За сумрачный лес: когда возвращается лето

***

Искренний человек лишь тот, кто честен перед собой.

Покажи мне свою искренность.

***

Сокджин стоит напротив своего дома и обнимает себя за плечи. Вечер вновь опускается откуда-то с гор, подобно тени от крыльев ворона, что летает где-то у самого венца неба, закрывая собой солнце. Внутри всё поджимается к горлу, преграждая путь воздуху, и голову буквально тянет. Та болит, заставляет поскуливать, и Джин уже даже не пытается спастись травяным чаем из осеннего сбора Сокджуна, — просто наспех накидывает на себя вещи и уходит. Вчерашним днем он так и не дополз до дома, оставаясь у хена. Время утекло из-под его пальцев. К Сокджуну пришел старик Вон, дети утащили его играть с Охе во двор, чем ближе солнце уходило к линии горизонта, тем более незаметно утекали секунды. И вот Сокджин уже стоял рядом с Лиен на кухне, помогая ей с ужином, параллельно слушая рассказ болтушки Саран о неугомонном альфочке семьи Чхве. Собственно, оставаться на ночь Джин и не планировал вовсе, однако Гихви прирос к одной его ноге, Саран повисла на другой, и общими усилиями дядюшка остался вместе с ними. Это была первая ночь, которую Джин провел со спокойным сном. Саран прибежала к нему ближе к полуночи и улеглась волчонком на его груди — от этого, почему-то, было так спокойно. Утро встретило его скомкано, и вновь он потерялся в его счёте, уходя от хена далеко за полдень, вместо дома направляясь к другу. Ему нужно было поговорить с Тэхёном… Сегодняшним днем истекал срок трёх дней, когда уходили альфы, и внутри это держать было бесполезно. Всё вокруг давило на него, заставляя вжаться в землю от одной мысли, что он даже приблизительно не знает, когда Намджун явится на его пороге. Именно поэтому он хотел от этого сбежать. Просто уйти, скрыться и пропасть сквозь землю. Хотелось ни о чем не думать, но метка на его шее напоминала о себе и альфе с каждой секундой. Фантомный запах альфы дурманил голову, а после того, как Сокджун обработал её, та стала пахнуть только ярче и отчётливей. К сожалению, от себя скрыться было невозможным. Внутри всё разъедало, словно шелкопряд поедал листок, на котором сидел, и Сокджин был готов кричать. Разрывать на себе одежду, кожу, лишь бы освободить горящее сердце, дать ему волю, но то продолжало обжигать рёбра внутри. Уходя к Тэхену, Сокджин лишь надеялся отдать свои последние слова другу. А потом уйти до того момента, пока его не найдут. Те минуты были отчаянными. Стук в дверь разрушает вместе с мыслями и тишину. Он знал, что дома нет Чонгука, один лишь Тэхен, и от этого становилось совсем чуточку легче. Открывать всем свою душу — страшно, а видеть, как резко открывается дверь друга оказалось ещё страшнее. Та от натуга даже поскрипывает, и перед ним белым облаком появляется Тэхён. Немного лохматый, уже видно, что разморенный переменами в теле, но одновременно с этим с широченно раскрытыми глазёнками, устремлёнными на одного лишь старшего. Сокджин ничего не успевает сказать, как Тэхён хватает его за руку, втягивая в дом и тут же руками обхватывая за плечи. — Ты знаешь, как я отношусь к базарным теткам, которые иной раз такие слухи распускают, что и сам дивишься своей жизни… Но когда это сказала тетушка Пак, я уже напрягся, — тараторит Тэхён, и Джин, на удивление, прекрасно в курсе, о чем говорит его друг. — А теперь ты являешься ко мне спустя два дня пропадания где-то, и от тебя неприкрыто разит Намджуном! Из Тэхёна почти валит пар, и Сокджин не особо соображает, как на это реагировать. Он смотрит на друга, пытается сформулировать что-то в голове, но Тэхён продолжает быстрее, выдыхая: — Ну решили вы на порах любви уединиться, но метку-то зачем ставить? — уже ворчит Тэхён, утягивая Джина за собой на кухню. — Сокджин, осталось меньше недели, ну в самом деле, могли бы и потерпеть, тем более, что Намджун пошел на омовения. Ким возмущен, словно фурия, нервно отстукивает пальцем по деревянной столешнице и почти фырчит, разливает чай по двум кружечкам. Сокджин выдыхает, снимая с себя плащ и расстёгивая пару пуговиц. — Как ты вообще мог позволить поставить себе метку? — не унимается Тэхен. — Одно дело просто пойти и отдаться друг другу до венчаний с кучей обязательств перед друг другом — умоляю, кто так не делал? — он сам так никогда не делал, но упрекнуть сейчас чем-то нужно. — Но метка… — Не переживай, она временная, — всё же выдыхает Сокджин. Тэхён оборачивается, мгновенно оказываясь рядом с кружками и, только те коснулись стола, подходит к Сокджину, осматривает его метку. Та была и правда временной, поставлена аккуратно, но не на своем месте, где она бы связала феромоны на сильном притоке крови по железе. — И между нами ничего не было, — дополняет мысль старший, понимая, что изначально делал акцент немного неправильно. — Он просто оставил её и ушел. — То есть он опять ни слова не сказал, куда ушел? — интересуется уже более спокойно Тэхён, и Джин поджимает губы. — Почти. — Погоди, — хмурится младший, присаживаясь на стул рядом. — Судя по тому, какой ты спокойный, ты же знаешь, что он ушел на омовения? — Сокджин кивает. — И?.. — Ничего, — вяло отвечает Сокджин. — Я весь первый день пролежал, вчера пробыл у Сокджун-хена, и сейчас домой тоже не собираюсь. Честно, я заглянул просто так, чтобы проветриться и тебя проведать, потому что в голове сейчас ветры дуют. Я не могу сидеть спокойно дома, поэтому… Просто хочу утонуть в чём-нибудь. Младший молча смотрит на него, а затем встает и заключает сидящего на стуле Джина в кольцо объятий. Особо больше он ничего не говорит, лишь позволяет Джину головой упасть на его грудь и долго молчать, топясь в этом зыбком болоте. С того момента прошло часа три, и сейчас Сокджин делал круг, лишь бегло смотря на свой дом. Солнце потихоньку начинает спускаться ниц по небесному своду, чем больше проходит времени, тем сильнее внутри бьётся сердце, волчица тяжелее дышит. Омега обходит свой дом, утекая, будто туман, в лес, идя проторенными тропами, о которых мало кто знал. Он идёт к их месту. К озеру, на берегах которого происходила их история от малолетства до последней встречи двумя годами ранее. Он идёт бесшумно, стараясь скрыть дикое биение собственного сердца, и совсем скоро через тень леса выходит к озеру. Вечер находит всё сильнее, из-за чего тени деревьев ложатся наземь бархатными лоскутами, а вода начинает потихоньку сиять изнутри. Озеро, чьи берега отражают свет луны, копит его где-то в недрах себя, отдаёт его сразу, и она начинает светиться, как только на мир опускается ночь. Сокджин долго стоит на линии последних деревьев, прежде чем сделать шаг вперёд на полностью застеленный мхом берег; несколько метров мягкого настила, из которого торчат цветочки и который скрывается в воде, обвивая камни. Омега снимает с себя обувь, беря её в руки и там же с гулким звоном отщелкивает брошь на накидке. Та падает на землю недалеко от берега, и туда же Джин кидает обутки. Вокруг таится жара, и Джин даже не совсем понимает — воздух здесь настолько душный или его собственное тело уже горит. Он просто опускается на свою же накидку и прикрывает глаза. С этим местом хотелось уединиться, открыть ему себя и молчать. Наверное, это озеро Джин считал своим другом. Другом, знающим о всех его тайнах и слезах, проливаемых годами. Из груди вырывается тяжёлый выдох. Когда-то, два года назад, это место было для него тайным укрытием. Он прятался здесь всякий раз, когда хотел побыть один, когда уставал говорить матери о том, что сожалеет и не может смириться с тем, что сотворил необратимую глупость. Его сердце тогда разрывалось. Разрывалось на куски, и они тонули в водах сияющего ночью омута. Мысли душат, будто он тонет под водой, но Сокджин позволяет этому случиться. Позволяет жаре касаться его кожи сквозь пятна света, а голове погрузится в эту бездну. Во всяком случае, что бы ни произошло, всё уже давно было предрешено где-то свыше. И играть против этого игру другой костью было уже просто бессмысленно.

