Quemándome

      Когда не было съемок и вообще работы какой-либо, дни пролетали одинаково бессмысленно. Феликс тенью передвигался по квартире, иногда ел под строгим контролем Минхо-хёна, по большей части спал и зависал в Тиктоке, старался не попадаться на глаза Хёнджину и совсем изредка выбирался в зал, но тоже сугубо по инициативе Минхо-хёна. Создавалось впечатление, что Минхо жил за него его же жизнь, но никто из них не был против. Феликс был даже за.       После последней стычки в ванной у него пропало желание бесконечно и безрезультатно донимать Хёнджина, делая себе же хуже, и он в самом деле перестал — силы, наверное, кончились.       Было чертовски сложно: Феликса не перестали ежечасно донимать флэшбэки с участием Хёнджина, потому что все вокруг все еще служило прямым напоминанием, но он держался, как мог.       По крайней мере, у него все еще оставался Минхо-хён, за что Феликс был безмерно благодарен. В то же время он испытывал крошечное чувство вины, что до этого не так много общался с хёном, который буквально положил последние два года своей жизни во благо их с Хёнджином карьеры, заботился о них, как о собственных младших братьях, и чуть ли не родителей заменил. Теперь, когда Хёнджина у Феликса больше не было, Минхо стало вдвое больше.       Феликс старался быть благодарным не только на словах, искренне хотел заботиться о Минхо в ответ, на что всегда получал: «Нет, Феликс, мне не нужна помощь в уборке» или «Я сам приготовлю закажу ужин. Просто отдыхай». Концепция лежать овощем на диване перед телевизором или на кровати перед ноутбуком ему, конечно, нравилась, но в голове плохо укладывалось, что кто-то заботится о нем безвозмездно.       Хотя Хёнджин тоже заботился. Когда-то.       Минхо-хён был отличным, просто потрясающим другом, куда больше, чем просто менеджером, но он все еще не был Хёнджином.       Феликсу нравилось болтать по ночам с Минхо, лежащим на соседней кровати, видеть его опухшее после сна смешное лицо, смеяться с ним из-за идиотских видео. Но он бы почку или душу продал, чтобы снова увидеть рядом с собой заспанную морду Хёнджина, его взъерошенные длинные волосы, губы с утра еще более пухлые, торчащие из-под широкого ворота футболки ключицы. Услышать, как он хриплым после сна голосом жалуется на вечный недосып, потом позавтракать вместе с ним перед очередными съемками рекламы, а после — вернуться в квартиру, совместно решить, какие из миллиона фотографий со съемок выложить в Инстаграм, и увалиться на диван за новый сериал.       — Ты в порядке?       Феликса словно якорем резко вырвало из воспоминаний и бросило барахтаться на суше. Он вздрогнул и обнаружил себя сидящим на кровати и пялящимся на спящего Минхо. Точнее, уже не спящего. Еще секунду назад на его месте Феликс видел улыбающегося сонного Хёнджина. Реальность была ничуть не хуже, но все равно била под дых.       «Хёнджин жив, здоров и спит в соседней комнате, но я чувствую себя так, словно уже похоронил его и оплакал, ведь для меня его словно что нет. Скажи мне, хён, я в порядке?» — заевшей пластинкой крутилось в голове, сопровождаясь противным скрежетом.       Феликс мотнул головой, улыбнулся и кивнул.       — Просто задумался.       — Пойдем завтракать, — Минхо умело делал вид, что не замечает его состояния, за что Феликс снова испытывал благодарность. Ему не хотелось размусоливать и пересказывать свои флэшбэки.       Когда Минхо говорил завтракать, Феликс шел завтракать. Жить по команде Минхо-хёна было удобно: ему совершенно не хотелось сейчас самому думать и решать, что делать с жизнью, потому что благодаря Хёнджину хотелось совсем немножко разложиться и не жить в принципе.       Выходя из комнаты, Феликс морально готовился к тому, что сейчас снова может случайно налететь на Хёнджина, встретиться взглядами, заметить в его глазах привычный холод и презрение, и тогда этот день можно будет сразу заканчивать и выбрасывать в мусорное ведро. Он в самом деле крался и шел на цыпочках, будто боялся потревожить зверя, когда Минхо, уже успевший перебазироваться на кухню, отменил все его старания:       — Хёнджин уехал к родителям.       Резко встав на полную стопу, Феликс повернулся в сторону комнаты Хёнджина, потом обратно к Минхо и почесал несоображающую голову.       — А зачем? — он совершенно искренне задал свой вопрос, совсем не понимая, зачем Хёнджину вообще когда-либо к этим людям ехать.       — Он мне не отчитывался, просто вчера ночью сказал, что собирается.       Феликс в растерянных чувствах приземлился за стол и уставился в сторону коридора.

