Tres
19 февраля 2021 г., 15:55
Несмотря на весь выпитый джин, Феликс четко помнил, что засыпал на голом диване без ничего, а проснулся головой на подушке и укутанный в одеяло. У него был только один вариант, кто мог его укрыть, потому что это точно не был внезапно вернувшийся посреди ночи Хёнджин. На столе к тому же как яркое напоминание о прошлом вечере стоял стакан с водой и лежала упаковка обезболивающих от заботливого Минхо-хёна.
Феликс подавил в себе порыв сбросить все это на пол, разбить стакан и задушить себя одеялом — утро с первых секунд стало невыносимым. Стоило только глаза открыть и очнуться, так совесть с новой силой начала пожирать Феликса сразу за все: за то, что он думал о Хёнджине, за то, что не догадался о причинах излишней заботы Минхо-хёна, за то, что не остановил Минхо-хёна вовремя, когда еще была возможность избежать неловкости. Потому что теперь ему предстояло жить в одной квартире с человеком, который брал в рот его член, пока Феликс думал о совершенно другом парне…
Он лежал под одеялом с головой, когда Минхо вышел из комнаты и прошел мимо гостиной в ванную. Через минут десять шаги были слышны уже по направлению к кухне, а чуть позже до Феликса донеслись звуки тарахтящей кофемашины и даже шипение масла на сковороде. Первым рефлексом Феликса было вскочить с дивана и бегом идти исправлять кулинарные творения горе-повара, но он снова вспомнил, остановил себя на полпути и вернулся к попыткам задохнуться под одеялом.
Ему хотелось плакать и выть от мысли, что их чудесные отношения с Минхо-хёном тоже навеки уничтожены и он остался буквально один во всем мире, но слезные железы словно издевались и не работали. Да и Феликс как-то вовремя вспомнил, что один не остался: у него был его лучший друг Чанбин и вообще еще много друзей. Но больше не было ни Хёнджина, ни Минхо-хёна — и снова пришлось давить из слезных желез хоть что-то.
Когда затихла кофемашина и прекратилось шипение масла, Феликс снова услышал шаги, которые прекратились как раз на пороге гостиной. Нерешительность Минхо-хёна витала в воздухе, но помочь ему Феликс никак не мог, потому что просто не вынес бы смотреть на него сейчас.
Прошло минуты две, прежде чем Минхо все же тихо заговорил:
— Феликс, нужно позавтракать. — Эта фраза преследовала его уже, казалось, полжизни из-за того, что Феликс не сильно любил завтракать и почти не испытывал чувства голода. — Уже двенадцать, ты же не можешь пролежать весь день.
Кажется, Минхо выбрал тактику полного игнорирования прошлого вечера. Хорошая тактика, которая Феликсу была недоступна по какой-то причине. Физически не получалось просто не думать о том, что они вчера делали, и не испытывать стыд и угрызения совести. Феликс ведь не тот человек, что бросится в объятия любому, кто будет хоть немного ласков с ним, но именно это и случилось: Минхо был нежен, а Феликс поплыл и не смог сопротивляться. Алкоголь в крови никак не оправдывал его поведение.
— Пожалуйста, — прозвучало как-то надрывно, — просто встань и поешь. Я уйду из кухни, — и, не говоря больше ни слова, Минхо в самом деле скрылся в спальне, показательно хлопнув дверью.
Завернувшись в одеяло, Феликс сделал усилие и направился на кухню без желания есть. Минхо-хёна видеть не хотелось, но его просьбу он был выполнить обязан. Просто поесть — это ведь не так сложно? Феликс вполне неплохо питался в эти выходные и старался не думать о том, что мог набрать вес. Пока не видел весов, а весы не видели его, все было почти нормально.
совсем немного больно из-за того, что точно такая же ситуация в его жизни произошла недавно, и вновь он был виноват.
Они сидели в одной комнате, но Феликс даже взглянуть на Минхо был не в силах и сам не понимал почему. Знал другое: надо начать этот чертов разговор, решить проблему и двигаться дальше, но язык в глотке застрял. Он начинал понимать Хёнджина, который наверняка чувствовал себя в тысячу раз хуже — Феликс оправдывал его даже в мыслях.
Только у Феликса не было шанса даже рот открыть и начать, как у них обоих не было шанса и дальше наслаждаться программой о чем-то на каком-то там канале.
