Свинобаза

2.

— Что было раньше — курица или яйцо? Встречный ветер трепал свободно лежащие волосы Ганса, пропускал сквозь них горячий воздух и уплывал куда-то за пределы резвого двухместного Z3.* В Городе Ангелов было жарко. Жарче, чем где-либо, казалось Гансу; он вытягивался, подставляя своё взмокшее тело солнцу, зачёсывал выгоревшую чёлку назад. Мост вокруг них тянулся унылой вереницей крепких тросов. Впереди маячил крупный город, небоскрёбы отражали палящее солнце. — Я хуй его знает, — ответил Ганс, приподнимая ворот своей белой майки. — Курица, наверное? — А нихуя. Яйцо первым было. — Спасибо за ликбез, дядь Хью. Дядя Хью посмеялся, перекатывая сигарету с одного уголка рта в другой. Вытер тыльной стороной ладони потный лоб, поправил съехавшие очки. — Пока срок мотаешь и не такой хуйни начитаешься, — беззлобно ответил он. — Либо ты ниггеров ебёшь, либо тебя ниггеры ебут, либо книжки в библиотеке читаешь и не выёбываешься. Ганс из детства запомнил его молодым мужчиной, каким-то другом отца, приставленным напарником к одному из людей деда. Такой парень, здоровый как бычара, элементом стал важным. Умеющий бросать гневные взгляды из-под невинно изогнутых бровей, Хью сам вырос отличным налётчиком. Его вырастили. Сейчас уже он выращивал щенков — в настоящих псов. Отмотал второй или третий срок — Ганс не особо знал о его делах — и возвращался к Бате, взращивать новое поколение. Верный и умный мужик. Пестрил наколками и скалился как зверь. Черноволосый, голубоглазый и сильный — идеал многих женщин. Гансу, по крайней мере, смотреть на Хью всегда приятно. — Я, кстати, всё-таки нашёл тебе напарника, — Ганс развалился, облокачиваясь на дверь, когда они въехали в город. — Просто сумасшедший ублюдок. — Ты знаешь, твоего мнения большой папа Хенрик не спросит. Только моё и Хайнца. Если это коп под прикрытием, какая-нибудь сопля или просто мутный хуй — выкинут и ещё под сраку навставляют. Хью швырнул окурок на дорогу. И добавил: — Тебе тоже достанется. — Он всем понравится. Я уверен. Блять, да ты его не знал лично! А я знал! Пошёл выносить со мной какой-то зассаный ломбард и даже не обосрался, — Ганс говорил, размахивая руками, и вспоминал совсем не ломбард — только тухлый выпускной. — Сейчас наверняка на дурь наёбывает кого-нибудь, отвечаю. — Охуенно ты школу закончил. — А то. Новый напарник — это хорошо. И хорошо, если он превращается по итогу в полноправного ворюгу, а не отъезжает в мир иной или на нары — это дядюшка Хью уже не раз повидал. Он привык работать в паре, и за последний месяц перебрал слишком много кандидатов, да сомневались все четверо: сам Хью, Хенрик, Хайнц и Ганс — хотя последнего не спрашивали в принципе. Но Ганс, внук Отца, парнем резвым вырос. Похож на Хайнца и мордой, и хваткой: палец в рот не клади — откусит и прожуёт с костями. Он ни капли в нём не сомневался — в том, что отыщет кого-нибудь из шпаны — интересно, спасибо, надо как-то новичка попробовать. Хайнца и семью мистер-дядя-Хью с пелёнок, казалось, знал. Люди хорошие, однозначно. Но Ганс — слишком ещё молодой и чересчур на понтах, вызывал желание лишь остро над ним стебаться. И очки тонированные, и рожа вся гладкая, без прыщей или щетины, а волосы — постоянно зализанные. Кроме сегодняшнего дня. Сегодня очень жарко. Кабриолет Хью упёрся в пробку на светофоре. Дерьмо. — Так ты говоришь, что он на дурь наёбывает? — постукивая руль пальцами, спросил он. — Я не знаю, — прежний задор Ганса куда-то исчез, — он переехал в Эл-Эй. И я не особо пытался с ним заобщаться. Нужно дать время обустроиться, знаешь ли. Джуниор немного обосрался — куда же без этого. — Ага, — Хью рассматривал номер впереди стоящей машины. Позволил себе недобро фыркнуть. — Чтобы он пропёрся на краже молока из «Уоллмарта» и сел раньше, чем сходил со мной на дело? — Парень не местный, говорю. Из Сакраменто. — В церковь баптистов ходил? Потом у пастора кошелёк вытащил? — Он работал в Wendy’s. Я говорил — ты должен помнить. Или тогда впечатления о книжке про яйца были настолько сильны, что ты всё забыл? Хью и правда был в Сакраменто; по делам, с одним новеньким со стороны Отца. И с Гансом пересёкся, куда без этого. Пошли жрать бургеры. Никаких подозрений, товарищ офицер. — Анекдот, однако. А про яйца уж точно не мне думать. Ганс весь раздулся, как болотная жаба, — задели его истинно голливудский внешний вид. Криминальному миру иногда стоит работать на человеческих работах или хотя бы на них числиться. Но не в фастфуде же. Ладно, по крайней мере, таких щенков ему не подкидывали. Даже если его придётся закинуть обратно под мусорный бак, опыт не помешает. Хью включил радио, этим своим жестом заткнув Ганса — не хочу тебя больше слушать, Эвальд-самый-младший.