***

      Хёнджин влетел в квартиру фурией, хлопнул входной дверью так, что стены лишь чудом не пошли трещинами. В одной руке у него была набитая вещами сумка, которую он гневно швырнул на пол, а в другой — телефон, в который Хёнджин продолжал орать, не замечая никого вокруг:       — Так какого черта ты мне звонишь, если тебе не нужен такой сын, как я? Я уже ушел, так радуйся!       Феликс испуганно застыл на диване, боясь даже дышать слишком громко. Он вообще всегда в ступор впадал, когда рядом с ним кто-то кричал и ругался. Мозг в такие моменты отказывался функционировать напрочь. Если кричал и ругался кто-то близкий, Феликс и вовсе хотел провалиться сквозь землю и слиться с земной корой.       — Да мне уже плевать! — Хёнджин агрессивно сбрасывал с себя ботинки, продолжая кричать, — ничего не изменится, если ты снова от меня откажешься! Я не буду бросать работу!       Когда Хёнджин впервые залетел домой вот так, полыхая от злости, Феликс настолько растерялся, что не смог никак помочь. Злой на грани истерики Хёнджин не вписывался в его представление о жизни, потому что Хёнджин никогда не вел себя так.       Уже после Феликс научился.       Он вышел из ступора и просто подождал, когда Хёнджин швырнет телефон в угол, что наверняка повлечет за собой покупку нового аппарата, и умчится в комнату, а потом проследовал за ним.       Хёнджин сидел на кровати с идеально прямой спиной, напряженный, как струна, стеклянным взглядом смотрел на стену напротив и дышал через раз.       Говорить что-либо в такой ситуации смысла не имело. Феликс присел рядом, обнял руку Хёнджина и уложил голову на плечо. Он мог бы начать считать вслух.       Раз.       Два.       Три.       На «три» Хёнджин повернулся с застывшими в глазах слезами и сначала попытался сопротивляться:       — Оставь меня, пожалуйста.       Феликс просьбу выполнить не смог: раз уж начал кого-то обнимать, то нужно обнимать до самого конца. Отпустив его руку, он обнял всего Хёнджина за плечи и успокаивающе погладил, все еще не собираясь никак комментировать увиденное и услышанное. Это было не его дело — Феликсу просто хотелось, чтобы его друг чувствовал себя хорошо. Его выматывали и изводили ситуации, когда Хёнджину было паршиво.       — Ему плевать, что я занимаюсь тем, что мне нравится, — тихо всхлипнув, начал Хёнджин. Феликс был безумно благодарен за то, что Хёнджин так доверял ему, что ему не нужно было ни слова говорить. — Ему плевать, что я зарабатываю больше его и мамы. Что я содержу себя, оплачиваю учебу сестры, что коплю себе на учебу, чтобы им не пришлось оплачивать ее. Почему он просто не может… похвалить меня? Я же хорошо справляюсь, Феликс? — от того, как дрогнул его голос, сердце Феликса рухнуло.       — Ты справляешься лучше всех, — прохрипел Феликс: слезы в глотке встали.       — Что бы я ни делал, — непрошенные слезы скатывались по щекам, и Хёнджин тут же их стирал, словно стыдился своей слабости, — я всегда разочарование семьи. Работаю на недостойной работе, торгую лицом и телом, без образования, без перспектив!.. — он начинал очевидно задыхаться от наступающей истерики.       Феликсу пришлось применить силу, чтобы уложить голову Хёнджина себе на плечо. Он гладил его по волосам, по спине и сам едва сдерживался, чтобы не заплакать в унисон. У Феликса не получалось понять, как можно было так отвратительно относиться к собственному ребенку. Особенно когда этот ребенок — Хёнджин, который в глазах Феликса был лучшим представителем человечества.       — Ты же знаешь, что это не так. Ты не разочарование, — на ум не приходило ничего, кроме каких-то банальных слов, которые вряд ли помогли Хёнджину чувствовать себя лучше. Феликс был готов завыть от отчаяния: он не знал, как доказать этому парню, что он самый потрясающий. — Просто не слушай его… Не возвращайся в этот дом, не разговаривай с отцом. Он сам приползет за тобой и будет умолять вернуться.       — Если бы, — вместо очередного всхлипа послышалась горькая усмешка, — сегодня он бросил мне вслед часть вещей, которые я оставил. — Феликс хотел еще крепче стиснуть его в объятиях, но Хёнджин отстранился, еще раз вытер слезы и посмотрел в глаза. Выглядел он совершенно убито. — Я не могу не вернуться. Понимаешь… я надеюсь каждый раз? Даю шансы, верю, что рано или поздно смогу заслужить его любовь, но каждый раз понимаю, что он просто не сможет полюбить меня таким, какой я есть.       Феликс сжал зубы, чтобы не закричать о существовании человека, который чертовски сильно любит Хёнджина просто за него самого.       — Из раза в раз я слышу, что лучше бы я не рождался.

