Свинобаза

Бертольд думал, что теперь его непременно найдут и закопают заживо. Что-то из бандитских законов: ты, парень, больше так с нами не шути. Вообще больше не шути — покойся шестью футами под землёй. Но смерть не приходила. Ни спустя день, три и неделю. Даже нашлась разовая работёнка на ночь, помыть в ресторане посуду, и жизнь утекла в прежнее русло. Только голубая рубашка Ганса висела на стуле в углу комнаты, и запах сладкого парфюма всё никак не выветривался. Перед сном Бертольд пялился на неё — не понимал, почему не засунет подальше в шкаф. Может, находил оправдание, вроде «ну, он придёт и заберёт»; но Ганс давно пришёл бы, если сильно надо. Если бы — всё снова упиралось в сугубо товарные отношения. Нужна ему больно эта рубашка. Новую купит. Подачка в виде брендовой тряпки в голове Бертольда расценивалась как нечто сопливо-романтичное. Он не мог ответить себе, зачем так цеплялся за Ганса уже несколько лет; как и то, почему Ганс всё-таки не забывал придурка из школы. И сосался с ним. О, боже. Снились сны. Тревожные, яркие и наполненные образами из прошлого. Каждый день Бертольд выключал свет в квартире, открывал окно, пялился на висящую рубашку — затем падал глубоко и надолго в чёрную яму. Снилась школа в Сакраменто. Маленький мужской туалет на первом этаже, злой Лоуренс Конрад, чьё лицо практически стёрлось из памяти, но оставалось в мыслях — это он. Преданный пацан, дружба с которым строилась исключительно из выгоды. Использованный лох. Он хватал за воротник, бил раз за разом затылком о голые кафельные стены, пока там не появлялись красные брызги, и повторял: «Ты, блять, нихуя не фартовый, Щульц. Сдохнешь, похороненный своим самомнением». Иногда не отличалось от реальности. Отражалось поутру на лице, бледном с зеленцой; Бертольд тогда себя не узнавал. Этот сон непременно перетекал в другой. Пустая ферма: огромный ангар с рядами загонов для животных, чья-то чужая кровь на полу и Ларри. Старый добрый Ларри в чёрной полицейской форме и жетоном на груди — стоял в самом конце, в проходе между клетками, а силуэт его тут же расплылся, стоило кинуться навстречу. Отдалялся, улетая, и Бертольд падал в пропасть вместе с ним. В воздухе запах гнилого мяса. Свиньи — разных пород — жрали плоть, перемалывая зубами смердящие куски. Отрывали от костей, вдыхали воздух пятаками. Во сне не больно. Наяву очень страшно. Лоуренс Конрад нависал сверху судьёй, смеялся грязно и громко — голос его отражался от железных стен ангара. «Тебе к лицу быть мёртвым, Бертольд Шульц». Резкое пробуждение отзывалось в теле болью. Вдох-выдох. Мокрая от пота подушка, липкая испарина на груди, прыгающее под рёбрами сердце. Бертольд вскочил с кровати, чтобы залпом выпить стакан воды и высунуться в открытое окно; вдохнуть побольше свежего воздуха и подавить тошноту. Желудок скручивало спазмом, во рту скопилась слюна — он не переносил крови и боли. Не переносил реалистичные в своём ужасе кошмары: пришлось очень долго смотреть в тёмные окна дома напротив, чтобы найти в себе силы лечь в пропитанную потом постель. Ганс появился как раз после этого сна. Рано утром, когда Бертольд наконец заснул под впечатлением от свиного пиршества и разлёгся поперёк кровати, навстречу прохладному утреннему ветру. Ганс, как обычно, был настойчивым: стоял у двери, долбил кулаком до победного — раз-два-три — пока Бертольд не проснулся, различив границу между сном и реальностью. Оглядел каморку, пыльный телек и разбросанную одежду, посмотрел на пустой стакан у кровати и в окно: утро, светало. Полоса рыжего света нависла над Калифорнией. Никакой крови на полу нет. Всё окай. Глаза слипались. Бертольд открыл дверь. Ганс на пороге держал здоровый товарный ящик, а выглядел не лучше живущих на кухне тараканов — такой же суетливый вид. Опять что-то мутил. «Вот же тварь», — казалось Бертольду; он предстал перед ним в одних трусах, растрёпанный и с ужасным выражением на роже, достойного лучшей пародии на жизнь сонных клерков. Его нагло сдвинули локтем. Ганс прошёл в квартиру, не дожидаясь никаких приглашений, и перед дверью на кухню обернулся: — После проб мы дали шанс ещё одному человеку, но Хью зацепился именно за тебя. Ганс был рад? Был рад за свою семью? Ничерта непонятно. Ящик опустился на стол. — С чем я и поздравляю. — И тебе привет, Ганс, — промычал Бертольд из прихожей. Раздавленный таракан так и остался лежать в коридоре, рядом с ванной. Ящик с непонятным содержимым заколочен плотно, а отпечатанная надпись значилась на испанском. Но, оказалось, крышка не была прибита. Ганс снял её, и содержимое вспыхнуло в глазах ярким рыжим пятном — почти как восход над Эл-Эй. Это апельсины. Крупные яркие апельсины, пахнущие свежим цитрусом. Все как один ровные, без помятых бочков. Бертольд пялился — ничего не понимал, но радовался в душе как ребёнок. Не бутылка виски, не безделушка вроде зажигалки или портсигара, а ящик свежих фруктов. — Разгрузили ночью судно. А они, оказывается, всё в апельсинах везли, — объяснил Ганс, внимательно наблюдая за расцветающим лицом Бертольда. Сон как рукой сняло. Бертольд рассмеялся, обнажая улыбкой дёсна, и прикрыл рот рукой: — Блять, ты ёбнутый. Какие, нахуй, апельсины? — Ты тоже рыжий. Это было романтично? Бертольд засмущался. Ему хотелось бы спросить слишком много: что между ними происходит, почему Ганс появляется так редко, но