***

Условный барабан жизни крутился и раз за разом стабильно останавливался на отметке «зеро». Бертольд затерялся на год или два — уже не понимал. Жизнь тянулась как один бесконечный день: сначала это был водоворот; резкий переезд на съёмную квартиру с грошами в кармане. И пачку молока в довесок. Потом это молоко пришлось просто воровать, когда квартирка всё-таки подвернулась, а жизнь подкинула новую задачу — ищи деньги. Честно, нечестно, это никого не волнует. Вокруг шелестящих бумажек жизнь крутится, крутилась и продолжит крутиться — давай и ты, Бертольд Шульц. Воровать по-серьёзному в незнакомом городе Бертольд боялся. Ходил зашуганной тенью по живым улицам, побрил башку до уставного полицейского ёжика и всё больше походил на наркомана. Лос-Анджелес будто говорил: «Иди нахуй, Бертольд». Но ни к чему ему было сдаваться. Найти немного денег получалось на разовых работёнках с мексами. Пакетики молока успешно складывались в рюкзак и выносились из магазина. Другие «пакетики» перепродавались в руки не очень высокого социального статуса людей. Бертольд отвечал Лос-Анджелесу: «Сам туда иди». От проезжающих мимо машин ЛАПД его нередко потряхивало, но едва ли копам интересен замученный парень на задворках. Это роилось в голове. И оставалось. Но Лос-Анджелес, Эл-Эй, Город Ангелов — ещё его не победил. Свой двадцатник Бертольд проспал. Квартиру он нашёл по объявлению в газете. На удивление милая женщина не спрашивала ничего свыше. Показала, как пользоваться кранами в ванной и старой стиралкой. Про постер «Челюстей» в спальне (такой же точно, какой был у Бертольда в Сакраменто, чёрт возьми) сказала, что его можно выбросить, если не нравится. Прошлые жильцы оставили. Но и Бертольд решил плакат оставить. Какое-то напоминание о его становлении. Акулья морда смотрела со стены прямиком на односпальную койку. Бертольд лежал к стене спиной и смотрел дерьмовый ситком по телевизору — тот стоял напротив кровати, почему-то на комоде и почему-то рябил. На это, впрочем, можно и не обращать внимания, когда вечера одинокие и перебиваются только фальшивым закадровым смехом. Раз за разом звучали шутки про пердёж, затем глупый смешок Бертольда, адресованный пустоте скромной квартирки. Но его квартирки. Не отцовской. Это помогало подниматься по утрам и перебиваться каким-нибудь делом, которое обещало утяжелить кошелёк. Ганс же обещал его найти «когда надо будет» и затерялся в звёздном городе. Расплывчатая фраза из оперы «мы вам перезвоним». Бертольд забыл это обещание, едва сбежал из Сакраменто; без машины, полюбившегося отцовского Цивика, с остатками награбленного из ломбарда на койку и дорогу, без чёткого понимания — а как жить-то? Без покровителя, сильной руки, что толкнёт и скажет: «Всё будет окай». Оказалось — легко. Просто прыгнуть в цунами. И оно само понесло. Жить на автобусной остановке слишком паршиво, в подвалах — опасно. Надо думать — и Бертольд думал, как взрослый и ответственный человек. Думать даже понравилось. Полезно. Работает. Окай. Ганс даже не вспоминался, красивый блондинчик Джонни Кэш, но сны помнили его машину и губы. Такие же мягкие, как он сам, и горячие. Бертольд клялся — тогда он и решил забыть старого себя окончательно. В свободное время он спал, пялил в телек и дрочил. Причём в последнем пункте сладкие фантазии нередко сплывались в одну породистую немецкую морду, и ругался Бертольд