…

Сокджин не знает, сколько прошло времени, но видит, как алая рябь проходится по воде озера розоватыми разводами от шныряющих у самой водной кромки рыбёшек. Мысли роятся, из-за них на глаза так и просятся слёзы, которые он и без того слишком много проливал на этом самом озере. Небо над тёмной хвоей с каждой минутой меняет свой цвет, переливаясь от голубоватого в пурпурный, а от него в нежно-персиковый с примесью алого и яркой фуксии у самой кромки видимого небосвода. Омега прижимает ноги к себе ближе, выдыхая ртом, и прикрывает глаза. В голове всё ещё буря, от которой поскорее хочется скрыться, утопить её, и он и правда встаёт. Тело горячее, сгорает от влажного раскалённого воздуха и чувств, и от этого он может себя избавить. Пуговицы расстегиваются аккуратно, с уверенной руки, точно также его тело покидает и тугой пояс, за ним штаны. Ветерок обдувает жгучую кожу нагого тела, и Сокджин немного ёжится, но уверенно ступает вперёд. Он шагает ровно, ступая по камням под настилом мха на цыпочках, стараясь не разрушить эту тишину, и заходит в воду. Шаги тихие, разрушаемые лишь журчанием воды от её волнения, а мальки под ногами начинают обеспокоенно шнырять в стороны. Вода кристально чистая, настоявшаяся и нагретая летними днями, но явно не настолько горячая, как его собственное тело. Она медленно окутывает, позволяет утонуть в себе. И Сокджин тонет, обнимая себя за плечи и даже слыша чужие шаги, не останавливается. Тело остывает, чем глубже — тем вода холоднее и резвее бегают по коже мурашки. И Джин прикрывает глаза, чувствует это, слышит тихий шаг и шорох воды, и наконец-то выдыхает, когда ощущает горячую грудь спиной, руки на своем животе. — Нашёл.

***

— Не здесь… Шепчущий голос будто пронзил его насквозь в ту же секунду, как он в обличии волка проскользил по вечерней площади, огибая всех своих знакомых. Тот шел щекочущим чувством прямо по костям, забирался в самые недра лёгких и выбивал из них весь воздух. — Не здесь… Будто повторился этот немой звук, и вместе с ним из чащи задуло ветром, кружа пыль по улочкам, что выглядела как погибающее русло реки. Намджун ринулся вперёд. Он не знает, почему прошёл мимо дома Сокджина, так и не заглянув в него. Он же прошел омовения ради того, чтобы быть с Сокджином, прийти к нему и признаться в очередной раз подряд. Но мимо прошел уверенно и смело, не оглядываясь и почему-то откидывая мысль о встрече. Он верил в то, что Боги благословили его, верил, что ему помогут и духи леса, неосязаемые и вечно оберегающие свою святыню. Он верил и знал, именно поэтому прошел мимо. Что-то в лесу окликивало его, зазывало, и Намджун этому сопротивляться не посмел, пролетая вороном в лес. Теплый ветер подул прямо из чащи, окутывая своей мягкостью всё полуобнаженное тело. Было душно, всё сдавливало от волнения, но Намджун эту тяжесть нёс на своих плечах, не сутулясь и держа спину ровной. Волк сходил с ума, волнительно метался по всему нутру и заставлял волноваться самого альфу, отдавшего ему бразды контроля над телом. Он будто слышал Лес, слышал его голос и зов, понимая, что где-то там для него есть открытие. И чувства зверя не подвели. За голосом Леса будто стекалась мнимая энергия, свет, и они вели его вперед. Намджун затаил дыхание, чувствуя то, что его ведут — едва ли он сам бежит своим ходом. Лес указывал дорогу, в которой он с лихом признавал тропы, провожающие их с Джином прогулки всякие ночи подряд. По тропам, ведущим к озеру полной луны, хранилищу света. Голос звал его именно туда. Он всё знал. Намджун почти летел, аккуратно и совершенно тихо проносясь меж деревьев и срывая лапами с камней под ногами мох. Перед ним уже виднеется зияющая часть леса, что переливается тёмными пятнами заката и зовет к себе. Намджун спешит вперед, но внезапно останавливается. Откуда-то с озера послышался всплеск воды. Тихий, плавный и журчащий. Волчьи шаги стали человеческими, опускаясь босыми стопами за мягкую землю. От озера его ограждали всего несколько деревьев, скрывающие его силуэт и горящие серым глаза. Однако за этими же деревьями скрывалось ещё кое-что. С губ сорвался несдержанный выдох. Свет отражался через воду, гуляя причудливыми и вечно изменчивыми пятнами разных цветов, отражаясь о медовую кожу и украшая её в сотни оттенков заката. Линия спины, широких плечей, тонко переходящая к ямочкам на пояснице, а за ними и к едва заметному по бокам изгибу ягодиц, которые уже омывала вода. Тонкая шея, по которой аккуратно ложились в разные стороны отросшие светлые волосы, открывая едва заметные бугорки шестого и седьмого позвонка. Сокджин заходил в воду, обнимая себя руками, и с каждым его неторопливым шагом тело всё больше и больше тонуло в воде, скрываясь за сияющей её гладью. Намджун переводит дыхание, прикрывая глаза: почему-то перед ним опять картинки прошлого. Воспоминания перед ним. Воспоминание того времени, когда он видел Джина таким же — открытым и красивым, мог без зазора совести любоваться этой тонкой линией спины и узких бедер. — Намджун! — слышится звон прямо в голове, будто его пел сам ветер. — Пошли купаться! И он тянет его за руку, смеясь звонким соловьем в разгар одного из лет. Сияет улыбкой, и всё вокруг переливается о лучи солнца внутри воды. Воспоминания глушат печали, и Намджун оставляет всё. Либо сейчас, либо уже никогда. Ровный шаг, мягкий и совершенно неторопливый, внутри которого растворяется звук. Намджун идёт прямо, не тормозя и сдаваясь окончательно. И вот он наступает на мховый ковер, за ним и стопы его погружаются в воду. Сокджин стоит перед ним в паре метров, зашедший по грудь и полностью тихий. Навряд ли он не слышал его, да и сейчас Намджун делает шаги шумно, идя размашисто настолько, насколько позволяет вода. Штаны по колено начали мокнуть, но это было не важно. Кожа, всегда горячая до непозволения, закаленная кузницей и её печью, сейчас остывает, как кажется, выводя жар паром. Шаг… Еще один… И еще… С каждым из них его тело поглощал омут, и он становился всё ближе к омеге. Тот стоял неподвижно и совсем не вздрогнул, когда Намджун подошел вплотную, протягивая горячие руки и притягивая к себе. Намджун на фоне Джина словно раскалённый уголь — жжётся, обжигает, но омега лишь податливо жмётся ближе, доверчиво откидывая голову на чужое плечо. — Нашел. Шепчет в самое ухо Намджун, наклоняясь и выдыхая одно лишь это слово. И Джин клянётся, что готов прямо сейчас заплакать, отдавая свои слёзы водам озера. По телу идет дрожь. Оно всё помнит. Помнит эти прикосновения и чужое тепло. Помнит каждый шрам от горячего металла, шершавые руки и рельеф. Оно помнит, а вот Джин с ужасом понимает, что ему придется вспоминать всё заново. — Ты задержался, — тихонечко тянет