обязательно с каким-нибудь сюрпризом, и что случилось в понтовом немецком ресторане его деда. Но Бертольд произнёс совсем другое, совсем скромное: — Останешься? Ганс посмотрел на сонное лицо Бертольда, залитое восходящим солнцем. Он чуть щурился, поднимая подбородок, а глаза становились ярко-каштановыми в отблесках света. Сомнений не было: — Останусь. Пошли. Ужасно хотелось спать. Ужасно хотелось избавиться от кошмаров, найти покровителя, который схватит за руку и не даст провалиться в тёмную дыру к голодным свиньям, к Ларри в форме копа, к туалету и упавшему ножу (этот звон преследовал по пути), признанию своей слабости, зависимости, нужды. Переключить с «зеро» на «окай». Бертольд на ватных ногах прошёл в мрачную спальню, отпихнул лежащие у порога вещи, посмотрел на Ганса. Ганс снял джинсовку, кинул на стул — к своей же рубашке. Что-то заставило остановиться. Но сразу отпустило. Под одеждой Ганс Эвальд, чей-то примерный сын, ничуть не хуже, чем казалось ранее. Длинный, с крепкой загорелой грудью, выступающими мышцами живота, скользящими плавной линией под резинку трусов, и плотными ногами. Не перекачанный урод с зала, что стало в последнее время модно. Нет, он занимался совсем другим. Разгружал ящики или реставрировал свой Понтиак сам, с нуля. Не выглядел как идеальный мужчина с рекламы Кельвин Кляйн. Тем Бертольду и понравился, что он без доли смущения уложил своё тощее тело в постель и пригласил к себе. — Я тоже хочу спать, чувак, — Ганс лёг рядом. Лицом к лицу — можно уловить горячее дыхание на губах. — Давай поговорим потом, — ответил Бертольд. Сонный и с прикрытыми глазами. Ганс погладил Бертольда по веснушчатой щеке. И поцеловал, притягивая к себе. Апельсины остались на кухне.

***

— Мне сегодня в три утра набрали. Говорят, мол, пиздуй на точку, товар приехал. Манзиковать не стали, продукт действительно довезли. Но они его, сука, распихали по апельсинам. Килограммы порошка в тонне апельсинов! Куда мне, бля, сбывать тонну апельсинов? Бертольд, отходя от сна, почувствовал, что снова всё не так: он поперёк кровати, и под правой щекой вполне себе живой и тёплый человеческий живот — шевелился при вдохе-выдохе. — Да иди нахуй. У нас весь склад до потолка в апельсинах. Всё воняет апельсином. Я нажрался апельсинов — теперь срать неделю ими буду. Открывать глаза не хотелось. Ещё послушать надменный голос Ганса, лёжа на его мягком пузе. — Так езжай и забери. Хоть всё увезти можешь. Меня никто не предупредил, что это будут сраные апельсины. Обычно привозят чистоганом. А тут на-нах — загадочка тебе, юный Эвальд. Как раскидать по Калифорнии апельсины и не спалиться, что нихуя ты не поставщик. Окай. Я не у себя. Завтра буду. Бывай. Только когда трубка шлёпнулась на тумбочку, Бертольд открыл глаза. Ганс вольготно развалился на подушке; под головой действительно он, его светлые волосы на животе и мягкая кожа. Из окна видно: солнце уже высоко, небо примерило обычный голубой цвет — сменило с апельсинового. — Сколько я спал? — всё-таки Бертольд засмущался, поднялся и сел на согнутые колени. Ганс сразу же вытянулся, хрустя позвоночником. — Много. Я пожрать успел сварганить. И ткнул сидящего в пупок. Бертольд механически согнулся. — Сходи поешь. Худой, как модель с туалетного журнала. Бертольд протёр глаза, жирный нос, рот с подсохшей кожей в уголках; встал, переваливаясь через ноги Ганса, и пошёл на кухню. Ящик с апельсинами стоял уже в углу, прикрытый полотенцем, на заляпанной нагаром плите сковородка, под крышкой — добрая порция яичницы с консервированной ветчиной. И турка с кофе. Хозяйка квартиры говорила при заселении: оставили кофе, можешь варить. Бертольд не варил. У Бертольда на каждый день есть мексиканский завтрак — сигарета и вода. Странно видеть в своей конуре еду. Не изысканное блюдо, конечно, Ганс готовил из остатков в холодильнике, но этим реально набить желудок и не сдохнуть от проблем с пищеварением. Бертольд посмотрел ещё недолго на остывшее блюдо, нашёл зажигалку на подоконнике и зажёг конфорку. Запахло жареным. Апельсины оказались вкусными. Чистились с трудом, но под кожурой дольки сочные и сладкие — как Бертольд любил в детстве, на Рождество. В комнате Ганс снова разговаривал по телефону. Решал судьбу блядской тонны цитрусов — ну и анекдот. Специально забрал ящик, привёз сюда и не побоялся заявиться с утра пораньше. Наверное, так звёзды сложились. Потом Ганс сам пришёл на кухню, когда наевшийся Бертольд уже без интереса ковырял остатки яичницы вилкой. Сел рядом, немного раздражённый; спрашивай что хочешь, Бертольд. С апельсинов смеётся уже весь штат. Бертольд и спросил: — Что между нами происходит? Это отношения? Такой вопрос, который следовало задать ещё давно, он летал между ними на парковке у школы. Ганс посмеялся, не поднимая взгляда, покрутил перстень на пальце. Бертольд сидел напротив, а взгляд его невольно падал на прикрытый ящик. — Ты мне приятен, чувак, — теперь Ганс вскинулся, поставил локоть на стол и подпёр рукой подбородок. — Я не хочу причислять это к какой-то категории, понимаешь? Отношения там, свидания, любовь. Ты просто честен со мной, не мутишь там какую-то бадягу на стороне, не пытаешься наебать. Я таких людей люблю — и целовать их приятнее, чем королеву выпускного, которой ты нужен только из-за крутой тачки. Ловишь? «Я подставил человека, чтобы узнать тебя