грязно, подскакивая на кровати, но оргазмы получались пугающе восхитительными. Вся жизнь целиком в принципе складывалась пугающим комом дерьма. Найди работу, найди деньги, не усни с сигаретой во рту. Помоги себе не сойти с ума от воспоминания двухлетней давности. Всё держалось на тривиальной отметке «зеро». Ситком закончился надписью «продолжение следует», затем сменился на вечерний выпуск новостей. Бертольд перевернулся на спину и почесал волосы под пупком; липучка для мух, облепленная их мелкими трупиками, покачивалась на нерабочем вентиляторе. С открытых окон лился вечерний галдёж. Спальные районы Лос-Анджелеса воспринимались хуже, чем белые домики Сакраменто. Мысли о лёгких деньгах не покидали ни на миг. «Нужно протиснуться к Гансу, — думал Бертольд, рассматривая заплёванный потолок. — К его ебучей банде». Совершить вещь, которая переключит тумблер с «зеро» на гансовское «когда надо будет». Не «когда надо», а когда покажешься и некоторые люди тебя приметят. И это не относилось к еженедельному выносу молока мимо кассы. Новости закончились. Бертольд выключил телевизор и закрыл глаза.

***

С «зеро» на «уан поинт» колесо перекрутилось как-то само. Удача, нелепое стечение обстоятельств или просто фарт. В «Уоллмарте» лакей на входе смотрел на него уже не особо приветливо, заметил Бертольд. Давил приветствие сквозь зубы и косился за спиной. Никто не стал бы носить кожанку в такую жару, знал Бертольд. И с особой периодичностью заглядывать в один и тот же магазин, чтобы выходить оттуда с подозрительным видом и оттянутым рюкзаком — так себе идея. Но в гипермаркете меньше шанс спалиться, понимал Бертольд. Бертольд плыл водомеркой между одинаковыми серыми полками: кинуть в тележку растворимую овсянку, пару пачек порошкового «мак энд чиз», консервированной ветчины, банку сырных шариков. Что подороже, молоко или бекон, запрятать за пазуху. Потом скрыться в отделе с тряпками и там поныкать в рюкзак. И только попробуйте, твари, заглянуть в примерочную. Я буду визжать. Ганса в отделе с холодильниками Бертольд сначала не признал. В пёстрой гавайской рубашке и шортах он не похож на себя, обычно одетый как стереотипный ковбой. Лишь приметный перстень дал понять — это он самый, Ганс Эвальд. Выбирал полуфабрикатную хрень на обед, как все обычные люди. И мир Бертольда рассыпался тысячей мелких изумрудов. Ганс открыл холодильник, достал оттуда замороженные котлеты, посмотрел на замершего посреди магазина оборванца с тележкой: подстриженный под копа, в круглых тёмных очках, очень рыжий и очень знакомый. С заметным шрамом на подбородке — как будто когда-то там лопнула кожа. Куртка тоже знакомая, рукава со временем совсем протёрлись. Постойте-ка. — Бертольд? — негромко, но так, чтобы его точно услышали, спросил Ганс. Бертольд поднял очки на лоб. Взгляд смеялся. — Ганс, — он вмиг оказался рядом с ним. Протолкнул вперёд тележку, остановился рядом. — Блять, Ганс! Больших усилий стоило не броситься в объятия друг друга прямо посреди «Уоллмарта» — они оба держали границы и не стали изображать из себя двух малолетних придурков — только смеялись и рассматривали друг друга, как кто изменился. Старый добрый красавчик Ганс стоял прямо напротив, загорелый, знакомый до боли в душе. Похоже на утопию. На кассе, судорожно отсчитывая остатки денег, Бертольд оплатил товары из тележки. В рюкзаке, сокрытая от глаз