Это была уже традиция — из раза в раз лицезреть, как Хёнджин возвращался из родительского дома злой как черт, готовый крушить все на своем пути, а потом плакать на плече Феликса. Последний пункт уже стоило вычеркнуть.
Дверь хлопнула так, что Феликс и Минхо одновременно вздрогнули и повернули головы. Им очень не повезло, что гостиная и коридор по сути были соединены и представляли собой одно помещение, потому что им снова пришлось слышать это:
— Это был последний твой шанс! — Феликс где-то это уже слышал и сильно сомневался.
Они с Минхо старательно сделали вид, что не замечают личной драмы Хёнджина, отвернулись и продолжали смотреть телевизор.
— Мне плевать, слышишь? Плевать, что ты обо мне думаешь! — Хёнджин на заднем плане шуршал курткой, пинком отправлял в полет кроссовки и вновь кричал. — Ноги моей больше не будет в этом доме, пока меня там за человека не считают! Забудь, что у тебя есть сын, раз такого сына, как я, ты все равно не хочешь! Просто забудь!
Последовала секундная пауза, а потом раздалось:
— Урод! — и в стену полетел телефон.
Феликс никогда не видел, чтобы Хёнджин кричал на кого-то, кроме своего отца. Даже когда Феликс поцеловал его, Хёнджин вмазал, но не кричал, зато при разговоре с отцом каждый раз рвал глотку, словно его крики могли изменить хоть что-то.
По уже сложившемуся сценарию сейчас Хёнджин должен был уйти к себе в комнату. Потом к нему бы пришел Феликс и выслушал бы его, помог успокоиться. Теперь он этой возможности был лишен. Ему бы теперь вообще сидеть и не высовываться, однако Феликс все равно развернулся и безмолвно посмотрел на разъяренного Хёнджина. Во взгляд попытался вложить пресловутое «я рядом, если буду тебе нужен», которое никому не сдалось. К его удивлению, Хёнджин выдержал зрительный контакт, потом глянул на Минхо и, очевидно, что-то себе надумав, разгневанно фыркнул и удалился.
Теперь Феликса грызла не только совесть, но и невозможность помочь Хёнджину выговориться. Ему всегда становилось легче после разговора и получасовых убеждений Феликса в том, что Хёнджин самый лучший, всего достоин и непременно добьется того, чего хочет.
Зато разговор с Минхо помог бы Феликсу решить хотя бы одну его проблему. Он думал о Хёнджине, думал о Минхо и понимал, что потерять еще одного друга не может. Если Минхо сможет дружить с человеком, который его отверг.
— Хён, — голос Феликса звучал ниже, чем обычно: это было его первое слово за день, связки отвыкли от разговоров. — Я думаю, нам нужно поговорить.
Минхо убавил громкость телевизора, который никто не смотрел, и повернул голову — выглядел он слегка убито и подавленно, за что Феликса продолжала грызть совесть.
— О чем, Феликс? — он старался говорить тихо, будто боялся, что Хёнджин ворвется. Шанса вставить хоть слово Минхо Феликсу не дал и сразу продолжил, выдохнув, — прости меня. Чувства чувствами, но я не должен был пользоваться пьяным тобой и пытаться залезть тебе в штаны. Это было низко с моей стороны, и мне правда жаль, что я все испортил.
Феликс смотрел на него с восхищением: Минхо повел себя, как взрослый адекватный, рассудительный человек. Адекватность и рассудительность — это то, чего Хёнджину пока не доставало. Да и Феликсу тоже. Он всего лишь решился и подал голос, чтобы начать разговор, а в голове было пусто.
Мгновением позже в Минхо заговорил человек влюбленный, но очевидно отвергнутый:
— Ты можешь попытаться забыть то, что между нами произошло, игнорировать это, но я не буду. Мне было хорошо с тобой. Я хотя бы на какое-то время был счастлив. И если бы ты не остановился, я бы пошел до конца, — голос, дрожавший поначалу, к концу звучал тверже и увереннее, а слова Минхо никак не помогали Феликсу понять, что с ними будет дальше. — Прости, что снова все порчу, но хочу, чтобы ты знал. Сейчас у меня нет никаких шансов, я понимаю, но я умею ждать.