поближе, потому что ты мне понравился, Ганс. Я шёл вскрывать машины и нападать на ломбард, но мне было ужасно страшно, и не надо этого вовсе, каких-то громких нападений — но я шёл вперёд потому, что ты был рядом». Яичница вдруг стала блеклой и безвкусной, но Бертольд совсем не подал виду. Он улыбнулся, кокетливо стреляя глазками: — Ловлю. — И Хью ты за это понравился. Какой ещё смелый ублюдок расскажет историю про мешок картошки? Только ты. Так что скоро на первое дело пойдёшь. Теперь уже совсем-совсем по-серьёзному, с пушками и музыкой, прямо как в боевиках. Бертольд не думал, что у него есть шанс отказаться — это лёгкие деньги. Всего лишь перетерпеть страх и не дрейфить перед старшим. Перед покровителем. За аренду надо платить, и детские мечты о всех деньгах этого мира ещё теплились глубоко внутри. Поэтому Бертольд быстро перекатился от сопливых сожалений к жажде наживы. — Хью мужик хороший. Не покровительствует слишком сильно, как над любовницей, но и не ставит ни во что. Потом Ганс хрустнул пальцами и добавил: — Бате Хью нравится. И деду тоже. А понравишься Хью — понравишься и им. Привилегии — это всегда хорошо. Бертольд закинул в рот кусок остывшей яичницы, закусил задумчиво вилку. — А что грабить-то? — Казино. В казино и настучать по башке могут. Не то чтобы Бертольд испугался заранее, желая убежать в другой город и скрыться на несколько лет, лишь бы не нашли незнакомые мафиозники. Естественный мандраж перед неизвестным, а скоро — понятие растяжимое. У Ганса оно могло сложиться в бесчисленные месяцы. Но не время важно; названный дядей Хью уголовник доверия у Бертольда не вызывал. Его насмешливое грубое лицо, крепкие руки с обилием наколок, стеклянный взгляд — и вот кто пугал сильнее, чем перспектива быть пристреленным. Непонятный, нечистый человек. Про таких говорят — скелеты в шкафу — и у Хью их предостаточно. Посмеялся над ничейным щенком, передразнил. Заказал сок на фоне его минералки. Даже Отец и Сын реагировали сдержанно, не позволяя себе излишних насмешек. А тут сразу видно, кто стоял у них на высоком счету, почти на одном уровне с Гансом, родной кровью. Больше о незаконном не разговаривали.

***

Вечером всё-таки сунули «Годзиллу» в проигрыватель. Бертольд ликовал: наконец-то, бой ящерицы-переростка с гориллой-мутантом! Культовое кино на определённый круг лиц! Ганс изначально не был заинтересован в фантастике шестидесятых годов, какой-то узконаправленной теме, от которой Бертольд просто тащился, и даже замирал в его объятиях, спиной вжимаясь в грудь, когда на экране большой ящер делал что-то злое. Это скучно. Не то, что обычно приятно посмотреть перед сном. Те кассеты, которые выбираешь в подсобке и не особо задумываешься над содержанием — порнуха или просто фильм с рейтингом далеко повыше PG. Бертольд чистил апельсины один за другим, и Ганс думал, как же хреново наутро ему будет в туалете. Ещё он думал, что рукой удерживал Бертольда за худой живот, а задница его упиралась прямо в пах. Нет, оно не смущало — смущать должно Бертольда, Ганс же нередко делил кровать с кем придётся, спал в чужих квартирах и просыпался на полу в коридоре. Привычно, знакомо, но что-то в этом есть — Ганс наклонился, носом зарывшись в отросшие до коротких прядок волосы. Остаться на целый день и просто сосаться было бы скучно. В этом заключался план. — Пиздец скучный фильм, — Ганс честно прокомментировал появление Кинг-Конга на экране. Бертольд в его руках извернулся неудобно, чтобы посмотреть на наглое лицо. — А ты предлагаешь что-то интереснее? А? В принципе, всё что угодно интереснее старого фильма, если под боком очаровательная рыжая тварь. Ганс поднялся, прижал Бертольда к матрасу за плечо, наклонился сверху и целовал в губы, крепко удерживая чужое лицо в раскрытых ладонях. Он ответил страстно, положил обе руки на затылок — и ближе. Прикусывал губы острыми зубками, они у него неровные снизу, и наверняка царапались, когда дело доходило до серьёзного. — Пиздец интересно, Ганс, — выдыхал Бертольд в мокрые губы. Иногда Бертольду очень хотелось, чтобы их поцелуи зашли чуточку дальше. Иногда Бертольд боялся предложить Гансу переспать. Иногда просто дрочил в душе, отгоняя это всё от себя — какой, нахрен, секс? Они что, два пидораса? В общем-то, они оба были с этим согласны. Только не признавались вслух. Лучше ходить окольными тропами. Бертольд пропустил сквозь пальцы волосы Ганса, направил его голову чуть ниже — к шее. Просто попробовать. Как оно, в шею? Ганс всё понял правильно и подлез под острую челюсть, оставил влажный поцелуй где-то около уха. Потом ещё несколько, вдоль мышцы, спускаясь к ключицам. Оставил след и там, точно меж косточками. Тело горело. Мозг умолял: сделай же что-нибудь крутое, Ганс. Годзилла на экране уже не так интересна. — Мы могли бы перепихнуться, — Ганс положил ладони Бертольду на колени, развёл их в стороны и сел совсем рядом, между ног. — Под Годзиллу и Кинг-Конга. Под их потные битвы. Этот тон Ганса, сбитый, горячий, с грязной насмешкой; его тёмный взгляд с поволокой и руки на костлявых коленях — оно возбуждало и будоражило не хуже, чем предстоящее ограбление. — Какое перепихнуться, блять. У меня ни гандонов, ни смазки нет. Он помнил, что в машине у Ганса есть презервативы — но бежать на улицу значило убить весь момент. И Ганс не предложил ничего, просто наклонился и снова засосал