персонала, болталась бутылка молока, коробка бекона, кусок не самого паршивого сыра и ещё что-то, что Бертольд хотел бы попробовать. Ганс купил сраные котлеты и вонючий красный Винстон. Уже на парковке закурил, привалившись к капоту Понтиака, и протянул Бертольду раскрытую пачку. — Как ты тут? — спросил, смотря в глаза, но за тонированными очками взгляда не видно. Только брови нахмурены. — Я и не думал тебя встретить в… Магазине. — Хуёво, — честно ответил Бертольд. В карманах у него всегда лежала зажигалка, вне зависимости от наличия сигарет, так что прикурить от чужой зиппо отказался. — Денег нет нихуя, работаю с мексами, умираю в маленькой вшивой квартире. — Хуёво, — вторил Ганс. Почесал бритый затылок. — Это хорошо, на самом деле, что мы встретились. «Ещё бы», — оскалился Бертольд. Не видел Ганса два года и думал, жив ли он вообще, пока этот чёрт жрал замороженные котлетки и покуривал на капоте своей тачки, потому что боялся завонять салон. — Потому что… Наверное, скоро найдётся для тебя работёнка. — Ого, — Бертольд цокнул языком. — Удиви меня. — На пробы пойдёшь. Пробы, не пробы — в кино сниматься или же нет, это лучше, чем месить грязь на стройке вместе с иммигрантами. Бертольд был согласен на любое дерьмо, поэтому, когда оба докурили, без слов сели в Понтиак. Рюкзак по-свойски отправился на заднее сидение; с честно купленным и не очень. Подтаявшая упаковка котлет полетела туда же. Теперь Бертольд позволил себе стать сентиментальным, снять с потного тела кожаную куртку и расслабиться, рассмеявшись. Он счастлив. Ганс ворвался в жизнь яркой рубашкой с пальмами; рядом с ним Бертольд чувствовал себя человеком, а не тенью, бродящей по Эл-Эй в поисках пристанища. Ганс тоже улыбался. Уши у него смущённо розовели. Два года. Семьсот тридцать дней. Можно сделать всё что угодно — и умереть, в том числе. Но Ганс живой. Только стал старше; двадцать один ему, должно быть. Совсем взрослый, покупает пиво с гордым видом. В этот раз Бертольд поддался сразу, едва Ганс завалился в его сторону, и даже приобнял рукой за шею: изголодавшийся, жадный, нервный. Бертольду всегда было плевать на отношения. Плевать на поцелуи, прогулки за ручку, пьяный секс на вечеринке. Ганс вёл себя иначе, точно прошёл эту кухню за два грёбаных года. Целовал уже с напором, не как на школьной парковке, быстро и нежно. Он был его первым. И учился Бертольд в темпе. Сообразил: много ума не надо, просто облизывай чужой язык и всем будет в кайф. Так и лизались как школьники, немного торопливо, грязно, нелепо. И на парковке «Уоллмарта», а не школы. Может, на них пялилась обеспокоенная старушка или семейная пара с полной тележкой, но ни Ганс, ни Бертольд о таком не думали, увлечённые друг другом. Верхняя губа, затем нижняя — прихватить, зализать, повторить. Человеку на Понтиаке прощалось многое в звёздном городе. Поэтому он целовался взасос с никому неизвестным доходягой, сидя за рулём этой гангстерской тачки. — Я скучал, — прошептал Ганс в конце. — Я тоже, — услышал в ответ. И Бертольд по дороге рассказывал многое. Как приехал, как искал себя в поначалу неприветливом Эл-Эй, как добрая тётя отдала ему ключи от квартиры, где вместе с ним жили ещё и тараканы — вроде всё даже окай, чувак. Ганс о себе не сказал ничего. Звездой этого дня остался Бертольд; на прощание целоваться побоялись. В записной книжке Ганса появился новый номер.