Сокджин, чувствуя, как голова Намджуна опускается на его плечо, а руки только крепче сжимают талию. — А ты ждал? — спрашивает почти сипло альфа, аккуратно вдыхая молочный запах Кима. И Джин смаргивает, поджимает губы и щурит глаза. Слёзы казались кипятком. Те копились меж светлых ресниц, стекая сияющими в закатном свете росинками. Он ждал. Правда ждал, что в одно утро проснется рядом с Намджуном, что вновь всё будет также, как и в то счастливое время, когда они были близки и влюблены. Сокджин оплошал, совершил грубейшую ошибку, за которую могло уже и не быть прощения, но Намджун… простил. Намджун вернулся обратно и вновь грел его спину своей любовью, идущей из самого сердца в груди. — Два года, — прошептал Сокджин, уже не сдерживая слез, что тихо скатывались по щекам. — Я ждал тебя два года и… Мне так жаль… Мне жаль, что я так поступил в то лето. Я… не должен был отказывать тебе, но я испугался. Намджун притих. Сердце предательски замирало, хоть об этом он уже знал от Сокхена, однако услышать эти слова от Джина сейчас казалось куда важнее. Он был уставшим, однако слушал внимательно и впитывал каждое слово, сорванное с отчаяньем с уст омеги. Мысли где-то далеко, но все отданные Сокджину, говорящему тихо, с дрожью в мягком голосе. Всё, что с таким трепетом говорил Сокджин сейчас, Намджун и сам успел понять во время медитаций на омовении, когда вожак похоронил внутри него семя раздумий. В итоге то выросло в цветок из наконец-то найденных ответов. Волк стонет, скулит из-за того, что чувствует от волчицы Джина — раненой и сожалеющей. Намджун слушает. Слушает, но мысли то и дело уходят куда-то в запах на шее омеги, где уже начинал испаряться феромон метки с чужого тела, точно так же, как и пропадала её царапина. Запах омеги дурманил, успокаивал. Он забивал голову, отчего казалось, что всё так и должно быть. Будто Джин в его руках и должен сейчас плакать, говорить такие вещи и оставлять это вновь на попечение месту. Этому озеру. Этой воде. И этому небу. Минуты идут в полной тишине, пока на темно-фиолетовом небе начинают появляться крапинки ярких звезд. Вокруг летают маленькие звёздочки-светлячки, светя своими брюшками, и оседают на цветах, отражают свет, подсвечиваясь уже разными цветами. По воде начали бегать цветные блики, что собирались вокруг них. Та снова начала сиять откуда-то изнутри, грея тела настоявшимся теплом. Джин переводит дыхание и смаргивает слёзы. — Я испугался, — проговаривает омега, наконец-то чувствуя, как открываются створы его души для одного из самых близких его людей. — Я не хотел тебе отказывать, но я испугался. Мне было так страшно, что я лишь путь к твоей мечте… Я любил тебя тогда. Любил всегда. Было так плохо, когда ты ушел… Я так виноват перед тобой… — Не надо, — просит Намджун, щекой потираясь о плечо и утыкаясь носом в шею. Сокджина в его руках потрясывает, но сам он удивительно спокоен. Будто омега Сокджина настаивает на этом, накидывая через запах мягкое покрывало покоя. — Не стоит, Джин, — шепчет альфа. — Мы оба виноваты. Я виноват перед тобой, что ушёл, и что никогда не мог сдержать себя, когда речь заходила о тебе. Ты тоже виноват, но не в этом. Всем нам свойственно бояться. Но, прошу тебя, помни, что я никогда бы тебя не променял на мечту. Никогда бы не пожертвовал тобой ради себя. Сокджин почти задыхался от слез, топя их в себе, и лишь тремор в теле предательски выдавал его. Он глотал слёзы и всхлипы, пытался втянуть запах альфы, будто это последнее, что держит его прямо сейчас на ногах, утопленных в мелкой травке на дне. Дыхание тяжёлое. Тяжело собрать себя воедино, но он пытается, опуская звук голоса ещё ниже, практически растворяется в воздухе вокруг. — Мне жаль, — сипит Джин, оборачиваясь в руках и доверчиво прижимаясь к чужой груди, пряча нос в изгибе шеи. — Мне жаль, что из-за моей юной глупости мы потеряли всё это… Мне так жаль, что я никогда не был искренним с тобой из-за страха. — Зато сейчас можешь, — пожимает плечами Намджун, обнимая ласково и трепетно, притягивая к себе и зарываясь в светлый волос. — Открой мне своё сердце, если хочешь этого. — Хочу. И Сокджин поднимается, смотря своими раскрасневшимися, стеклянными, словно кукольными глазенками на старшего, в котором видел весь свой мир. Он прикрывает глаза, всхлипывая, и тянется вперед, навстречу чужим губам. Те сухие, теплые и совершенно родные. Забытые прикосновения — мягкие и такие желанные, которые хочется вспоминать шаг за шагом, как это было когда-то. Словно не было ничего до, и вот сейчас начинается, обнуляя счетчик. Намджун притянул его ближе, очерчивая руками спину омеги. Внутри такая вьюга, что кружит свои пурганы совершенно тихо и бесшумно. Джин так доверчиво тянется к нему, целует мокрыми от слёз губами, всё такими же мягкими и пухлыми, от которых ведёт и внутри всё сводит. Намджун и сам готов заплакать. Готов уронить свои слёзы и оставить их у этого места, что доверчиво сохранит все их тайны и не даст им быть раскрытыми. Намджун доверяет ему. Доверяет и Сокджину в его руках, что всхлипывает в поцелуй, в воде ногами обвивая его собственные, и почти виснет в этой невесомости, заставляя идти ближе к суше, где вода мельче, и он сможет повалить Намджуна на спину. — Я хочу быть твоей парой, — шепчет в поцелуй омега. — Хочу быть только твоей омегой… И Намджуна эти слова дурманят, заставляют вновь впиться в чужие губы и всё же позволить себе выпустить собственную душу в горячих искрах слез. Слова… слова, в которых больше истинности и правды, чем если бы они стали словами альфы. Самое честное… потому что омега выбрала пару, в которой действительно уверена. — Я так люблю тебя, Джун. *** По щеке потекла слеза. Сокджин с удивлением смахнул её, чтобы никто больше не увидел этой непонятной даже для него эмоции, и тут же устремил взгляд на вход в его старую спальню, где он провел почти всю свою жизнь. Откуда-то снизу раздаются голоса: там что-то говорит его мама, басит смех Тэхёна и колокольчиком звенит чиминов. Они пришли проводить его. Проводить его затянувшуюся незамужнюю юность и подготовить к моменту, когда его руки наконец-то впадут в руки Намджуна и он на всех правах стаи станет его парой. Самой настоящей парой, на которой будет клеймом запечатан запах, выбито где-то на сердце чужое имя и чувство. Ночь полнолуния находила точно так же, как и в секунды затмения лунный диск накрывал солнечное сияние, и с каждой секундой времени становилось всё меньше и меньше. Сокджин слышит чужие шаги, в которых распознаёт торопливые босые шажочки Чимина, и закрывает глаза. Перед ними огонь с ночи двумя днями ранее. Тот огонь, что создал для них мост к миру Богов и духов Леса, и которому они отдавали своё почтение.