Бертольда с влажным звуком. Убрал руку с одного колена, положил на горячий крепкий хер в трусах, сжал несильно у головки. Бертольд застонал, и клялся он: случайный прохожий услышал в открытом окне то, чего не следовало бы. Это лучше, чем собственная рука. Это лучше, чем эротические сны. Он позволил спустить с себя трусы, обнажить лежащий на боку член; тонкий и не слишком длинный — почти идеально, если рассматривать какую-нибудь умильную порнуху с тридцатилетними мужиками в школьной форме. Кто-то дрочил его член — это был даже не сам Бертольд. У Ганса нежная ладонь — и перстень на среднем пальце, дразнящий кожу холодком золота. Вскинуть бёдра, почувствовать спазм в паху. Неудобно потянуться к резинке чужих трусов, оттянуть и дотронуться до выпрыгнувшего кончика. Ганс помог раздеть себя. Когда Бертольд обхватил член полностью, двинул неуверенно рукой, примеряясь, шепнул ему на ухо: «Вот так». И прижался ближе к чужому животу. Снова целовал, языком проводя по кривому ряду зубов, пока рукой внизу, между их животами, тёр влажную головку. Спускался ниже. Ускорялся. Бертольд неудобно выворачивал запястье, но старался как в последний раз. Хватал поджатые яйца, сгребал в горсть, сжимал. Затем возвращался к члену. Делал по-своему — наверху потереть, да кончить. А в голове при этом пусто. Немного стыдно и непонятно, что сейчас происходило, но, если закрыть глаза, позволив целовать себя так глубоко, как только хочется — даже нормально. Здесь можно потеряться далеко и надолго. Фильм закончился на удивление быстро. И мысли у Ганса нехорошие.

***

«Я позвоню в понедельник. Жди звонка в понедельник», — предупредил Ганс перед уходом после переломного вечера, и не верилось ещё, что от поцелуев они перешли к торопливой дрочке с фильмом на фоне — чтобы не так стрёмно. Поцеловались на прощание, около открытой двери, как принято у глубоко влюблённых, да разбежались кто куда. Бертольд тогда суетливо повернул все замки на двери, привалился лбом к обивке и глупо рассмеялся сам себе: надо же, как бывает в жизни. Мнишь себя одиноким волком, однако влюбляешься в школьного красавчика на раз-два. Но Ганс резвый. Рядом с таким не пропадёшь — польза есть. В понедельник позвонили. С утра, когда приличные офисные крысы встают и идут жрать «инглиш брэкфаст», а остальная часть населения просто спит — противное пиликанье стационарной трубки разбудило, не на шутку обозлив Бертольда. Он выпутался из простыни спустя несколько секунд и, шатаясь, поплёлся к тумбе в коридоре, при этом воображая предназначенные звонящему эпитеты. Но звонил не Ганс. Голос этого человека Бертольд не мог воспроизвести в памяти: глубокий и прокуренный. Неизвестный на том конце был категоричен: — Собирайся и дуй на улицу. Одна лишь короткая фраза, затем щелчок и гудки. Бертольд застыл у тумбы, прикинув, что оно могло значить. Ганс предупреждал о звонке. Да, сходится. Но исправился, сказав: не обязательно от меня. Просто жди звонка, бажбан. Бертольд нервно облизал губы, помялся и прошёл на кухню, выглянуть в окно. Облокотился на подоконник и увидел напротив своего подъезда чёрный Таункар. Тот самый. Катафалк. Катафалк — и ничего больше, проводник между миром живых и мёртвых, именно так в глазах Бертольда выглядели чёрные Линкольны, до ужаса строгие и грубые в своём исполнении. По телу пронеслась волна резкого жара, какое бывает от опьянения; кончики пальцев похолодели, ноги ослабли. Бертольд отошёл от окна, открыл кран с холодной водой: пару раз смочить лицо, смыть с себя первую волну паники и жар, сменяющийся резким трупным холодом. «Твой шанс, — отзывалось мрачной мыслью в голове. — Месяц кончается, а добрая тётя-хозяйка не будет церемониться». Пан или пропал. Как тогда, в ресторане перед семьёй Ганса. В тот раз он чудом вылетел живым — скользнул ножом по маслу. «Чудом» — оно пугало больше, чем перспектива снова сесть в катафалк. Бертольд быстро оделся в более-менее чистую одежду, умылся и пригладил волосы мокрыми руками — ну, за нормального человека можно сойти, если оно вообще требуется, конечно. Не будет же гансовская мафия каждый день париться в костюмах. По дороге, узкой и очень короткой, от подъезда к машине, Бертольд размышлял, как жаль, что из оружия у него имеется только откидной нож. Такое себе, сойдёт пугать хулиганов в туалете, но не более. Против огнестрела (а у Эвальдов предостаточно оружия на всю компашку, оно понятно) с ножичком не пойдёшь. Но тяжесть в кармане придавала и уверенности: да всё будет нормально. Сел Бертольд назад. Поздоровался неловким «хай», задумался, стоило ли вообще так делать. В машине только он — и тот самый дядюшка Хью. Ну и жопа. Хью чуть опустил зеркало, чтобы разглядеть бесценное выражение паники на лице нового протеже: сидел, вроде ничего особенного, а взгляд бегал то по салону, то цеплялся за лицо. Руки в карманах куртки, ноги сведены. Ну и пугливый же щенок. Ну и ничего же страшного, всего один раз, пройти боевое крещение, — и как по маслу. Зеркало Хью вернул на место. Всё так же, избегая прямого контакта, повернул ключ зажигания. Линкольн затарахтел. — Ну, и тебе привет, — сказал он, выводя машину на дорогу. — Апельсиновый барон слёзно просил за твою тушку… Как там тебя? Бертольд не представлялся ранее. Ганс, наверное, должен был это сделать за него. — Бертольд. — Хуясе, — ёмко прокомментировал Хью. Немцы