***

У Ганса, в самом-то деле, целый талант засосать и пропасть без объяснений. Но в Эл-Эй у него определённо больше дел, чем в Сакраменто, где все проблемы заканчивались поцарапанной тачкой и мгновенной кармой. Бертольд выключил душ и вылез из ванной. Здесь плитка выглядела совсем по-другому: голубоватая, с узорчиками, но снова поеденная чёрной плесенью, как и дома — хотя дома никогда и не было. Сменяющиеся локации. Декорации к не самому лучшему фильму, а Бертольда наконец позвали на пробы. Ганс не скажет сверх того, что ему положено сказать. Пробы — это значит пробы, что бы понятие не носило под собой. И о Гансе толком ничего не известно; как два года назад, так и прежде. Бертольд переваривал это в себе, обтирая мокрое тело полотенцем. Зеркало напротив в этой квартире хорошее. Новое. И отражало не забитого школьника, а уже молодого мужчину. Таким себя видел Бертольд; без свисающих до подбородка волос, кучи прыщей и с щетиной — не особо заметной, но ощутимой. В коридоре Бертольд раздавил бегущего по делам таракана и брезгливо обтёр ногу о ламинат. Решил не одеваться и лечь спать с голой задницей — всё равно от жары мозги расплавились. Выбрал кассету на вечер из коробки, вроде бы «Кинг-Конг против Годзиллы», засунул в проигрыватель. И ждал. Телефон на тумбочке в прихожей зазвонил, «Годзилла» началась с японских иероглифов на голубом фоне. Бертольд завозился, заматерился, вскочил с кровати, щеголяя голой жопой, и подхватил трубку со станции. — Алло? — Заебись, ты дома, — это Ганс. По голосу слышно, что подозрительно нервный, торопился. — В общем, я буду около твоего подъезда через полчаса. Два плюс два в голове не складывалось после душа и с настроем посмотреть фильм. — А нахуя? — Ты идиот или чё? — Ганс, иди нахуй. — Короче, бля, одевайся поприличнее и дуй на улицу. Я в дороге. Он скинул звонок, оставив Бертольда с целой кучей вопросов. Потом Бертольд поставил трубку на место, почесал подбородок и вспомнил: что-то ему от Ганса надо. Пробы. Наверное, оно. Устраивать какие-то внезапные свидания не в духе Ганса, поэтому это Бертольд сразу отмёл, хотя потом справедливо спросил себя: какие вообще свидания? Они два мужика, и им просто нравится лизаться — такие ходят в романтичные ресторанчики? В шкафу под понятие «поприличнее» ничего не подошло. Костюм с выпускного — слишком строго. Футболка с логотипом метал-группы — туповато. Осталась только классическая белая майка, на которую сверху можно накинуть кожанку. И чёрные джинсы. Почти прилично. Как бы Бертольд не хотел оставить «Годзиллу» на потом, нажраться сырных шариков и уснуть с довольной мордой, неугомонный Ганс Эвальд придумал что-то получше. В ожидании Ганса у подъезда Бертольд курил. Нервно переворачивал зажигалку внутри кармана, всматриваясь в проезжающие мимо машины. Белая, красная, синяя. Нет, не Ганс. Просто с работы ехали — Ганс бы не стал ездить на ширпотребе. Ганс приехал на чёрном Таункаре, и у Бертольда изо рта выпала почти докуренная сигарета. Разбилась маленькими рыжими угольками о землю. Чёрные Линкольны переделывали под катафалки. Серые Линкольны вызывали приступ жжения в желудке. «Да что за дерьмо», — нервно вздыхал Бертольд, рассматривая наглухо тонированные стёкла. Окно с пассажирской стороны опустилось; показался Ганс, нагнувшийся над рулём: — Садись, бажбан. Бертольд подцепил пальцами ручку на двери, сел по-быстрому, чтобы никто не успел заметить, как он добровольно прыгнул в катафалк. Ганс не тронулся сразу же, скептически посмотрел на одежду Бертольда, его мокрые ещё волосы и убитый вид: — Я попросил одеться приличнее. — Во что я тебе должен одеться? — шикнул Бертольд. — В костюм? — Ох, блять. Щелчок ремня — темная полоса кожи укатилась назад, звякнув замком. Ганс снял пиджак, затем голубую рубашку с коротким рукавом; всё это очень торопливо (путаясь в рукавах), словно время уже поджимало. Бертольд смотрел, не моргая. Похоже на кино, точно они вернулись на дороги Сакраменто перед выпускным. — На, — он швырнул свою рубашку Бертольду, оставаясь в белой футболке, надел пиджак обратно. — Дед вообще не любит, когда кандидаты выглядят как оборванцы. Рубашка пахла парфюмом: сладким, нежно-цветочным, с едва различимой ноткой чего-то древесного, мужского. Бертольд немного замешкался, не заметив, что они уже уезжали из переулка, и только на большой дороге снял кожанку и надел рубашку Ганса на себя, слишком широкую и длинную для его тщедушного тела. Запах вокруг повис невероятный. Унёс в одну бесконечную фантазию, неприемлемую даже для самого Бертольда, где