Вспыхнет!

Языки огня взмывают выше к небу, как только первые звезды с сиянием искр от раскалённого металла разгораются на небесном диске, являя луну. Вокруг шумит гул барабанов, ритмичных и шумных, свистит, словно певчая птица на грани рассвета, флейта и рожок. Площадь в одну секунду превратилась в совершенно другое место. Будто в одну секунду её наполнил какой-то неосязаемый иной дух, и Джин это почувствовал только сейчас, находясь в непосредственной близости к этому. Так много людей… все вышли на главную площадь, со свистом вытанцовывая на каменной кладке улиц, давая дорогу юным волкам, которым еще только предстоит найти свою пару. Юнцы танцуют, гремят тяжелыми браслетами, и Джин помнит, что когда-то в свои шестнадцать и сам был там, но сегодня в этом дне ему уготована иная роль. Белые одежды совершенно невесомые, из-за чего создается впечатление, что он совершенно наг. Вуаль покрывала лицо, не давала свободнее дышать, поэтому он поднял её, чтобы осмотреться. Он и еще несколько омег стояли в отдалении, откуда было видно праздник, но вот их заметить было сложно, как и альф где-то с другого конца улицы. Все разодетые в белые легкие одежды одинакового кроя, что парни, что девушки — всё для того, чтобы альфы просто не поняли, кто из всех танцоров их пара. Сокджина потряхивает. Он не может встретиться ни с кем из родных, не хочет разговаривать с другими омегами. Всё, что он хочет сейчас — упасть в руки Намджуна, прижаться его к телу ближе и жадно вдыхать его запах. Три дня разлуки… вся эта разлука… сначала два года, затем три дня на омовения и ещё перед венчаниями, а впереди после сегодняшнего ещё два дня… Звучит мучительно, давит по вискам вместе с давлением внутри тела, не дает покоя. Где-то там был Намджун… его Намджун, который его ждал. Гонг пробил незаметно, и все встрепенулись. В эту секунду, кажется, само пламя поднялось ещё выше, следуя за жарким дуновением ночного ветерка, и все начали расходиться. Намджун чувствовал тремор сильнее, чем в первые дни в кузнице. Руки потели, а дыхание замирало, стоило только подумать о том, что они с Сокджином хотя бы так будут рядом. Разлука давила, но он старался мужаться, зарывая себя в делах и с силой ударяя по разгоряченному металлу кувалдой. Внутри всё горело, и вот настал момент. Альфы ровным шагом, словно столбы на поляне Чувств, выстроились вокруг огнива, оставляя больше места, чтобы вышли они. Снова затрещала флейта, звук разошелся бойкий, но нежный, и вот, словно течение молочной реки, из какой-то улочки начали стекаться омеги. Те буквально выплывали, совершенно лёгкие, невесомые, все покрытые белыми одеяниями, с нежным звоном колокольчиков на браслетах рук и ног. Намджун тяжело берет воздух легкими, осматривая чужие спины и выпадая куда-то далеко. Его спину он узнает из сотни. Стройную, словно струна, ровную, с широкими плечами и узкими бедрами. Это очертание не скроют ни одни одеяния и Джун их видит, чувствует вместе с запахом ромашек и молока, и почти не может дышать. Сокджин похож на духа прямо сейчас, невероятно легкий и прекрасный. Его хочется схватить, унести домой и зажать в тиски, чтобы он наконец-то остался навсегда рядом, однако впереди ещё несколько дней… Несколько дней, которые стоит пережить и набраться терпения. Намджун прикрывает глаза и старается ни о чем не думать. Перед глазами всё ещё Сокджин, танцует одним лишь своим запахом и завлекает Намджуна, альфе остаётся лишь смиренно ждать. … — Не плачь, хенни! Вскрик Чимина, смешанный с детским хохотом его собственного голоса внезапно вырывает из мыслей, заставляет открыть сияющие фиолетовым глаза. Слёзы в них переливаются, сияют и выглядят совершенно кукольными. Чимин перед ним смеется, пока за спиной его мама роняет слёзы, держа на губах мягкую улыбку, а Тэхён совсем расчувствовался. Сокджин улыбается им, даже не понимает толком, что именно сейчас бурлит вместе с кровью в нём, и поэтому отдает себя в руки Чимина, обнимая младшего. Пак хохочет, помнит всё сам и обещает сделать всё в наилучшем виде. И Джин ему верит, доверяя себя в чужие мягкие ручки, и погружается в этот час. Час, наполненный запахом масел, чей душок приятный и едва едкий, подчёркивает травянистый и мягкий аромат. Материнские руки втирали его в кожу, пока Чимин с Тэхёном заплетали ему косички, вплетая ленты и бусины. Сокджин почти не дышит, когда его мама достает белые одежды, которые шила для него сама. Её красивые глаза все покраснели, но улыбка всё так же нежна и полна любви. Она протягивает комплект Чимину, прося разобраться в вязочках, пока Тэхён аккуратной рукой вырисовывает белыми чернилами на его лице и теле символы и руны. Вот Джин чувствует, как линии на его лице вырисовываются в витиеватые очертания волчьей морды, выказывая их истинное нутро. Омега внутри него скулит от восторга, и Сокджин с ней полностью согласен, ощущая трепет. Ещё совсем немного… через минуты стихнет шум леса, утихнет стрекот и настанут молчаливые сумерки, в которые взойдет луна. А за ней всюду послышится первый из трех рожков. До охоты остается меньше часа. *** Два диких дня, в которые Намджун сходил с ума и в лесу уничтожал деревья на границах вне сил терпеть разлуку, сейчас казались еще большим проявлением зверства, потому что, стоя перед гранью леса, он чувствовал себя не готовым от слова «совсем». Воздух всюду горячий, а яркое рыжее солнце топит всё в этом огненном танце. Рог прогремел совсем недавно, когда Намджун всё же покинул кузницу, выходя из деревни и идя в направлении леса. Альфы должны были быть здесь первыми, а уже потом по деревне начали стекаться остальные жители. Где-то с другой его части слышался редкий жалобный вой — это были омеги из другой деревни и их тоже. Где-то там был Сокджин, Намджун чувствовал тонкую нить его запаха, и всё никак не мог поймать её полностью. Альфы стояли поодаль друг от друга, почти все молчали, рядом с большинством стояли отцы и будущие зятья. Намджун своих не ждал. Отец остался дома, проводив сына наставлениями, и альфа даже не думал осуждать — у родителя нет одной ноги, и даже с таким недостатком он оставался потрясающим кузнецом, однако прийти не мог. А отец Сокджина человек занятой. Его ждать точно не следовало. Вместо ожидания Намджун провалился в собственные мысли. Кому как, а для него эти секунды были сравни спасению. Звон в ушах от того, как сильно внутри кипела кровь, чужое лицо перед закрытыми веками. Отчего-то было страшно. Страшно сбиться, страшно не найти, страшно увидеть в глазах Джина проснувшееся сомнение. Но эти же страхи смачно игнорируются его внутренним альфой, который фыркает, закатывает глаза и совершенно спокойно ложится дремать обратно, прося успокоить бешеный ритм сердца. Дыхание леса на секунду стало сильнее, шумя кронами деревьев. Намджун открыл глаза, удивляясь тому, как за пару секунд всё стремительно стемнело. Небо перестало быть рыжим, превращаясь во что-то сиреневое, а изнутри леса посыпался волнами туман. Стемнело и похолодало, однако от этого стало лишь легче дышать. Намджун смотрит вдаль леса, где уже начинает копиться густой туман, расстилаясь по земле едва вздыбленным от факелов ковром. Вокруг почти что блаженно тихо: другие альфы тоже стоят в строю молча, в ожидании заветного воя, который поднимется, когда солнце окончательно уйдет за гору, оставляя небо красным у кромки. Пока осталось лишь ждать. Джун скрещивает руки на груди, выдыхая носом, думая о том, куда же мог пойти Сокджин, и где он мог спрятаться. Почему-то кажется, что омега изощрился, спрятался где-то совсем глубоко и заплутал, оставляя свой нежный запах, который Намджун в силах почувствовать даже здесь, сдерживая себя, чтобы не побежать навстречу. Пока Ким судорожно выдыхает свои мысли носом, прикрыв глаза, он и не замечает чужих шагов за спиной. Те приближались медленно и совершенно неуловимо, будто сам ветер аккуратно тёк по течению роста травинок. — Такая тишина, будто вы все тут кого-то хороните, — разносится смешком приятный знакомый голос со спины, и Намджун немного вздрагивает, оборачиваясь. — Сокхен-щи? — в голосе читалось неприкрытое удивление. Намджун вглядывался в черты мужчины напротив и почти не может поверить в то, что рядом сейчас стоит именно тот, о ком он думал. Вожак, который должен быть прямо сейчас на своем посту, снизошёл до него, просто чтобы постоять рядом. На лице старшего альфы цвела приятная улыбка, явно желающая успокоить, но вот в Джуне напротив только поднялся тремор из-за того, что он отвлёк вожака от его дел. — Что Вы здесь делаете? — со смущением проговорил альфа. — Вы разве не должны быть у алтаря? — Еще успею туда дойти. Улыбается Сокхен как-то по-родительски тепло и совершенно спокойно. Его рука падает на крепкое плечо юного альфы, обтянутое в белую льняную рубаху, и отчего-то эти прикосновения действительно унимают волнения. Одними касаниями он будто говорит, что все в порядке, само собой и естественно. Так, как и должно было быть. — Я уважаю обычаи, сложенные нашими предками так же, как и уважаю Богов, — уверенно проговаривает Ким. — А по обычаям альфу должны проводить отцы. Я понимаю, что Квандон бы при всем своем желании прийти к тебе не смог, поэтому я не имел права поставить свой статус выше семьи. Намджун с удивлением смотрел на его невозмутимое лицо и почти не дышал. Сокхен уже сейчас признавал в нём семью, и от этого где-то под ребрами раздавался плаксивый стук. — Сильно волнуешься? — разбавляет свои реплики вожак, и Намджун устало переводит взгляд на землю под ногами. — Нервозно, — поясняет Намджун. — Эти несколько дней какие-то все нервозные. Теперь кажется, что два года на их фоне лишь песчинка в песочных часах. Старик на его слова усмехается. Он прекрасно понимает о чем сейчас альфа, — все они были такими же, сколько бы лет не прошло. Любовь толкует на одном и том же языке, вертит одними и теми же словами и не имеет значения какое это поколение или люди. Вся любовь счастлива одинаково. — Терпение воздастся, — кивает вожак. — Впереди вас соединит целая вечность. Он будто чувствовал эту секунду, отходя назад, только он это проговаривает, прикрывая глаза, как всюду разносится вой. Намджун что-то хотел сказать вожаку, однако тело сковывает судорога. Он и не заметил, как остатки золотого диска потерялись где-то в зелёном океане листвы леса, и с гор с лихвой спустился рокот рожка и воя.

Охота началась.