внедряли в штат немцев, давно такого не было. — Зови меня просто Хью. Что Бертольд запомнил из своего часового позора в ресторане, это один бесполезный факт: никто из главных не упоминал имени Хью. Кроме Ганса. Дядюшка Хью. Не мог он называться таким именем; странное чувство подталкивало ткнуть пальцем в небо: — Но это не твоё имя. Ганс мог наговорить лишнего, и Хью ему поэтому не доверял от слова совсем, однако с годами старшие Эвальды всё настойчивее пихали джуниора во все дыры. Это их решение, вводить бестолкового Ганса в курс дела, но Хью мнения не менял: не буду я с ним работать, если вы оба уйдёте. Дурной он. Без мозгов. Пусть свою команду собирает, а я в Мексику под пальмой жить. С апельсинов Хью смеялся. Но молчал об этом. Рыжий шнырь на задних сидениях впечатление производил куда более приятное, чем Ганс. — А ты, мальчик из Сакраменто, очень догадливый. Мы работаем без имён. Но твоё я уже забыл, так что можешь не париться, Баптист. Сложное немецкое имя из головы вылетело моментально, едва прозвучало в душном салоне. Бертольд подумал, что мог бы сократить фамилию по первой букве, и всем сразу оно запомнится — американское и простое: — Окей. Зови меня Эш. Так лучше? — Намного. Они выехали на пустые утренние улочки, и Хью ужасно захотелось потрындеть. Он включил радио — какая-то передача «нахрен всеми забытые песни из восьмидесятых» — пощёлкал пальцами в такт мелодии, обернулся ненадолго к Бертольду. Бертольд в это время смотрел на его короткий орлиный нос и классические «рэй-бэны». — Ты знаешь, Эш, самое главное в нашей работе — позволить себе стать чуточку психопатом, — Хью называл грабёж не иначе как работой; так всем легче жить. — В нужный момент приказать мозгу: «эй, чувак, нам надо шмальнуть по той бабёнке за кассой — сейчас она нажмёт на кнопку сигналки». Бертольд машинально, и сам того не желая, закутывался в куртку, несмотря на духоту в машине и на улице. Чёртовы нервы. Чёртов уголовник за рулём, совершенно спокойно втирающий о криминале. — Ты любишь мокруху? — Нет. Какая, нахер, мокруха? Просто над головой — чтобы контузило. Звук выстрела, знаешь, действует как международный язык. Все понимают. Ганс тоже говорил что-то похожее. Про «Беретту» маленького калибра и корейский магазин. Вот с кого слизывал образ — с товарища своего дедушки. Они все связаны: здоровый орёл Хью, папашка Ганса («крысиный хвост на затылке»), подвижный облысевший дед. И сам Ганс — прихвостень прихвостней. Наверняка тёрся рядом с Хью и впитывал его повадки как губка. — Ага. Я стрелять не умею, — равнодушно ответил Бертольд, сгорбился и опустил руки на колени. — Ну пиздец, а я же сразу не догадался, правда? — на удивление, Хью печальное объявление рассмешило. — Ганс рассказывал, чего стоишь. Знаю я, что ты шныпарь, но ничего, с двух рук стрелять научу. С двух рук палить по несчастным кассирам — только этого в жизни не хватало. Но ничья жизнь не стоит брюликов или шуршащих долларов, это правильные мысли. Страховка всё украденное покроет. Дядя Хью страшный только на первый взгляд. На самом деле опытный вор, немного свой в доску, немного островат на язык. Свою задачу, дать цыплёнку почувствовать себя взрослым, выполнил — Бертольд немного расслабился и перестал теребить зажигалку в кармане куртки. Увлечённо слушал трындёж и рассматривал пролетающие мимо машины. Сначала было яйцо. Только потом — курица. За городом, на довольно одинокой лесистой местности, в нескольких милях от фермерского поселения их встретил огромный комплекс: три ангара, склады и парковка для хозяйственной техники, даже один накрытый брезентом трактор имелся в наличии. Хью завёл Линкольн в широкие ворота, оградившие всё это великолепие, а Бертольд прилип к окну, и что-то в этом было не так. Это какие-то фермы? Просто помещения под аренду? Но нет. Всё было хуже. Машину Хью оставил между одним из ангаров и маленьким домиком, больше похожим на коробку — административное здание. Бертольд беспокойно вышел из машины. Они здесь не единственные. Ещё две машины рядом. Небо затягивалось серыми тучами на фоне голубого. Металлические коконы возвышались перед грязными облаками. — Это что? — осторожно спросил Бертольд по дороге к администрации. Он крутил головой и пытался совладать с собой. — Мы где? — Свинобаза, — ответил Хью. У Бертольда по всему телу вылезли мурашки. Вещих снов не бывает, правда же? И никаких свиней там давно не содержится, и Ларри в форме легавых не поджидает, готовый скормить голодной толпе? Бертольд считал себя взрослым. По крайней мере, взял себя в руки и пошёл за новоизбранным напарником, хотя перестать думать о тревожном совпадении не мог. В зале для совещаний, буквально на десяток мест, толпились такие же, как и Хью, уголовники. Реагировали холодно, смотрели с неприязнью, но видно, что трогать не собирались — парень пришёл вместе с Хью, его лучше не дразнить. Среди них Бертольд увидел ещё одно знакомое лицо: жабьи глаза, седые усики над губой, костлявые наркоманские руки; этот мужик сидел рядом с Хью в Wendy’s, очень дёрганый тип. Вблизи оказался хуже, чем казалось из-за прилавка. Жаба охотно включался в общий разговор. Его слушали и слышали. «Тоже авторитет», — казалось Бертольду. Не такой важный, как дядя Хью, но весомый в этой своре. Как стало понятно, ждали последние звенья — Хенрика с сыном. Те опаздывали, намеренно или же