Феликсу хотелось уткнуться в подушку и расплакаться от безвыходности: проще ничего не становилось, ясность не приходила, он не понимал, какой реакции от него ждал Минхо, а потом просто выпалил, не думая:
— Но мы можем продолжить быть друзьями? — отчаянно и глупо.
Словно они были двумя детсадовцами, не поделившими игрушку на детской площадке и пытающимися помириться после глупой ссоры.
— Смог бы ты дружить с Хёнджином, если бы вы переспали? — усмехнулся Минхо горько, и Феликс даже не решился вставить свое «почти переспали». — Может ли он с тобой дружить, зная, что нравится тебе? — теперь смеяться хотелось уже Феликсу: Минхо точно не подозревал всю степень его бедствия, так как его чувства давно от обычной симпатии переросли в одержимость.
— Я понял, — прохрипел Феликс, кутаясь в одеяло с желанием спрятаться от этого мира и вылезти, когда все наладится. Только ничего не собиралось налаживаться, он всего лишь лишился двух своих друзей, с которыми ему все равно предстояло работать. Если что-то и похоже на ад, то это условия, в которых Феликсу приходится выживать.
— Но я не Хёнджин. Сейчас мне тяжело, но я не буду тебя избегать. Мне просто нужно время. Не каждый день меня отшивают, — Минхо сдавленно усмехнулся. Он изо всех сил старался приободриться, но оттого выглядел только более жалко. Феликсу хотелось сожрать себя, чтобы перестать существовать и быть причиной проблем двух его близких людей.
На скрип половиц позади дивана Феликс внимания не обратил, зато среагировал Минхо, резко повернулся и испуганно уставился в одну точку, и только тогда Феликс проследил за его взглядом. Но увидели они далеко не призрака, а бледного и все еще чертовски злого Хёнджина, который стоял тут черт знает сколько и точно все слышал.
— Так вот чем вы тут занимаетесь, пока меня нет?
У Феликса внутри все похолодело от ужаса, а он и сам не понимал почему. Его репутацию в глазах Хёнджина было уже не спасти, как бы он ни пытался. В его голове царил бардак и полная разруха, во главе которой плясал с бубном Феликс и его отвратительный гомосексуальный образ жизни, который Хёнджин так презирал. Но даже понимание этого никак не уберегло Феликса от бесполезных попыток хоть что-то исправить.
— Хёнджин, между нами ничего не было, — выпалил Феликс, подпрыгнув на диване вместе с одеялом.
— Да ладно? У меня есть уши, которыми я только что слышал все, — Хёнджин говорил с привычной ядовитой интонацией, резавшей Феликсу уши своей неправильностью. Ему все сильнее хотелось свернуться в клубок и, раскачиваясь, словно сумасшедший, рыдать и рыдать от жалости к себе, пока все слезы не вытекут и не станет все равно.
— А какого черта ты подслушивал? — Минхо-хён отвечал на яд холодом. Звучало, как объявление войны.
— Я воды попить шел, — не растерялся Хёнджин, — но мне и слушать не надо было. Все и так очевидно. Парочка голубков, что обычно жмется друг к другу, морозится друг от друга в разных частях комнаты. Этот… — он брезгливо кивнул в сторону Феликса, заставив того жалко вжать голову в плечи, — со своим одеялом и подушками оборудовал себе комнату тут… — Хёнджин сморщился, словно ему было противно даже думать о Феликсе и Минхо.
— А тебе какое дело? Ревнуешь? — Минхо, в отличие от Феликса, молчать не собирался: слишком долго молчал. — Ты все свои шансы просрал.
Если бы человек мог взорваться от разрывающей его ярости, то Хёнджин бы уже давно запачкал стены гостиной мозгами. На его сморщенном лице отчетливо читалась ненависть ко всему живущему, но вслух он сказал, точнее, выплюнул только гневное:
— Почему вы не можете просто… исчезнуть из моей жизни? — круто развернувшись, он вернулся к себе. Дверь за ним хлопнула так, что где-то в углу с потолка осыпалась побелка.
Феликс твердил себе каждый раз, что он привык. Почти убедил себя в этом. Но шквалы ненависти от Хёнджина каждый раз становились все сильнее, и выдерживать их не получалось. С язвительностью и попытками задеть побольнее Феликс справлялся неплохо, но когда Хёнджин так неприкрыто презирал его, то он просто ломался.
