничего не знаю и не понимаю… Вожак на это лишь улыбается, подводя его к обрыву. Он аккуратно снимает один из фонариков на столбе и зажигает его вновь. Он присаживается на край, похлопывая о каменный пол рядом, и Намджун падает в след за ним. К ночи ветер стал холоднее, но не утерял мягкости. Стал свежим и каким-то воодушевленным, идущим изнутри гор. Намджун пытается не думать много, но взгляд невольно сам скользит с неба, усыпанного звёздами, к долине, где на холме стоит их деревенька. С высоты поля лаванды, пшена и гречишника смотрелись цветистыми пятнами, которые переливались под дуновением ветра. Он ведёт взглядом от улитки площади и улочек к самой кромке леса, где стоял небольшой домик его омеги. Свет потушен, Джин наверняка уже давно лег спать. Совесть немного колола по сердцу, наказывая за то, что он покинул своего омегу, оставив ему метку и опять ничего нормально не сказав. Он, конечно, понимал, что говорить об этом и не положено, но в сей раз он все же должен был предупредить его. Всё кололо от чувств. Сокджин сейчас где-то у себя, с его меткой на своем теле, может, зол на него, может, расстроен. Всё может быть, вот только волк внутри довольно фыркает, уходя куда-то глубоко внутрь его подсознания, вины вообще не чувствуя. Всё текло будто в своем ключе, позволяло успокоиться и выдохнуть ровно. Каждый раз за закрытыми глазами появляется образ Сокджина. Сокджина сейчас — немного повзрослевшего и похорошевшего собой, и того, что когда-то был совершенно юным и игривым. — Если хочешь чем-то поделиться — то сейчас самое время, — проговаривает вожак, также смотря куда-то в даль леса. — Отпустить сейчас все сомнения и с чистой душой пойти испытывать Судьбу вновь. — Мне иногда кажется, что это она меня испытывает, — хмыкает Джун, иронизируя. — Ну, или Сокджин. Сокхен заливается от этого хохотом, находя забавным. Все знали непростой характер Сокджина, все знали о его колкостях и воле, отчего подобные шутки были смешными только из-за того, что они были чистой правдой. — Меня всегда поражало, как мой мальчик мог выводить тебя, — смеется старший альфа. — Никогда не подумал бы, что такой человек как ты способен на такие чувства. И это было правдой. Намджун не представлял себе никогда в жизни, что будет распускать руки, пока однажды не увидел альфу рядом с пятнадцатилетним Джином. Никогда не представлял, что сможет так быстро вспыхивать, будто порох, пока пару раз Джин не нахамил ему. Никогда не представлял, что будет бегать по чьим-то едва ли услышанным «хочу…», пока однажды Сокджин не захотел посреди ночи яблок. Никогда. Никогда и ни за что, пока в его жизни не появился Сокджин. Омега выводил его на ярость, страсть, отчаянье. На столько разных чувств, что и представить сложно, что он мог ещё в нём раскрыть такого, о чем альфа даже не ведал. Намджун был воздухом. Самым настоящим тихий ветром, но Сокджин был способен сотворить из него торнадо. — Думаю, Боги в этот раз благословят тебя, Намджун, — говорит Сокхен, разрушая мысли альфы, — просто у моего сынка не хватает сообразительности. — В прошлый раз я тоже так думал, — опечаленно выдыхает Намджун. — Но у Сокджина очень громкие тараканы в голове, вы знали? — О, это у них с Джинми и их матерью семейное, — смеется вожак. — Я тоже ходил просить её руки несколько раз. Намджун удивленно смотрит на профиль старшего. Все знали о нежной любви вожака их стаи и его возлюбленной, что оставалась чистой и искренней даже спустя годы. Так что слышать о таком сейчас было странно и немного облегчающее. Возможно, в Сокджине и правда играет кровь… Вожак улыбается Намджуну, и одним взглядом просит продолжать. Он хотел бы знать, что происходит меж его сыном и тем, кому он добровольно отдаёт свое сердце. — Он вечно о чём-то беспокоится, и я чувствую, что что-то не так, но он молчит, словно рыба, и ничего говорить, кроме гадостей, не хочет, когда я спрашиваю его об этом, — жалуется Джун, перебирая большими пальцами между друг другом. — В какой-то момент он просто закрылся и начал прятаться от меня за стеной из едкостей. — Думаю, настанет момент, и именно ты будешь тем, кому он откроет свою душу, — кивает старший, непринужденно и даже как-то вдохновленно. — Знаешь, я не должен это говорить, но он ждал тебя. Намджун на секунду встает в ступор, не понимая, о чем так расслабленно толкует вожак. Он оборачивается на альфу, но тот лишь улыбается, смотрит на звезды и о чём-то вспоминает. — Что? — искренне не понимая о чем говорит Сокхен, переспрашивает Намджун. — Когда ты ушел два года назад, — коротко поясняет вожак. — Не думаю, что он хотел бы, что ты знал об этом. Он всегда старается скрыть собственные слабости, сам знаешь, — Джун согласно кивает. — Но это то, что поможет тебе найти тропу к пониманию его сложного «я». Вожак вздыхает, погружаясь в воспоминания и прикрывая глаза. — Два года назад в Сокджине всё изменилось, — проговаривает он. — Не ты один тяжело пережил этот период — его тоже ломало. В первый год он много плакал, говорил, что поступил глупо. Мы не знали, что между вами произошло, но понимали, что причина была именно в том, что тебя больше не было с ним рядом. Он часами мог пропадать у Лунного озера, выпрашивал у меня отчеты с границ после каждого брачного сезона, чтобы просто увидеть твое имя в списках оставшихся, — Сокхен вспоминает это немного болезненно, потому что не в силах был помочь своему сыну, но, на самом деле, прекрасно понимал, что никто не мог. — Год он был в плавающем состоянии, он зверски скучал, хоть и никогда не говорил об этом, а потом, в лето, когда Джунки покинул деревню, переехал в его дом, чтобы начать все заново. Сокхен выдыхает немного по-старчески. — Вы единственные, кто сможет залечить ваши раны. Никто иной, — кивает старший. — Ты должен помочь Джину, и только тогда он сам сможет помочь тебе. Раскрывая свою душу, я уверен, своими чувствами вы сможете убить всю боль и страдания, что разрослись терном в ваших сердцах. Я верю в это и надеюсь, что всё будет в порядке. Намджун притихает, не в силах поверить в честность чужих слов. С каждой секундой, что в его ушах разливалась песнь старейшин, в глазах сияли звезды, а в голове всё так же маячил образ Джина, ему становилось всё сложнее сидеть здесь, в горах. Он был без малейшего понятия, что делать с тем, что ему сказал отец Сокджина, но одно понимал точно. Ему жутко хотелось домой. Хотелось к Сокджину.

***