***

      Феликс не знал, что происходило после этих скандалов, разговаривал ли Хёнджин с отцом, извинялся ли его отец, но факт оставался фактом: Хёнджин всегда возвращался домой. Даже если это случалось раз в несколько месяцев, он все равно пытался, но итог был один. Он бился, как рыба об лед, пытаясь завоевать любовь отца, только тот лед был толщиной с подводную часть айсберга, который потопил Титаник. Феликс этого не понимал: как можно было вернуться к человеку, который жалел о его рождении. Во время ссоры многое можно друг другу наговорить, но в его мире родители не отказывались от своих детей за то, что те занимались любимым делом.       Зато ситуацию с бьющейся об лед рыбой он понимал и мог прочувствовать: точно так же теперь бился, пытаясь адекватно поговорить с Хёнджином.       — Ты будешь есть?       Феликс почувствовал себя Поттером, которого вырвало из омута памяти. Его мозг сегодня играл с ним совсем уж злые шутки.       — Снова задумался?       Никогда на лице Минхо не было столько беспокойства и заботы, чем в те моменты, когда он смотрел на Феликса. Феликс ценил, правда. Он никому не был так благодарен.       — Ты можешь хотя бы день не думать о нем? — а вот это уже прозвучало с маленькой долей раздражения — Феликс удивленно встрепенулся и поднял взгляд.       Однако он все еще чувствовал себя, как в немом кино, потому что не мог ничего сказать. Минхо, наверное, не подозревал всю серьезность его проблемы. Он наверняка подозревал легкую влюбленность, а не чувства, переросшие в болезненную зависимость с тех пор, как Феликса так грубо отвергли: чем сильнее Хёнджин его отталкивал, тем крепче он привязывался, как бы это ни работало.       — Я просто… — Феликс сглотнул ком в горле и прокашлялся, — думаю, что сегодня приготовить на ужин. Нужно будет сходить в магазин, — ему показалось, что прозвучало вполне правдоподобно.       Поверил ли Минхо в его сказки, было не важно: в супермаркет они все же вышли к полудню, провалявшись все время до этого на диване. Только Феликс так и не придумал, что будет готовить и рассеянно бросал в тележку все подряд, особенно не раздумывая. Поэтому наличие двух бутылок джина он заметил, только когда пришло время выкладывать продукты на ленту.       — Хён? — Феликс удивленно уставился на Минхо, невозмутимо положившего джин перед кассиром. — Хён?! — позвал уже громче, тараща глаза на припрятанную за упаковками еды бутылку водки. — Признайся, ты тайный алкоголик…       — Помолчи и не мешай, если платить не будешь, — шутливо фыркнул Минхо и подтолкнул его к выходу.       Добиться ответа Феликс смог только дома, как ни прыгал вокруг Минхо по пути, и ответ оказался ужасно прозаичен:       — Нам просто нужно отдохнуть и расслабиться. Тебе — перестать думать о Хёнджине, мне, — Минхо нервно усмехнулся, — просто отдохнуть, да. Работа у меня тяжелая, без выходных пашу.       Он зря упомянул имя Хёнджина: оно действовало на Феликса, как триггер, и если минутой назад он совсем не думал о Хёнджине, то теперь Хёнджин занимал все мысли. Феликс не мог не представлять, как он проводит время с родителями, вновь ссорится с отцом, вновь выслушивает, что он нелюбимый ребенок.       Выпить было необходимо, тут Минхо оказался прав.       — У нас же не будет незапланированных съемок завтра с утра? Я не хочу быть опухшим, — Феликс сжал ладонями свое лицо, которое с похмелья наверняка будет походить на переваренный пельмень.       — Никаких съемок, не волнуйся. Вообще ни о чем не волнуйся, Феликс, пожалуйста, — прозвучал Минхо, как показалось Феликсу, слишком драматично, когда он лишь слегка преувеличивал свое возможное расстройство из-за опухшего лица. — Приготовим ужин, а потом бахнем. Не куксись, мелкий.       