они вдвоём были счастливы. Хотелось шлёпнуть себя по лицу (или позволить кому-нибудь другому это сделать): всё, хватит, ты не баба, Бертольд Шульц. Соберись и не нюхай эту сраную рубашку. Да и счастье — понятие довольно хрупкое. Сегодня красивая морда Ганса, завтра деньги. А лучше всё и сразу. Приехали к ресторану. Не типовая забегаловка «У Дороти» с пирамидальной крышей, а солидное приличное заведение, где мощные позолоченные двери со стеклом отражали проходящих мимо. Бертольд вышел из машины на негнущихся ногах, посмотрел на здание снизу-вверх. Называлось как-то по-немецки — рукописным шрифтом написано и подсвечивается белым. Занимало два этажа не самого бедного дома, снаружи слышно приглушённую музыку — в ресторане играл вязкий джаз. Не выглядит как свидание. В таких заведениях, слишком строгих и без фурнитуры на окнах, не тянет на романтику. «Я попал», — думал Бертольд. Ганс закрыл машину и поторопил его похлопыванием по плечу. Нервный он, щетинился ежом, двери раскрывал резко, не придерживая. Внутри ресторан так же строг: всё в коричневых тонах, свет жёлтый, неяркий, столики расставлены в ровном шахматном порядке, на каждом — аккуратно сложенная салфетка и вазочка с искусственной розой. Ганс шмыгнул между столами, к широкой лестнице на второй этаж; Бертольд едва поспевал за ним, желая рассмотреть сразу весь интерьер. На втором этаже стояло несколько больших столов, отгороженных друг от друга. Место встреч. Переговорная. Внутри похолодело так же сильно, как от мыслей про катафалк-Линкольн. За одним из столов собралась не самая честная компания: все как один в пиджаках, с приятными блестящими лицами, но лживыми улыбками. В центре сидел сухой дед с проплешиной на макушке (свет бил пятном по лысине) и обрюзгшим старым лицом. Справа от него не особо молодой мужчина, тоже блондин, как Ганс, носил короткий хвостик и толстую цепь. Сын деда, должно быть. Или отец Ганса. А чернявый мужик слева — всплыл перед глазами неприятным воспоминанием. Они посмотрели на него: дед, здоровый мужик в наколках, и похожий на Ганса фраер. Джаз притих. Гансу пожали руку все трое; как положено, вставая и чуть наклоняясь вперёд. Вежливые ублюдки — но только со своими. С Бертольдом не здоровались. Он сел, избегая желание засунуть руки в карманы и сгорбиться. Одного человека Бертольд уже знал. Этот элемент развалился рядом, жевал зубочистку, изредка поглядывая на кандидата. Ганс оттянул воротник футболки, проглотил слюну: — Я тебя не подвёл, дядя Хью. Вот он. Давай, смотри. Ухмылка у Ганса получилась тревожная, выдающая скопившееся внутри напряжение. У Бертольда пот струился по телу крупными каплями, взгляд бегал с одного лица на другое, скользил по столу: сигареты, бокал с недопитым виски, зажигалка, ежедневник, пепельница, набитая раздавленными окурками, кетчуп «Хайнц». Сидели долго. Чёрт-чёрт-чёрт! И дядя Хью показался именно в черноволосом уголовнике. Посмотрел на дёрганного рыжика как на мусор, даже плюнул зубочистку изо рта. Морда — «во», нос — «у», плечи — «вот так», и всё это с размахом рук в сторону. Но ему нужен кто-то чистый. Не с длинными рекомендациями и условными послужными значками, как у легавых, а совсем зелёный и не успевший нигде засветиться кандидат. Научим здесь всему, дадим подзатыльник если надо будет, да направим на путь истинный. Ты только не сдохни. Не сбеги. И не сдай копам — иначе найдём, трахнем и яйца отрежем. — Ты, парень, откуда? — проскрипел дед. Мелкие глазки зыркали из-под густых седых бровей. — Местный? Сан-Франциско? Сан-Диего? Ну охуеть теперь. А откуда он? И Бертольд вздохнул, натужно делая свой голос крепким, словно не прилип спиной к собственной майке: — Сакраменто. Мужик с хвостом многозначно шмыгнул носом. Дядя Хью сидел с таким видом, будто всё знал заранее. Сложил руки замком, голову наклонил как блядский судья на заседании. — Мы доверяем праведникам из Сакраменто, отец? — это говорил батя Ганса — так для себя решил Бертольд — уж слишком они похожи. Хвост, нос, морда скуластая. — Я доверяю только делам, — сипел дед. Подошла официантка. Кетчуп «Хайнц» стоял здесь явно не просто так: они собирались жрать и пробовать новенького на вкус. Бертольд заказал минералку, и звучало это на фоне вискаря как детская шалость. Старшие Эвальды переглянулись: презрительно и едко. Один Хью, выбивающийся из этой звёздной семейки, ухмыльнулся и озвучил: — А принеси-ка мне сока, Маргарет. Яблочного там. Или фруктового. Маргарет, молодая официантка, и та не особо одобрила эти шутки. Как-то быстро ушла. Дедок сохранял