нет, но ожидание тянулось хуже, чем понимание происходящего. Бертольд, ничем никогда не выделяющийся, встал на большой криминальный путь. Это считалось за достижение. То, чем гордились в определённых кругах, напыщенно хлопая себя по груди. Да и стоило, по сути, немного. Однако, чем больше думаешь — тем хреновее спишь. Хенрик передвигался с тростью и довольно резво, но рядом всё равно маячил сын, готовый придержать за локоть. Сегодня без хвоста, просто убрал волосы ободком-пружинкой, и у Бертольда оно почти вызвало смешок. Такой весь из себя фраер, косил под молодого, но самому уже сорокет минимум. Размытая картина в голове, касательно личностей Эвальдов, приобретала чёткость. Старший из всех, Хенрик, их всех тут ставил ниже себя — видно в едком взгляде на собравшуюся толпу оболтусов. Я ваш наниматель, а вы только выполняете работу, получаете свою долю и не выёбываетесь. Песок из жопы сыпался, но за место держался как за священный Грааль — и Бертольд старика понимал. Сын — Хайнц — козлячья морда. С таким подбородком, каким можно орехи колоть, и почти военной выправкой; стоял около маркерной доски как на службе. Ганс во многом похож на отца. Не касательно поведения, но внешности как минимум. Хайнц за ними следил. Всматривался в небритые морды, читал насквозь, знал грязные мыслишки заранее. Человек на подскоке старшего из Эвальдов. И Хью, чьё настоящее имя оставалось загадкой. Свита Хенрика Эвальда, в которую не включался Ганс, оборвыш под ногами, — но по его ли рекомендации Бертольд сидел здесь, в администрации обезличенной фермы? Или сам Хью тыкнул пальцем — вот он мне нравится. Ощущать себя зацепленным на крючок, а не рыбаком, очень боязно. Но наживка уже проглочена. Адиос, амигос. Хенрик из кармана рубашки достал очки, нацепил на нос и посмотрел на толпу ещё раз. Вскинул руку с неаккуратными толстыми пальцами и принялся крестить: — Беркшир, — указал на длинного мужика спереди, кудрявого и черномазого, Бертольд его лицо не запомнил. — Пьетрен, — тот самый доходяга-наркоман с усиками. — Лакомб, — лысый скинхэд, морда башмаком, но вроде бы не гордый, как понятно из чужих разговоров. — Темворс, — толстый мексиканец с сальным ртом. И взгляд Хенрика ненадолго задержался на сидящих рядом Хью и Бертольда, прежде чем он объявил две последние клички: — Ландрас и Дюрок. Бертольд нихрена не понял и подал вид — напрягся, нахмурился. Звучало красиво, конечно, но названный Пьетреном старый наркоман взъелся на лидера: — С хрена ли мы в этот раз свиньи? В этот раз, значит. Не первое дело, не первая встреча. Знали все друг друга — и Бертольд не знал никого. Как только опытные люди могли подобное допустить? Или в этом был весь замысел? Но отныне Бертольд стал Дюрком и, как сообразил, то была порода свиней. Свинобаза — и такие говорящие погоняла. Ну Хенрик, ну юморист. Вещий, мать его, сон. — А с того хрена, что мне некогда выдумывать для ваших задниц что-то особое. Свиньи — так свиньи. На стене, за их спинами, но лицом к Хенрику, прибито два крупных плаката со свиными тушами разнообразных мастей. Те самые дюрки, ландрасы и пьетрены. Что стоят, какие породы, размеры и мясо. Вы для меня лишь скотина, намекал Хенрик Эвальд. Животина в расход. Объяснил стандартные правила. Без имён (пользуйтесь кличками), ни слова о личной жизни, прошлом и количестве судимостей. Только рабочие моменты. Бертольд хотел было переглянуться с Хью, но себя одёрнул. Раз он сам представился как Хью, значит всё понимал, и погоняло свиньи тут не при чём — есть своё. И у мужиков этих были клички для работы. Породы — лишь обозначения для Хенрика, на одно конкретное дело. У доски лежало несколько цветных маркеров. Коричневый, красный, ярко-розовый, чёрный. Ими Хенрик обозначал определённых свиней на спешно нарисованной схеме. Где-то чистым цветом, где-то мешал с коричневым. Красной точкой был Дюрок — Бертольд — в связке с неоново-розовой. Так обозначили Ландраса-Хью. За ним стояла самая главная работа — пробить путь. Ворваться и припугнуть веселящийся народ. Бертольд должен держать на прицеле менеджера или хозяина, Хью брать деньги. Скин Лакомб пасёт сзади, удерживает панику. Беркшир с ним рядом. Пьетрен ждёт у входа — подаёт сигнал Темворсу на машине. Ландрас с Дюрком и деньгами прыгают в подъехавшую машину. Остальные дуют в подставную тачку и едут в противоположном направлении. Пять-семь минут на всё это — не больше. Встречаемся на свинобазе. Там ждёт Хайнц с банкиром. Неделя до дня икс. Можно замолить всё грехи за это время. А потом — стреляй, принцесса. Бертольд слушал внимательно. Почти что врос в стул от напряжения. — Дресс-код — что-то стерильное, — Хенрик щёлкнул колпачком на маркере и кинул его в общую кучу. — Деловые костюмы, но не разноцветные, чтобы тырка не превращалась в выступление клоунов. Вот и костюм с выпускного пригодится. Вот и не зря тратил почти половину от кругленькой суммы ради пяти минут выебонов. Бертольд, в принципе, и без огромного багажа знаний понимал, что к чему: у легавых меньше точек соприкосновения, когда никто ничего не знает. Кто был с тобой? А не знаю, Ландрас какой-то. Честное слово — не знаю, не говорили имён. — Свободны. Толпа загудела словно улей. Мужики вставали со стульев, охотно обсуждали происходящее. Пьетрен и Беркшир подошли к Эвальдам, прямо вплотную, и старый будто шептал на ухо. Бертольд