Дыхание спёрло где-то в зобу, а ноги сорвались сами, отрываясь от земли, и Намджун в секунду обратился волком, игнорируя боль в каждом миллиметре своего тела и чужие тихие слова: «Удачи, мальчик мой». Перед глазами был лишь сумрачный лес, а в голове навязчивый образ Сокджина. Он ждет его. Лес покрывает холодная синька, которая, как кажется, закрывает их всех под один купол, заставляя теряться в тумане, что поднимается всё выше. Он бежит сквозь деревья, не обращая никакого внимания на огни чужих глаз, что также бегут за своими омегами, он знает: волков в лесу прямо сейчас больше десятка. Сокджин, в силу своего характера, явно выберет самые пахучие зоны леса, не будет жалеть и выбирать окольные пути, поведет прямой, но самой адовой дорогой. И он не ошибается, когда почти задыхается от обилия запахов течных омег и альф в предгонном периоде. Нос режет, а глаза почти слезятся, но среди всей этой зверской какофонии из запахов и звуков, в которых лес сходит с ума, он чётко чувствует запах его омеги. Его не спутаешь ни с каким прочим, не обманешь чуткий нос. Тот ведет путеводной нитью в самую чащу, где доносится волчий вой и скулеж, а впереди его ждут испытания, и Намджун бы не хотел думать о том, кого именно Джин мог попросить быть стражем. Намджун в этом бешенстве теряется, слыша лишь шум крови и гул сердца, поэтому скулеж буквально срывается из пасти, когда он едва ли успевает увернуться от какого-то летящего в него предмета. Он резко тормозит, пытаясь отдышаться, и тут же вертит головой по сторонам. Попытки найти источник подлянки на земле не получается, когда он уворачивается вновь и наконец-то понимает, что отстреливают его с высоты. Голова тут же задирается вверх, и он встает на две ноги, разглядывая в тени деревьев тощий силуэт нескладного из-за лет мальчишки. Даже стоя на земле, Намджун видит чужую наглую ухмылку, сияющие сиреневым глазёнки и то, как в чужой руке подлетает шишка, готовая быть отправленной в темную голову. И пяти минут не прошло, а Намджун уже встретил первого охранника… еще и в лице того, кого бы он видеть явно не хотел. — Хорошо выглядишь, хенни, — паясничает Джинми на ветке дерева, смеясь со своей забавы. — Но не бойся, хен это быстро исправит. Уверен, с его чудным характером он быстро превратит тебя в морально изнеможденного дохлика. Намджун фыркает. Единственное, о чем он мог бы просить Джина — не приплетать сюда его младшего брата. В этом юном альфе наглости было больше, чем веса и роста в теле, и всё это было приправлено еще и лукавым мозгом. Отвратительное сочетание. — Давай, ребенок, что тебе от меня надо? — выдыхает обреченно Намджун. К своему сожалению он знал Джинми слишком хорошо, чтобы сказать, что характером они с Джином поразительно похожи. Вот только если старший уже перерос свой сложный возраст, то у этого он только начинается. Джинми посмеялся, становясь светлым волчонком и ловко скользя меж ветвей, уже через секунду оказался стоящим мальчишкой перед Намджуном. — Добро пожаловать в цирк уродцев с тобой в главной роли, хенни, — потешается Ким. — поскольку стражи дальше не самые оригинальные люди и почему-то склонны к милосердию, на тебе отыграюсь я, — произносит лениво младший, но тут же загорается энтузиазмом, пока Намджун рядом всем телом чувствует дискомфорт. — Насколько у тебя хорошо со зрением? Намджун в недоумении оглядывает младшего, но тот лишь смеется, потешаясь с лица альфы. — Я даже знать не хочу, что ты удумал, — шипит Намджун. — А придется, — смеётся Джинми. — Я очень постарался для тебя, хенни. Все ручки изрезал, вот смотри, — он показывает руку с парой царапин по пальцам. — Так что не разочаруй меня, хенни, — паясничает младший, специально неуважительно обращаясь к Джуну и кукся моську. — Не тяни, пожалуйста? — обреченно выдыхает Намджун, прислушиваясь к лесу и чужим шагам где-то в глубине. — Фу, какой ты нетерпеливый, — скучающе выдыхает Джин, — Но ладно, сжалюсь, — хохоток почти такой же, как и у Сокджина, только противнее, — В пределах нескольких метров я вырезал руны. Всего семь, тривиально, — выдыхает Джинми. — Найди. Намджун оглядывает лес вокруг и понимает, что вокруг хоть глаз выколи. Темень поглощает все силуэты деревьев, травы и цветы. Зная младшего, руны могли быть начерчены где угодно, в любом углу, и Намджун с отчаянным рёвом оборачивается волком и постыдно дворовым псом начинает пытаться унюхать шлейф запаха младшего альфы. Вокруг всё неприятно пропитано десятками запахов, сбивая со следа и толку. Туман стелется гуще, не помогая от слова «совсем», но Намджун старается, шипит и то и дело фыркает, отчищая мокрый нос от травинок и сырой пыли. Джинми за спиной смеется, руша тонкую нить концентрации, но Джун настырен. Пульс словно звук метронома. Намджун чувствует нервозность, когда по прошествии десяти минут кое-как находит зарытую под лужей табличку с руной. Кричать хотелось на все подряд, но он стойко продолжал искать, находя на вековом дереве следующую и за ней ещё одну на камне. Со временем по рунам он понял закономерность и поиск пошел быстрее, но это отняло и в правду слишком много ресурсов. Логика рун понята, однако последняя всё никак не хотела находиться. Он уже и не знал, где её искать. Запах вокруг становился только гуще, давил на виски, и он сдался. Признавать малое поражение было унизительно, но он уверенно предстал перед прохлаждающимся Джинми. Больше он его потешать не мог. — Дай подсказку, — просит Намджун, обреченно выдыхая и становясь на обе ноги. — Невмоготу больше? — скулит Джинми, делая губки бантиком. — Сложно что ли? — Намджун от этого почти рычит и отчитывает в голове до всех ему известных звезд, пока Джин разоряется смехом. — Ладно-ладно, прошу, только не строй такое лицо смешное! Джинми слезает с валуна, на котором валялся, и встает перед Джуном. Он хихикает, в наглую издеваясь, а потом указывает на верх тонким пальцем. Намджун сначала не понимает его, а потом задирает голову и видит что-то сияющее в кронах. — Там последняя руна, — умиротворенно и почти мило проговаривает младший, улыбаясь довольно, но с тем же паршивым сиянием в глазах. Намджун поджимает губы, сдерживая в глотке недовольный рокот, но уверенно идет к дереву. — А, кое о чем забыл, хенчик, — прозвище режет слух еще сильнее, чем сам факт того, что юнцу что-то еще от него надо. — Не торопись. Знаешь, все руны ты искал волком. Так что давай, вместе, в два нюха и чувства! Веселее! Слова словно нереальные. Намджун оборачивается на младшего с дельно удивленным лицом и почти проглатывает возмущение и раздражение: — Что прости? — хрипит старший. — Что я должен сделать? — Залезть на деревце в волчьей шкурке, говорю, — проговаривает серьезно Джинми. — Мне понравилось, как ты бегал. — Где ты видел лазающих по деревьям волков?! — тут же возникает Джун, на что мальчишка смеется. Несмотря на то, что сам Джинми недавно спустился с дерева волчонком, это было по-другому. Тот был мелким и ловким, а Намджун в волчьей шкуре двухсоткилограммовая туша в полтора метра в холке. Эти параметры вообще не вяжутся с фразой «Лезь на дерево». — Вот именно — не видел, но очень хочу! — смеется он. — Да ладно тебе, — медведи лазят, и ты залезешь. А теперь не трать время — Джинни тебя ждет, а впереди у тебя еще на очереди три человека! Намджун теряет дар речи от наглости данного предложение, но поворачивается к деревьям. Пять минут позора — и ничего будто бы и не было — так он себя уверяет, но выходит дурно. Стоя уже волком у подножия толстого ствола вековой ели, он даже не представляет, как эта махинация должна выглядеть. Ветви не выглядят прочными, кора не кажется кожей дерева. Намджун выдыхает. Нужно просто сделать это. Он отходит достаточно далеко от дерева и с разбегу гонит вперед, боком отталкиваясь о камень, и запрыгивает к ближайшим сучьям. Джинми с земли что-то орет ему, смеется и ухахатывается, но слышать это Намджун уже не может. В ушах шумит, все мысли о том, чтобы не свалиться и удержать свою тушку на ветках. Лапы вечно соскальзывают, норовят соскочить с веток, но Намджун лезет, ругая Джинми за его проворность и то, как высоко он подвесил последнюю табличку. Намджун не знает, сколько лез туда, но четко помнит секунду, в которой табличка оказалась в его рту, а в голову стрельнула мысль о том, что он не знает, как спуститься. Мысль прыгнуть вниз была отчаянная, но он её принимает с легкостью. Времени у него не много, а он и так провозился с младшим больше, чем думал. Прыгать страшно, однако он делает это, уповая лишь на свою удачу. Прыжок. Он чувствовал себя птицей, однако от этого чувства перехватывало где-то в груди и не отпускало. Глаза закрыты, а тело почти не чувствует ничего — ни веток елей, что ударяются об него, ни приближающейся земли. Приземление мягким не было, но зато вызвало овации от младшего альфы. С секунду он стоит на земле, чувствуя вибрацию от поврежденных лап, и только потом открывает глаза. Его мутит, но он перекидывается человеком, беря табличку в руках. «Сила» — это гласила последняя табличка, и Намджун в голове начал собирать пазл. Сила.