невозмутимое спокойствие на лице. Ганса аж покосило от иррациональной злости — ревновал, что ли. Он хотел последовать примеру семьи, заказать себе что-нибудь покрепче и усадить Хью за руль, но отец дёрнулся — пнул сына по ноге под столом. И секрет прост — у Бертольда не было денег на что-то дороже минералки. — Ладно, в моём заведении было и молоко, и пепси-кола, и даже детский обед найдётся, — поспешил ответить на эти шалости дед. Достал из-за пазухи толстую папиросу, раскурил. — И лучше бы ты, Ганс, последовал примеру своего дружка и не упражнялся в игре «я здесь самый важный». Ганс промолчал. Лицо его покрылось красными пятнами — от стыда или злости. Отец и Дед. Семья Ганса. Криминальная семья, немецкая мафия. У Бертольда тоже лицо рисковало поплыть пятнами, только зелёными — от страха. — А расскажи мне сказку, мальчик из Сакраменто. Голос у Хью прокуренный и отдавал какой-то нежностью, но очень наигранной. Он достал сигарету из пачки и зажёг её, не сводя взгляда с Бертольда. Они все не сводили с него взгляда. «Пизди так, как не пиздел ещё никогда». Или: «Притворись психопатом. Тебе это не надо — трахаться с блядской мафией». Но Бертольд встал, снял кожанку и повесил на спинку стула. Прикурил ментоловую Мальборо — зажигалкой с ближайшей заправки. Посмотрел на них так, будто те уже высказали одобрение и показывали пальцы вверх как блядскому гладиатору. И трындел. Так вжился в роль, что смотрины действительно стали похожи на кастинг в авторское кино. «Я, значит, работал в Wendy’s. Это была школа, это были голодные времена, это было хуёво. Я не мог каждый день вскрывать тачки ниггеров и пиздить их магнитолы. Я числился, нахуй, в одной из самых нормальных школ Сакраменто…» Пепел сыпался куда-то на пол. Сигарета просто плясала в подвижных ладонях Бертольда, пока он крутился перед своими судьями. «…И под конец года я решил, что ебал их всех в рот. Сначала они ебли меня: в кассе недостача, это ты спиздил, мистер криминал, и нам срать, что работал в ту ночь другой человек. Так что на отработке я действительно спиздил из кассы сотку баксов. Четыре утра, никого нет на drive-thru, парни залипают кто куда…» У каждого плода есть кожура и мякотка. У каждой криминальной истории есть доля правды и совсем чуточку пиздежа, разделённое на враньё. Лицо Отца заметно помрачнело от подобной сказки; тому на вид было не меньше семидесяти, и вряд ли кто-то ранее успел его поразить рассказом про работу в фастфуде. «…А я всё. Это моя последняя смена. Я могу забрать у них то, что мне причиталось. И я спиздил мешок картошки. Из морозильника. Просто вынес и кинул в багажник. Мне было поебать!» Бертольд нагнулся над столом, ткнул окурок в стекло пепельницы и примял. Сигарета с белым фильтром сильно выделялась на фоне классических пробковых. Маргарет вернулась с подносом. Бутылка виски, два стакана, минералка и яблочный сок. Дед расплылся, обозлился: — Ты собираешься убедить нас историей про картошку? Это, блять, анекдот какой-то? — Не кипишуй, Хенрик, — перебил Хью, попутно стряхивая пепел со свежей сигареты. — Парень просто удивляет. — Удивляет? — подключился хмурый отец Ганса. — Нет, мужики, я понимаю, что последнее слово не за мной, но как-то… Это правда анекдот, рыжик? Ганс пнул локтем в бок. Так, чтобы никто не заметил, просто намекнул: это тухлый номер. Бертольд сел, налил себе минералки и смочил пересохшее горло. Задор рассеялся облепившими стакан пузырьками. Стало очень страшно. — Я рассказал то, что посчитал наиболее интересным, — после такого выхлопа отступать уже глупо. Пан или пропал. — Но на моём счету с десяток вскрытых машин, одна угнанная, один ломбард. «И я сосался с вашим сыном», — однако за такое били бы в шесть ног, унизительно и в пах. Поэтому Бертольд оставил это при себе. Хенрик почесал густую бровь, выпуская воздух изо рта. Забыл про свою папиросу и перестукивал пальцами по столу: — Парни? Хайнц? — Не уверен, — покачал головой Хайнц. Бутылка с одноимённым кетчупом стояла как раз рядом с ним. Вот ирония. Сын авторитета, а назван как кетчуп. Взгляд Хенрика перешёл с сына на Хью. Тот пожал плечами. — Посмотрим. Ганса не спросили. Он сидел молчком, сгорбившись и избегая Бертольда. Даже попить ничего не заказал, насупился в нелепой детской обиде. — Оставь чаевые Маргарет и свали отсюда, — категоричный взмах рукой указал на выход. Всё-таки пропал. Бертольд нашёл в кармане смятую пятёрку; единственное, что было с собой, бросил на стол. Забрал со стула куртку, не выражая на своём лице ни злости, ни обиды, и ушёл без прощаний.