подумал — это точно о нём. Пускать зелёного новичка в мясорубку, пусть и под крылом прожжённого боевика — полное безрассудство. Но ладони Хайнца, он внезапно обрёл голос, двигались мягко. Что-то объяснял. С другой стороны, Бертольда никому не жалко. Как будто они потеряют невероятно важный элемент. Да и без него все бы справились. Сдохнет — и хер с ним, закопают прямо же за этой фермой. А если задрейфит на месте, то застрелят свои же. Справится — молодец, добро пожаловать в большой мир. Это не карт-бланш. Это путёвка на тот свет — и Хенрик старик очень предусмотрительный. Но с Пьетреном и Беркширом Эвальды обсуждали вовсе не Бертольда. На улице Хью ужасно захотел почесать язык с лысым Лакомбом и мексикашкой Темворсом. Беркшира рядом с ними не было, хотя, по идее, они связаны. Но Бертольду он тоже не понравился. Он стоял в сторонке и курил, дожидаясь, пока эти кореша закончат говорить. Но Хью внезапно его подозвал, так что Бертольд замер с сигаретой у рта: — Подойди, рыжий. Смотрели всё ещё недобро. Темворс, такой же мелкий, но широкий и довольно неповоротливый на первый взгляд, излучал неприязнь. Лакомбу же похер на новенького, даже не смотрел в его сторону. Хью решил взять его — пусть берёт. Какие вопросы? — Полагаю, без мокрухи на этом деле не обойдётся, — говорил Лакомб, неторопливо вытягивая сигарету из пачки. — Эти бляди русские, а русские насрать умеют как никто другой. — Папа Хенрик их не любит, — уточнил Хью. — Смекаешь? Обращено к Бертольду. Он шмыгнул носом: — Допустим. Злой и добрый коп, да? — Людей не мочим. Только русских. У русских связи всегда крепкие. Крепче, чем чёртовы золотые цепи на их шеях. Разрушить один такой гадюшник — подорвать жизнь всем остальным. — Руссо-туристо, — Темворс говорил с сильным испанским акцентом. Он сложил руки на груди и спародировал какой-то русский танец на согнутых коленях, — водка-водка, балалайка! Парни гоготнули. Бертольд только улыбнулся. Хенрик ничего не сказал про убийства. Только то, что соблюсти обязательно: связки и роли. Он знал всех и каждого, кто чего стоил, кого сунуть подальше, кого поближе. Опытные, проверенные люди. Если всё пойдёт не по плану — они заранее знают, что делать. Так что перебить парочку русских считалось за шалость. — А как их там увидеть, русских? — спросил Бертольд, щурясь от ползущего вверх солнца. — Узнаешь, mi amigo,** — ответил почему-то именно Темворс, хотя казался совсем не дружелюбным. — Такие, побритые и с цацками. Ошибиться трудно. — Короче, как только деньги будут у вас на руках, начинаем светомузыку, — с большим хладнокровием вещал Лакомб, выпуская плотный дым из носа. — Будет сигнал для Пьетрена, чтобы через минуту Темворс подкатил за вами. Как раз успеете кассу забрать. Этим прихвостням нужно какое-то время, чтобы показаться из толпы. Расхождений с планом Хенрика, по сути, не было. Они с Хью всё ещё отвечали за деньги, Лакомб и его напарник — за зал. Бертольд не планировал палить по русским. Он стрелять не умел, как честно признался Хью, так что пригласили его чисто условно, но это льстило — считали за звено в этой цепочке, слабое ещё, но такое же, как остальные. Без него связка распадётся. В машине Хью обрадовал заманчивым предложением: — Ты занят сегодня? Бертольд сидел на переднем сидении, но смотреть на Хью не стал. — Нет. — Поехали тогда, учиться стрелять будем. Это не звучало вопросом. Утверждение: теперь я твой учитель и буду натаскивать на криминал. Хотелось этого Бертольду или нет, но едва ли такой как Хью потерпит картонное тело рядом с собой. Ожидаемого страха не было. Никто не предложил выкинуть новичка, никто не спросил чего-то грубого. Он вновь под крылом покровителя. Бертольд слушал песенки с радио, заглушавшие молчание, обдумывал их роли — интересно понять эту иерархию, найти лазейку: два Эвальда и Пьетрен — их старый опытный советник. Или дознаватель. Или ещё кто. Старик слушал старика. Его не швыряли в эпицентр. Его поставили у входа, на шухер. От этого человека зависел исход, смогут они уйти в положенное время или нет. На плечах вся операция. Запасной вариант на случай, если всё пойдёт не так. Хью — не менее важный. Самое крепкое кольцо связки, кремень и хладнокровный стрелок. Он, кажется, нравился Хенрику — даже не столько Хайнцу, может быть, и Сын этот выбор безоговорочно одобрял. Папа Хенрик был уверен на все сто. Поставил в центр, подрисовал скромную красную точку рядом. Хью дозволено грохнуть Бертольда — в случае, если молодой петушок начнёт расправлять перья. Поэтому Дюрок здесь — одна невзрачная точка на фоне цветных кругляшков. Головорез Лакомб и загадочный Беркшир — на зал. Два шкафа, что с пушками произведут нужное впечатление, завалят кого надо и удержат особо напуганных. Резвый мексиканец Темворс подскочит на колёсах по сигналу Пьетрена. С ним всё понятно. Заключительный элемент, финал и счастливый исход. Или как получится. Для Ганса в этой иерархии места не находилось. Из него не лепили боевика, боевиком станет Хайнц. Пустили на задворки; переговоры и прочую дипломатию. Бертольд лишился одного покровителя, но обрёл другого. Ганс своё дело сделал — провёл дружбана в дорогую жизнь. Иногда тусил с ним и развязно целовал. И Бертольду это нравилось. Теперь его задачей стало не опозориться перед Гансом. Доказать, какого человека он внедрил в свинобазу. И ещё заплатить за аренду.