Вместо того, чтобы оставить Феликса в покое, Минхо убрал его руки от щек, сжал его лицо своими и помял, как котенка, закончив приторным:       — Милашка!       — Какие менеджеры вообще так обращаются со своими моделями? — проворчал Феликс и смущенно отвернулся, продолжая под нос бормотать себе еще что-то про хёнов, которые слишком много себе позволяют.       На ужин он не придумал ничего интересного, пожарил мясо, нарезал овощей, а после даже съел все это под бдящим взглядом ужасного хёна. Феликс ошибался, когда думал, что этот человек очень хороший — он же невыносимая заноза в заднице! С которой Феликс согласился выпить в любом случае, хотя не то чтобы у него спрашивали. Когда они переместились в комнату, Минхо без лишних вопросов налил ему немного джина в кружку — никаких специальных бокалов или стаканов не было, пришлось выживать так.       — Попробуй.       Они сидели на полу бок о бок друг к другу, прижимаясь спинами к кровати. Феликс забрал из рук Минхо кружку, понюхал и отвращения вроде не испытал. На вкус тоже оказалось неплохо, довольно сладко, терпко.       — Слишком крепкий, — вынес свой вердикт Феликс, поморщившись. Горло и пищевод жгло от градуса, но в какой-то степени это было даже приятно. — Меня так унесет через три глотка.       — Поэтому я взял это, — улыбнулся Минхо, а перед Феликсом материализовалась коробка апельсинового сока.       Порой он не понимал, почему Минхо так о нем заботится. Не то чтобы Феликс часто размышлял об этом, но сейчас, слушая рассказы Минхо, отчаянно пытающегося отвлечь его от всех негативных мыслей, он думал.       Может, дело было в том, что он выглядел совсем жалко из-за страданий по Хёнджину? Или в том, что Минхо в самом деле просто был хорошим человеком?       Кружка Феликса — ему все еще было до абсурда смешно, из чего они пили джин, — никогда не пустела: Минхо, отвлекая его сладкими речами и медовым голосом, подливал регулярно и в нужные моменты. Феликс толком и не замечал, как его постепенно уносило, и ощущалось это потрясно. По голове ему не ударяло, как от водки, не хотелось буянить или спать — только сидеть рядом с Минхо и разговаривать с ним ни о чем, совершенно не думая о Хёнджине. Ну, почти. Он всегда призраком преследовал Феликса в мыслях, но под действием алкоголя они донимали не так сильно. Даже вопрос, прозвучавший неожиданно после рассказа Минхо о том, как он стал менеджером, не стриггерил Феликса так сильно, как мог бы, будь он трезвым.       — Как давно у тебя это? — он прозвучал неуместно, вообще не по теме, но Феликс понял мгновенно, несмотря на то, что весь мир воспринимался сквозь призму опьянения.       Алкоголь неслабо развязывал язык и все же расслаблял, как Минхо и добивался, раз Феликс, не замкнувшись, смог ответить:       — Давно, хён. Не могу сказать точно, но давно. Кажется, что всегда так было.       Феликс не хотел использовать точных формулировок, вроде: «Кажется, я всегда был влюблен в Хёнджина», потому что это все равно как полоснуть ножом по открытой ране. А пока не сформулировано — не беспокоит так сильно.       — Но почему именно он?       Ему могло показаться, особенно сейчас, когда думалось вообще с трудом, но голос Минхо звучал как-то… странно печально? Феликс поднял глаза, перестав глазеть на свои ладони, и повернулся к Минхо.       — Не то чтобы я контролировал это, — Феликс равнодушно пожал плечами: сейчас ситуация его вообще не трогала, а вместо мозга была пропитанная джином сладкая вата. — Потому что он — это он? — звучало бессмысленно, но Феликс как мог сформулировал суть. — Он всегда был рядом, поддерживал меня, внушал уверенность, — развязанный алкоголем язык все же заплетался, и Феликс взял паузу, чтобы отпить еще немного джина, — говорил, что я самый лучший и что он всегда будет на моей стороне… Наверное, поэтому я сейчас не могу пережить то, как сильно он ненавидит меня. Он как будто растоптал меня, знаешь?       