Течение.

Вода.

Мощь.

Север.

Любовь.

      

Начало.

— И что это значит? — спрашивает Намджун, озвучивая каждую руну. — Думать будешь сам, но это недвусмысленная подсказка места и следующего стража. Намджун подвисает, думая о том, что могут значить символы и почти сразу замирает. Любовь и Север — направление по сечению от столбов Чувств — севернее от столба Любви. Вода, Течение и Начало — рудник. Место, где течение воды берет свое начало. Мощь и Сила — Чонгук. Альфа ничего не говорит младшему, лишь вновь становится волком и уносится далеко в чащу. Времени осталось немного. … — Я думал, что Джин-Джин задержит тебя подольше. Намджун честно скажет, что рад видеть друга прямо сейчас и слышать его голос. Вокруг тихо и наконец-то свежо. Родник шумит течением, а Чонгук прямо сейчас расслабленно поднимается с земли и завязывает алой нитью курчавые пряди в хвост на затылке. Чонгук смеется, но Джуна это почему-то не раздражает и не напрягает. Лишь своеобразно расслабляет. — Молодец, малой, такая оригинальность! — Я себе все лапы отбил, — честно признается Намджун на выдохе, но всё же пропускает на губы улыбку. — А ты что от меня попросишь? Поплавать? — Я уже заставлял человека плавать — не хочу повторяться, — шутит Чонгук, и Намджун благодарно выдыхает. Еще и плавать бы он явно не хотел этой ночью. — Знаешь, на моем венчании у Юнги было плохое настроение, а у Хосока напротив — хорошее. В принципе, по тяжести происходящего оно очень похоже, так что я ждал момента, когда смогу отыграться с той весны, — заумно поясняет Чонгук. — Но загвоздка в том, что ты выбрал Сокджина, и мне тебя жаль, так что я просто подожду, когда вырастет моя младшая сестра. Но и участь я тебе облегчать не горю желанием, так что просто скажу так — следующий Юнги, а то, где он, захоронено где-то здесь. Нюхай, ищи, копай, передвигай, кто знает, может и правда даже плавай. Удачи. Стон срывается с уст. Над ним явно издеваются, не стесняясь и подбавляя огня с каждым пронесенным факелом. — Вы решили, что я ищейка? — скулит Джун, смотря на младшего. — Джинми заставил меня залезать на деревья, чтобы найти руны. Чонгук смотрит на него вначале удивленно, а потом заходится смехом. Он хохочет, почти гнется, из-за чего мышцы его спины рельефом виднеются под рубашкой, а всюду разносится стрекот его голоса. — Этот паршивец заставил тебя лезть на дерево? — ухахатывается Чонгук. — Ещё скажи, что в виде волка заставил. Намджун застонал, отворачиваясь от Чонгука и решая, что стоит приступить к заданию. Чон же смотрит на него в упор, молчит, а потом проговаривает немного севшим голосом. — Только не говори… — но тон тут же срывается на дикий смех, которым вновь наполняется лес. Жаль только, что Намджун прямо сейчас этой дикой радости разделить не в силах. — Я пожму ему руку! — А я лапы отбил… никакого в вас сострадания. Чонгук и дальше заливался смехом, отчего смешинки его голоса начали сливаться со звездами в темном небе. Голова Намджуна же куда-то решительно ехала, отказывая в мыслях и разумности. В этом месте каждый угол был пропитан Сокджином, настолько сильно, что разум вело, а волк внутри выл диким зверем, разрывая оковы выдержки самого альфы. Намджун обернулся волком. Держать его в узде не было никаких сил. Казалось, что если сейчас дать ему волю в поиске своей омеги, то он будет хоть немного разгружен. В случае принудительного подчинения он бы сорвался со всех цепей, они оба бы вышли из себя. Намджун обнюхивал каждый угол, где Джином пахло хоть немного больше, тонул в его запахе и пытался не терять себя самого. Вокруг стало как-то на секунду тихо, — обычно такое происходит в ночь охоты, и это прямой признак того, что совсем скоро провоет первый рожок о знак о том, что пара нашла друг друга. Намджун не хотел быть последним, хотел найти Джина как можно быстрее, но впереди ещё невесть что его ожидает, не позволит пройти вперед, поэтому он лишь напрягается всем телом и пытается нюхать лучше и чутче. В носу уже свербило, а перед собой все темнело. Рваный выдох сорвался куда-то в землю, однако обратно вместе с воздухом совершенно случайно в нос зашел запах, которого быть здесь не могло. Кислый запах, немного с горчинкой и одновременно сладенький. Ягодный запах дикой клюквы, которая просто не росла в этой части леса. Намджун наконец-то нашел след и шел уже на него. — Что-то заметил? — спрашивает откуда-то Чонгук, но его голос звучит будто под толщей воды. Ким подходит вплотную к воде. Запах терялся с сыростью от родника, но шел куда-то в камни. С груды наваленных камней ручьями стекала вода, где-то там становясь руслом, и Намджун поднимается на них. Он почти не чувствует запаха клюквенных ягод, но доверяет своей интуиции, и та не подводит. Как только он добирается до вершины, на одном из камней посреди протока видит аккуратно сложенный темный кулёк. Он оборачивается, поднимая сверток, аккуратно перевязанный нитью, и разворачивает его. К земле расшитыми цветами и рунами подолами падает знакомая вещь. Это была накидка Сокджина, пропитанная его запахом и ядреным кислым ароматом клюквы и брусники, что до сих пор не выветрился с ткани. Он перемешивался с немного сырым и горьким запахом торфа и мха — это явно был запах болота. Намджун подносит плащ прямо к лицу, утыкаясь носом в складки мягкой ткани, и судорожно думает. Всё очевидно, но дурман в голове не дает нормально осмыслить всё, поэтому умозаключение приходит чуть запоздало. Брусника… Душистая брусника с болот, с едким соком и красивым цветом. Она как раз росла на болоте… на том самом болоте, где они впервые встретились с Сокджином спустя два долгих года. Именно это и было то место, куда ему срочно нужно было отправиться, а клюква — маленькая деталь и запаха следующего его стража. Он не прощается с Чонгуком, накидывает на себя этот плащ и уносится в противоположную от чащи сторону, светя серыми глазами в сумрак леса. Чем ближе были болота, тем сильнее поднимался от земли туман. Он уже не сбегал от него, а протекал, словно живое течение, меж его лап, зарывался в шерсть цвета коры старого дуба. Влажность росла вместе с тревогой, а воздух становился лишь тяжелее, не проходя должным образом в легкие. Болота далеко, но если постараться и напрячь все тело, можно долететь за считанные минуты. Ноги уже болят, однако Намджун даже не думает сдавать позиции и хоть чуточку тормозить. Вперед… только вперед. Мысли словно чертовы мотыльки, но именно они позволяют оказаться на болотах