***

Хайнц придержал отца за локоть, когда тот заползал на пассажирское сиденье своего чёрного Линкольна. Ганс сидел за рулём и нервно грыз леденцы из подстаканника. Хью с довольной мордой уселся сзади, позже рядом подсел Хайнц — два закадычных дружбана, которым всегда есть о чём перетереть. Хенрик приказал ехать. — Нужно быть либо очень смелым, либо полным идиотом, — заворчал он, едва Ганс отъехал от бордюра. Солнце давно село, улица погрузилась в оранжевый. — Я в жизни таких отчаянных не видел. А срисовать по памяти любое досье могу. — Просто сумасшедший ублюдок, — Хью идеально спародировал сладкий тон Ганса и сразу же увидел, как тот тянется за очередным леденцом. — Но из любого говна можно слепить конфетку. — Конфетка останется с говном, — вмешался Хайнц. — Но конфетка. — А говно жрать — нормально? — На прошлой неделе у нас был мужик, который рассказывал, как воровал трусики своей черножопой мамаши. По-твоему, это лучше ограбления фастфуда? Хайнца как-то перекосило отвращением и он, нахмурившись, шутливо ткнул Хью между рёбер. Хью — абсолютно всё равно. Эти смотрины не для Хенрика, это для дядюшки Хью, одного из лучших среди всей массы и давнего дружка этой семьи. Справедливо, что именно он решит судьбу безымянного пацана из Сакраменто. Раз уж ему понравился этот придурок, нужно цепляться за что-то более веское, чем слишком простая легенда. А ничего плохого о нём не известно. Как и хорошего. Тихий какой-то, но на лице абсолютно точно видно: ужасно хитрый. Хенрик похлопал рукой по торпеде. С недовольством высказал: — Говно на улице обсудите. — Как скажешь, папа Хенрик, — Хью выставил ладони в примирительном жесте. — Но посуди сам. Если он знал, к кому идёт, то точно хотел чем-то удивить. А подобное многого стоить может. Стали бы мы церемониться? — Он не знал, — задушенно отозвался Ганс. — Я не сказал. — Тем более. Настоящий и честный парень. Хайнц оставался скептиком: — Как ты представляешь такую соплю в деле, Райан? Мало кто знал настоящее имя дяди Хью. Только Семья. Или те, кому бы он стал доверять на все сто. Или оба эти пункта. — Так и представляю. Много кто начнёт затирать про мешок картошки перед нами? Мы бы все здесь начали выёбываться послужными. А пацан не дрейфит. На приколе. Никому не известный Бертольд Шульц наделал неожиданно много шуму, и Ганс думал об этом, объезжая вечерние улицы Эл-Эй. Его попросили найти зелёного напарника — он это сделал. И клиент, вроде бы, остался доволен. Райан за его спиной откинулся на спинку, расставил широко ноги и уверенно выдохнул, ударяя кулаком в грудь: — Я за этого шкета буду отвечать головой и яйцами, Хенрик. Мой парень, мой. Хенрик привык доверять своим внутренним ощущениям: не фартовый этот рыжий плут, не будет с ним удачи. Сосало под ложечкой — и всё там. За юным вором с умильными глазами и острыми зубками тянулся чёрный хвост. Но напарник Райану нужен был позарез. Времени искать идеального по всем параметрам кандидата не осталось.