Феликс откинул голову назад, мягко ударяясь затылком о кровать и продолжая смотреть на Минхо, выглядящего отчего-то загадочно в полутьме комнаты, освещенной лишь тусклой лампой на столе. Глаза блестели, пристально наблюдая за Феликсом, кончик языка пробегался по обветренным губам. Минхо-хён казался Феликсу красивым и привлекательным ровно до тех пор, пока в мозгу не возникал святой образ Хёнджина. Из-за выпитого алкоголя произошла задержка между первой мыслью и возникновением образа Хёнджина, и именно в этот момент Феликс умудрился ляпнуть сдуру, совершенно не думая:       — А что, хён? Хочешь, чтобы это был ты, а не он? — потому что мозг временно отсутствовал, а Феликс не умел пить.       И прежде чем он успел сообразить, оказался опрокинут на спину, придавлен к полу пышущим жаром телом и с губами Минхо на своих губах. Феликс ни моргнуть, ни выдохнуть, ни сообразить не мог и словно оцепенел, пока Минхо целовал его.       Минхо-хён целовал его. С ярким вкусом джина и апельсинового сока на губах, горячим дыханием, оседающим на коже, цепкими пальцами на запястьях, прижатых к полу. Хотя и полноценным поцелуем это было сложно назвать: Минхо прижимался к губам Феликса, пытался разомкнуть их, пока Феликс лежал ничком и ничего не чувствовал. Не по отношению к хёну — вообще. Чувства, эмоции, мысли словно кто-то вырубил, а потом резко дернул рычаг обратно, и шестеренки со скрипом завертелись, начиная работать. Феликс был недостаточно пьян, чтобы не осознавать происходящего, но достаточно — чтобы отпустить себя. Потому что ему, как и абсолютно каждому, хотелось хоть на мгновение почувствовать себя любимым и желанным. Потому что никто не целовал Феликса уже очень давно, а ему просто хотелось немного тепла и ласки.       Феликс был настолько в отчаянии, что поддавался, неспособный задуматься о последствиях. Сдавался под напором губ и языка, раздвигающего собственные губы в попытке проникнуть глубже в рот и сделать этот пропитанный вкусом алкоголя поцелуй еще более пьянящим. Он не мог и не хотел сопротивляться тому, как Минхо раздвинул ему ноги и лег между, как прижался всем телом и одной рукой залез под футболку, впоследствии избавляя Феликса от нее. Феликсу было горячо, по-странному уютно и хорошо от чужой ласки, а святому образу Хёнджина он запретил возникать перед собой — не мог же он портить абсолютно каждый момент жизни Феликса.       Проявлять инициативу самостоятельно тоже не получалось, словно какие-то винтики в сознании все еще не были вкручены до упора, зато Феликс прекрасно мог подчиняться каждой пылко прошептанной в губы команде Минхо, будь то:       — Помоги мне, — когда нужно было снять с Минхо кофту.       — Поднимись, — когда Минхо пылко стаскивал с него джинсы, а после избавлял себя от своих.       — Позволь мне сделать тебе хорошо, — когда Минхо перестал терзать его губы, и влажные поцелуи спустились к шее Феликса, к затвердевшим от сочетания холодного воздуха и горячего рта соскам, к впалому животу с хорошо прорисованными мышцами пресса.       Феликс позволил себе такую вольность, как прикрыть глаза, попытаться расслабиться и плыть по течению: Минхо не соврал и делал хорошо, касаясь губами всех чувствительных точек на теле, а таких точек у Феликса было примерно сто процентов. Одна сплошная эрогенная зона, к которой никто не притрагивался черт знает сколько.       Температура в комнате накалилась до того предела, что от жары Феликсу становилось трудно дышать, и выпитый алкоголь не помогал охладиться. А Минхо продолжал целовать его, скользя губами и языком по животу и груди, куда возвращался, чтобы подразнить соски. Наверное, в попытке добиться от Феликса хоть какой-то звуковой реакции, но у Феликса совсем не получалось издавать звуки. Он лишь мелко вздрагивал каждый раз, когда его остро-приятных ощущений, рвано и шумно выдыхал.       