незаметно быстро и вздохнуть с облегчением. Запахов никаких, кроме сырости и кислоты ягод, нет. Нет ровно так же, как и видимости, потому что туман стоит настолько густой, что кажется — протяни он сейчас руку вперед, кончиков своих пальцев уже не увидит. Босые ноги тонут в топкой почве, чавкая и давя редкие пока что заросли брусники. Тишина поглощает звуки дыхания вместе с временем. Намджун насторожен, потому что даже навскидку не может предсказать того, что может выкинуть Юнги. С Мином они были знакомы с тех самых пор, как альфа только появился в их стае, и с тех самый пор он даже и на шаг не придвинулся к тому, чтобы читать поступки или мысли старшего. — Паскудно, когда твои друзья становятся твоими кошмарами на пару часов, — хмыкает хриплый голос, расходясь эхом, кажется, отовсюду. — Понимаю, по-скотски. Намджун вздрагивает, слишком сильно задумавшись и потеряв момент, когда Мин обозначил себя. — Где ты? — задает в пустоту вопрос Намджун, воровато оглядываясь по сторонам, но вместо силуэта северянина лишь молоко из тумана. — Найди. Спокойно отвечает Юнги с долей издевательского хохотка, который отходит от воздуха гулом. — Найдешь, я тебе скажу, куда пойти и где искать твою принцессу. Намджун вновь шипит, будто драный кот. Юнги был с вертким разумом, но сейчас он превзошёл себя простотой и гениальностью одновременно. Простая задача «найти» сейчас превращалась в непосильную задачу. Вокруг стоит глухой туман, не видно ничего дальше полуметра, весь запах Юнги покрыт близким по своему восприятию к клюкве запахом брусники, а холодный его тон весь поглощен сырой отдушкой. Юнги пошел на хитрость, и Намджун от него отставать не планирует. Раз его обоняние и зрение сейчас полностью бесполезны, он задействует последнее из того, что у него осталось. — Поговори со мной, — просит Намджун, и Мин лишь хмыкает, соглашаясь с новым козырем этой игры. — Ты быстро справился, — начитает Юнги, проговаривая слова лениво и тихо. — Прошло едва меньше часа, я думал, ты задержишься дольше. Могу похвалить за это. — Я стараюсь, — говорит младший, думая, что нашел место, где сидит Мин, но, подбежав туда, увидел лишь камень, о который почти споткнулся. — Не-а, мимо, — доносится откуда-то, — прости уж, что издеваюсь над тобой именно таким способом, а не прошу лезть сдуру на деревья, просто мне шибко лениво прикладывать к этому усилия. — Ну, знаешь, и на том спасибо, — кивает Намджун, идя чуть левее от камня, на который напоролся, — Чонгук с мелким чувырлой надо мной знатно поиздевались со своими деревьями, в жизни больше на них не полезу. — Оно и видно, — в чужом голосе слышится одобрительная улыбка. Намджун снова во что-то вписывается и шипит, упираясь не на то место, о чем Юнги сразу сообщает ему: — Холодно, медведь, в другую сторону. Ким слушается. Аккуратные шаги в никуда, в которых Намджун уже просто радуется, чувствуя себя замкнутым в круге. Голос Юнги так и остается чем-то воздушным и абстрактным, слышится из-под земли, с неба, где сияют сквозь призму тумана звезды, и со всех сторон света. Юнги уподобился духам из детских сказок и рассказов из малолетства Тэхёна. Слился с Лесом и стал с ним одним целым. Зыбучие пески времени стекают всё быстрее, и вот вдалеке слышаться почти синхронные два воя. Кто-то уже нашел свою пару, а он до сих пор кружит по болоту, пока все звуки пропадают в воздухе. — Ближе, — разносится хрип, и Намджун застывает. — В какую сторону ближе? — ругается Ким, зависая в пространстве. — О, какой наглый, — фыркает Мин, и голос его одновременно четко послышался сразу с трех сторон. — Давай я тебе еще скажу, под каким я деревом сижу. — Ну, было бы неплохо, на самом деле, — обреченно выдыхает Намджун, но внезапно именно последняя фраза проносится в голове током. — Юнги, а я могу у тебя кое-что спросить? — спрашивает он, и со стороны доносится обдуманный хмык. — Допустим. — Ты сидишь? — Да, — не понимает Мин, так что отвечает бездумно. Его буквально осенило. Юнги и правда немного похож на кота. На домашних зверюг людей — Намджун встречал пару таких на востоке, и один пушистый одноглазый котейка даже жил в их лагере, совершенно не стесняясь соседства, грубо сказать, с оравой огромных псин. Юнги не любит пачкаться, не любит воду и сырость. А значит, если он позволил себе сесть, то в этом месте должно быть сухо и без зарослей брусники. Намджун начинает нащупывать деревья, отстукивая по стволам и проверяя кору. Такое резкое копошение явно напрягло его стража, и в следующую же секунду вновь послышался голос. — Если ты хочешь, чтобы я постучал тебе в ответ, то нет, приятель, я тебе не постучу, — выдыхает Юнги, отчего-то забавляясь от такого поведения альфы. — Знаешь, несмотря на то, что общались мы с тобой поскольку-постольку, и ты не особо любишь говорить о себе, я компенсировал это наблюдательностью, — говорит Джун, находя дерево, которое явно более крепкое, чем все, что растут на болотистой земле, — а значит ты сидишь там, где не такая топкая земля для брусники, следовательно, и деревья крепче. На секунду виснет тишина, а потом в ней зарождается искрами тихий смех. — Знаешь, твою абсолютную неповоротливость и криворукость и вправду вдоволь замещает твой мозг, — хмыкает Мин, и после этой фразы слышится шорох. Юнги поднялся с места. Почему-то сразу в Намджуне зарождается паника, что Мин может сменить свое место, чтобы завалить Намджуна, однако больше он не издает ни звука. Джун обходит еще несколько деревьев, и вдруг чувствует душок мяты. Тот отчетливо контрастирует на фоне остальных слитых с природными запахами и выдает своего хозяина. Он почти нашел. Земля перестала быть такой топкой, а туман опустился немного ниже, и вот наконец-то из него явилась тень. Тень силуэта Юнги пробивалась сквозь клубы тумана, и Намджун рванул в направлении. Чем ближе он подходил, тем отчетливее становилась видна черная фигура в плаще и ухмылка тонких губ. Джун готов поклясться, что в эту самую секунду он взвизгнул, словно волчонок, когда Юнги открыл глаза и улыбнулся почти откровенно. — Озеро, — мягко и коротко бросает Мин, и Джун останавливается в ступоре. И в секунду это место кажется безумно очевидным, правильным и теплым. Сокджин просто не мог выбрать что-то иное, кроме как именно озеро. На губы почему-то просится глупая улыбка, и Намджун тянет руку к Юнги, пожимая ее и тут же тенью утекая куда-то в глубь леса. Джин ждет его, опаздывать нельзя. — Спасибо, — так и остается повисшим среди тумана эхом.