***

У Хью в багажнике нашёлся ящик пустых бутылок и два пистолета под ковриком. Он, значится, готовился, и в его ежедневное расписание оказалась включена стрельба с одним недоумком. В редком тихом леске, куда они приехали, пахло свежестью. Бертольд рассматривал зелёные ели с пригорка; местечко живописное, романтичное и безлюдное. Ещё бы ушли тучи — они никак не могли пролиться — вообще шикарно. Хоть картину Ван Гога пиши. Или кто там рисовал природу; Бертольд не знал. Хью отмерил некоторое расстояние от машины, поставил перевёрнутый вверх дном ящик и сверху три бутылки — мишени. Сначала поближе. Потом подальше, как только Бертольд научится держать пушку в руках. Выглядывающее из-за плывущих туч солнце светило на стекло, окрашивая в изумрудный. Ну, снять пистолет с предохранителя он умел. И нацелиться тоже. Но Хью за спиной схватил за плечи и как-то вывернул их назад: Бертольд даже услышал, как хрустят кости. — Спину старайся держать прямо. Руку не напрягай. Как легавых стрелять учат — по стоечке смирно — тут не прокатит, — Хью был выше минимум на голову, так что, думал Бертольд, проблемы поправить его не возникало вообще. Близкий контакт на руку не играл, но отнюдь. — Придётся на бегу отстреливаться. Или лёжа. Или как получится вообще. Бертольд закрыл левый глаз, прицелился к крайней мишени. Выстрелил. Отдача прошлась от кисти и прямиком к плечу, прокатилась по мышцам волной. Запах хвои перебился горьким порохом. Бутылка разлетелась на осколки. Хью вышел из-за спины, из кармана джинсовки достал сигареты. Марку Бертольд разглядеть не успел, но увидел чисто красную пачку — наверняка Винстон. Ганс слишком много копировал с дяди Хью. Здесь догадаться нетрудно. — Неплохо. Одобрительное «неплохо» — так хлопают хорошую лошадь по крупу. Бертольд разбил ещё бутылку и на третьей промазал; пуля пролетела мимо, врезаясь в землю. С непривычки очень тяжело отстреливаться по несколько раз подряд, рука дубела. Второй пистолет торчал где-то у Хью — он добил последнюю бутылку, не сдвигаясь с места, и Бертольда подкинуло от подобной резкости: выстрел прозвучал рядом с ухом, а изумрудное стекло в это же мгновение разлетелось по сторонам. Хью ржал, скотина эдакая; тёплый смех разливался по лесу. — Ну, вроде начал уверенно, — подвёл итоги Хью. Переставил ящик дальше, намного дальше сброшенных на землю осколков. Принёс ещё бутылку — но только одну. — Не зассал. — Да это пиздец, — вырвалось резко у Бертольда. Пальцы его крепко вцепились в рукоять, а накладка впилась в кожу. Нервы, нервы. — У меня рука трясётся! Хью подошёл ближе (если бы были одного роста, стукнулись бы пряжками ремней), взял Бертольда за запястье и выкрутил предплечье. Пушка упала на землю; Бертольд ойкнул, закачался и машинально схватил руку — хотя никакой боли Хью не причинил, только след от захвата остался. Сжал-разжал кулак, встряхнул. Вроде легче. Ему снова впихнули пистолет в руку. Работаем дальше. Отследить бутылку, маленькую полоску зелёного цвета, с такого расстояния откровенно трудно. Бертольд щурился одним глазом, кривил залитое солнцем личико, а Хью пялился, рассматривал, приценивался — так же, как сейчас Бертольд к импровизированной мишени. Некомфортно до ужаса. Не будь его здесь, или сиди он в машине — стало бы легче. Но нет, смотрел. Указательный палец дубовый, гнулся неуверенно, выстрел такой же. Мимо. — Ещё, — поддакивал Хью сбоку. Рука ходуном ходила, уже с мозгом слабо связанная. Выстрел. Мимо! — Ещё! — вновь раздалось рядом. Уже громче. Требовательнее. Бертольд не считал выстрелы. Хью не успокоился, пока пацан не всадил весь магазин мимо и последней пулей — о, чудо! — попал точно в цель. И бутылка взорвалась, как взорвалось большим пузырём облегчение внутри Бертольда. И тот победно вздохнул, кинулся в сторону Хью, тыкнул пустым пистолетом в его живот. Мол: я, мужик, быстро учусь. Его шутливо потрепали по голове, взъерошили ещё сильнее волосы. — Молодчага, — крепкий тон покровителя. У Хью в багажнике нашёлся полный магазин. Он перезарядил свой блестящий «Смит-Вессон», заткнул за ремень с противоположной от второй пушки стороны, собрал в два захода оставшиеся бутылки и расставил их ровным рядом на месте, где стоял ящик. Ящик взял с собой. Кинул небрежно под колесо, вынул пистолеты, бросил Бертольду: — Смотри, как это делают профессионалы. И шмалял по стеклу с двух рук. Бертольд только и успевал смотреть: одна бутылка, вторая, третья, тринадцатая — картинно рассыпались осколками и дымом, а лицо у Хью при этом до ужаса сосредоточенное, холодное и нечитаемое — пиф-паф — сказка закончилась. Таким его запомнят те, кто попадутся под горячую руку, вполне себе живые люди. Разлетятся красным. В ошмётки. «Людей не мочим. Только русских». Бертольд без слов похлопал в ладоши, размеренно и громко. Покачал головой, восхищённо высказался: — Невероятно. Кто знал, какие демоны обитали в голове Хью, ведущего стрельбу с двух рук. Кто знал.