Желания очнуться от этого наваждения не возникло, даже когда Минхо потащил вниз его нижнее белье и, не тратя ни секунды, взял в рот еще мягкий член сразу весь целиком, во рту приласкал языком головку и задвигал головой, плотно обхватывая губами твердеющий ствол. Где-то между всем этим безобразием Феликс решился на первый звук, но то был не стон, а жалкое хныкание, словно процесс доставлял ему не удовольствие, а наоборот. Просто ему было мучительно хорошо с одним только «но»: он чувствовал, как тяжело было возбудиться. Обычно это занимало ничтожное количество времени, а теперь Минхо старательно отсасывал ему несколько минут кряду. Градус алкоголя в крови не позволял прочувствовать все наслаждение от тепла чужого рта, влажности, давления на члене, давая лишь отголоски возможного удовольствия.       Пока образ Хёнджина, будь он проклят, не прокрался в голову, заменив собой Минхо, старающегося между его ног. И Феликс чувствовал уже не губы хёна, а полные губы Хёнджина, его длинные пальцы на своих бедрах, щекотку от его распущенных длинных волос. Глаза были закрыты, но он будто наяву видел Хёнджина со своим членом во рту, его похабную ухмылку, полный возбуждения взгляд. Мешало только то, что Феликс никогда не видел этого в реальности.       Мгновением позже этот образ исчез, уступив место давящей реальности, и Феликс впервые за последние минуты осознал, где и с кем он был.       Это был, черт возьми, далеко не Хёнджин — это был Минхо-хён. Минхо целовал Феликса, ласкал его тело, пытался доставить удовольствие ртом, пока Феликс вероломно думал о человеке, которому не сдался.       Феликс резко дернулся, оттолкнул Минхо, надел трусы и отполз к двери. Смотрел волчонком, дышал так, словно бежал марафон, и не чувствовал одновременно ничего наряду с подступающей истерикой, словно одно неловкое движение — и плотину прорвет.       — Феликс, — позвал его Минхо; в голосе и взгляде — нескрываемые тоска и сожаление. — Прости, я не должен был… Не уходи, пожалуйста.       Но Феликс уже вскочил с пола и, пошатываясь, собирал свою одежду, чтобы вместе с ней в руках вылететь из комнаты, напоследок бросив только:       — Я посплю в гостиной.       Если бы Феликса поцеловал человек, в котором он был не заинтересован, он бы постарался мягко донести свою незаинтересованность. Он бы точно не ударил этого человека в лицо. Не то чтобы у него был шанс проверить свою теорию на практике, но он был уверен.       Рухнув трупом на диван, Феликс проклинал вселенную за столь замечательный шанс проверить эту чертову теорию.       Он не ударил человека, который, кажется, был в нем заинтересован. Может, это пьяное воображение, но Минхо был ласков и нежен, будучи напористым. В воображении Феликса предстал влюбленный, ждущий шанса сказать о своих чувствах, и дорвавшийся, наконец, до возможности.       Но Феликс и не «донес мягко свою незаинтересованность» — он вообще предпочел ничего не говорить, посмотреть на Минхо испуганно и бросить его наедине со сжирающими его мыслями. Как будто Феликсу было лучше. Кажется, в этой квартире хреново было всем без исключения.       Он был уверен, что никогда не сможет заснуть: его трясло и мутило от отвращения к себе, от жалости к Минхо-хёну, от ненависти к Хёнджину, из-за которого все было настолько сложно. Но Феликса тошнило от одной только вероятности, что ему придется провести всю ночь, анализируя свои поступки, мысли и эмоции, сделать выводы, принять решения, что он вырубился мертвецки пьяным сном без одеяла и подушки, свернувшись самым жалким калачиком на свете.