…

Дыхание оставалось где-то там глубоко под ребрами, где трепетало сердце. Небо совсем почернело, отчего россыпь звезд на них сливалась с сиянием светлячков всюду, а диск луны стал лампой. Он и не помнит, как дошел до озера, но прямо сейчас стоял за преградой из деревьев, так же, как и неделю назад, и смотрел вперед. Сердце шумит в ушах. Оно так отчаянно и красиво поет, рвется на встречу к Джину. Его альфа тоже скулит, визжит от радости и одновременно воет. Еще совсем немного. Последний рывок, и он будет держать чужую руку в своей. Он оборачивается человеком, рукой прижимая к себе плащ Сокджина на своих плечах, и идет уверенным шагом вперед. Он знает, что его ждут, и видит чужой силуэт, у которого от света ночи сияют очки. Забавно, немного расслабляюще выглядит, особенно когда вблизи показывается чудеснейшая улыбка и очень теплые глаза. — Неплохо. Добрый хмык мягкого голоса. Намджун подошел почти вплотную, смотря на парадно одетого Сокджуна, что привычно поправляет одним пальцем дужку очков. — Как дела? — Пока не встретил вашего самого младшего, были недурно, — смеется Намджун, видя за спиной Кима само озеро, которое отражает в себе все звезды. — Как я тебя хорошо понимаю, — смеется в ответ Сокджун, разбавляя этим смехом обстановку и давая Намджуну шанс на то, чтобы отдышаться. — Знаешь, я очень рад стоять сейчас здесь. Старший обводит Намджуна ласковым взглядом, подходя ближе и хлопая по плечу. Тело отзывается на уже знакомые прикосновения, вот только оставлены в самом начале они были совсем другим человеком, однако не менее важным. — Спасибо, что полюбил колючку, — посмеивается старший, пальцем поглаживая чужое плечо. — Я очень рад за вас и надеюсь, что в вашем будущем всё будет хорошо. Я бы хотел отдать тебе кое-что прежде, чем отпустить к Сокджину. Это маленький презент от нашей семьи, скажем — маленькая традиция. Сокджун залезает в карман и достает оттуда небольшой бархатный мешочек. В нём что-то звенит, и вот на его ладонь падают два перстня. Те были отлиты из золота, как-то по-особенному хитро сплетены узором и соединены небольшим переливающимся всеми цветами гладким камушком. Намджун пораженно оглядел перстни, один из которых был тоньше второго. С точки зрения кузнеца работа была зверски точная и тонкая, а с точки зрения подарка… он стоил куда дороже, чем можно было отсыпать монет. — Эти перстни передаются по линии нашей матери в четвертое поколение, — улыбается Сокджун. — Теперь они принадлежат вам с Нинни, так что иди и надень одно из них на него. Сокджун отступается и дает Намджуну дорогу. В зобу все сперло, и Намджун только и успел остолбеневшим телом поклониться старшему и сделать уверенный шаг вперед. За его спиной Сокджун дает вой, за ним слышится рог — они третья пара, кто нашел друг друга, но Намджуна сейчас это не беспокоит. Всё, что его тревожит — как дойти эти несчастные несколько метров. Мысли отброшены в сторону, и вот Намджун наконец-то выходит. Шаг… два. Стук… второй. Он наконец-то видит его. Перед ним, в нескольких метрах сидит, словно нимфа, Сокджин. Смотря на него широко раскрытыми глазами, руками крепче сжимает руки матери. Сокджин кажется воплощением света сейчас. Его светлый волос отражает серебристый свет луны, стекая на покрытые белым плечи. Омега прямо сейчас невероятно красив, сияя глазами под светлыми ресницами, что подведены красными красками. Легкие одежды придают его образу легкость, законченность, будто он — самый настоящий дух, а не живой человек. В этих гляделках Джун почти не замечает мать Сокджина, что встает вместе с Джином, и в эту же минуту Намджун опадает на землю. Ким Тэен… Невероятно красивая омега, кажется, в каком-то чудном заговоре со временем, потому что даже сейчас, когда лета ее далеко не молодые, она все так же стройна, прямая осанкой и юна лицом. Совершенно красивое гладкое лицо, с добрыми глазами и пухлой линией губ. Сокджин много унаследовал от нее, и прямо сейчас Намджун это видел наяву. Она даже не шла к Намджуну, а словно плыла по мховому ковру, протягивая к юному альфе свои холеные руки. Те опустились на темные волосы будто бабочки, зарываясь в них, а с губ вместе с ласковым хохотком вырвалась похвала: — Ты молодец, — голос ее кажется звоном. — Могу ли я забрать Вашего сына в свой дом и создать с ним семью? — спрашивает тихо альфа заученные фразы, и она пропускает мягкий смешок, поднимая его голову и наклоняясь вперед, оставляя на его лбу родительский поцелуй. — Я благословляю ваш брак, милый, — кивает она коротко, помогая ему подняться. И всюду раздается тихая обрядная песня. Она достает из туеска на поясе небольшую стеклянную баночку с белой краской и наносит на лицо Намджуна руны. Руна за руной на его лице вырисовывается узор, превращаясь в почти такой же, как и на лице Сокджина за ее спиной. Ожидание болезненно, но вот она наконец-то протягивает руку альфе, помогая подняться на ноги и тянет руку к Джину, прося его подойти. Сокджин, так же, как и его мама минутами ранее, плывет на встречу, становясь по другую руку родителя и та сводит их ладони вместе. У Сокджина совсем застеклянели глаза, наполненные слезами, но на губах цвета улыбка. Ласковая и нежная. Джун немного промедлил, засматриваясь на своего омегу, и лишь потом спохватился о перстнях. Он аккуратно, не показывая волнения, достал их из кармана и едва трясущейся рукой протянул их Тэен. В ее руке кольца казались немного изящнее, и момент, когда она надела их на пальцы своим детям, казался волшебным. Камень словно впитал в себя свет луны, как и озеро за ними. Но все это было неважно, потому что милая Ким буквально испарилась, уходя к своему старшему сыну, оставляя новобрачных наедине. — Ты такой красивый сегодня, — раздается тихое послание от Намджуна, пока они выходят из леса к ярко светящейся горе, а Джин лишь крепче сжимает чужую руку, вдыхая глубже древесный запах. — А разве я не всегда неотразим? — шутит Джин, чувствуя, как предательски трясутся губы в улыбке. Намджун на это прикрывает глаза и смеется, наклоняясь к рукам Сокджина. Он оставляет на них ласковый поцелуй, урча смехом и, не меняя положения, поднимает к омеге глаза. — Точно, — хмыкает альфа, — как я мог так оговориться. — Я люблю тебя, — с хохотком произносит Сокджин, утирая собственные слезы ладошкой и ей же толкая Намджуна в грудь, чтобы он шел вперед. — И я тебя, моя Луна. Идя назад, тропы леса уже не кажутся такими темными и удручающими. Туманы ведут их по дорожкам веред, пока оба молчат. Намджуну кажется, что если кто-то из них скажет хоть слово, то он точно пустит слезу, и, к своему стыду, это происходит. Джин о чем-то спросил — он ответил и прямо сейчас проливал скупые слезы, пока они наедине стояли посреди леса. Смех у Сокджина такой смешной и потешный, совершенно никому больше не присущий и редкий. Руки горячие, утирают его слезы, не давая им смазать руны на чудном лице, на котором эмоции смазались в кучу из облегчения, счастья и чего-то еще мелкого, но яркого. Где-то в глубине леса вновь слышен вой, и вот, вроде как, он просит поторопиться, но губы прямо сейчас от чего-то пылают, и Сокджин сам тянется за поцелуем, смазывая мед со своих, отдавая этому чувству привкус ромашкового меда. Сахарный поцелуй, теплое чувство, с которым руки Намджуна неуклюже забираются под его рубашку и прижимают крепче.

…

— Ух ты... Поражённый вздох Сокджина так и остается висеть в воздухе, наполненном искрами. Перед ними подножие горы, прямо сейчас освеженное, словно солнце, упавшее на землю и оставившее свой яркий след. От пустой яркой площади дорогой ведут тропу фонарики, вися на почти невидимых нитях, ведущих к вратам. Те сияют ярко-красным, а за ними свет ведет в небо, оставаясь в чужих руках. С тихим звоном бубенчиков к Намджуну и Джину подбежали совсем маленькие волчата, вручая в руки молодым фиолетовые фонарики с бубенцами на всех его выступах. Дети кланяются новой семье, провожая за врата, держа старших за подолы их одежд, и лишь после отпускают идти выше по горной тропе, туда, где их ждут старейшины, вожак, Боги. У каменной стены горы сейчас ровным рядом от самого подножия к небу по маленькой звезде в своих руках держали бумажные фонарики все пары стай. Они приветствовали новую часть стаи, стоя через одного — альфа-омега, открывая новобрачным этот мир и сопровождая вперед. Сокджин чувствует тревожащий всё внутри трепет, пока он засматривается в каждое знакомое лицо с улыбкой, поднимаясь вместе с Намджуном все выше в гору. Столько давно знакомых глаз сейчас подсвечены искрами от фонариков и не скрытой радости, что предстают перед ним в совершенно другом своем виде. Шаг за шагом, и вот он с замиранием сердца замечает милую Лиен. Сокджун уже стоял рядом, приобнимая жену, а за ее светлыми ресницами копились слезы и улыбка в самых недрах глаз. Одними своими тонкими губами она просит идти вперед, не оборачиваться, и, как только Джин заглядывает вперед, видит уже кое-кого другого. Чимин стоял рядом с улыбающимся Юнги, за ними махали руками Чонгук и Тэхён. Обрядная песнь разливалась по небу вместе со светом, когда они наконец-то достигли выступа. Алтарь сиял огоньками, в чаще за место воды сейчас горел огонь. В ряд стояли уже две пришедшие пары, и прямо за ними следовали еще две, находя на них тенью, и вот уже сами Кимы становятся вдоль ряда. Песни разрываются громче, от самого основания горы расходится гудок рожка — последняя пара вступила за врата мира Богов. Старейшины меняют ритм, с гулом открывая огромный стеклянный сосуд, и отливают из него в восемь чаш. В эту секунду к новобрачным подбегают юные девчушки-омеги, примерно возраста Джинми, завязывают руки супругов лентой. Девчушки читали молитвы, опуская голову с повязанными прозрачной лентой глазами, и потом синхронно понесли чаши в скрепленные руки супругов, склоняясь в поклоне. Внутри чаш было душистое фруктовое едкое вино, которое должно было запомнить каждое слово клятв новобрачных, что они шептали в его густую гладь, вторя за вожаком. Клятва перед Богами и Небом, Лесом и родной стаей. Клятва, что через уста и это вино скрепит их союз.

***