Хотелось броситься вдогонку, упасть Хёнджину в ноги и сквозь слезы бормотать, что между ними в самом деле ничего не было. Только Хёнджину было плевать, а у Феликса не было сил. Он медленно сполз в горизонтальное положение, свернулся под одеялом и поборол в себе желание завыть.
Слез все еще не было.
***
Ближе к вечеру у Феликса в сознании созрела мысль: так продолжаться не могло, им необходимо было поговорить. Весь день они с Минхо-хёном старательно избегали друг друга в замкнутом пространстве с ограниченным числом комнат и только недавно смогли оказаться в одной комнате. Феликс старательно защищал свою крепость из подушек и одеяла на диване, а Минхо сидел на кресле, подобрав под себя ноги. Оба без особого интереса смотрели в экран телевизора, понятия не имея, что за канал был включен и что за программа была в эфире. Феликсу было***
Самым странным во всем этом дерьме было продолжать работать вместе, словно их квартира не превратилась в филиал ада в Сеуле. Хёнджина не было видно сутки, а после им всем пришлось вылезти из скорлупы саможалости и поехать на съемки для новой коллекции местного бренда одежды, с которым у Феликса и Хёнджина был контракт. И Хёнджин уже не источал ненависть и не выдыхал злость вместо воздуха, а привычно делал вид, что никакого Феликса в его жизни не существовало. Он держался неприступной ледяной скалой, эдаким айсбергом, к которому Феликс не решался приблизиться, если это не касалось работы. Зато во время фотосессии он мог снова оторваться на несколько недель вперед, ведь ему официально было позволено смотреть на Хёнджина без страха налететь на агрессивный комментарий в свою сторону, прикасаться к нему и не получать за это в лицо. Это все еще была любимая часть работы — иметь возможность дотронуться до Хёнджина, даже если нужно было всего лишь положить руку на плечо. Любимая, но одинаково ненавистная: за легкой полуулыбкой скрывалось желание освежевать себя заживо. Быть рядом с Хёнджином — потрясающе, знать, что все это лишь на камеру, — Феликса тошнило от нервов после съемок. А случалось это все чаще и чаще, работы прибавилось как-то резко: популярность и востребованность росла, за что Феликс платил собственными нервными клетками и здоровьем. Через две недели их с Хёнджином вызвали в агентство в кабинет директора, что было не самой привычной практикой. Глубоко в душе Феликс надеялся, что там его и избавят от страданий: попросту уволят за ненадобностью, и ему больше не придется видеть Хёнджина. Самому разрубить эти путы не получалось. Суровая реальность состояла в том, что им подробно рассказали про новый контракт с известным косметическим брендом и концепцию рекламы, которую предстояло снять. — Кто из вас двоих умеет делать макияж? — вбросил директор Пак неожиданный вопрос, крутя в руках планшет со сценарием. — Точно не я, — Хёнджин среагировал мгновенно и чуть сморщился. Закатив глаза и вздохнув, Феликс скромно поднял руку. — Я могу немного. Это вроде как мое хобби было раньше, но я давно не практиковался. Ему даже смотреть на Хёнджина было не нужно, чтобы предугадать его реакцию. Если бы они были одни в помещении, то он наверняка ляпнул бы что-то вроде: «Как по-гейски, но что еще от тебя ожидать». — Я отправлю сценарий почтой. Нужно выучить и попрактиковать нанесение макияжа. А Хёнджин… — директор Пак помолчал секунду, разглядывая Хёнджина, — ну, красиво смотреться в кадре ты умеешь. Свободны. Феликс хотел возразить на это «нанесение макияжа», потому что у него на данный момент не было совсем ничего, но на выходе ему вручили подарочный пакет от бренда, и проблема решилась сама. Оставалось решить вторую — на ком практиковаться. К Хёнджину было на хромой козе не подъехать, Минхо отдалился, и у Феликса не оставалось никого, кроме его самого. Саму рекламу снимали через неделю — этого времени Феликсу вполне хватило, чтобы заучить немудреный сценарий, порядок действий и потренировать нанесение косметики, но не хватило, чтобы морально подготовить себя к тому, что придется прикасаться к лицу Хёнджина. Ведь именно это ему предстояло делать по сценарию. Уже сейчас можно было предугадать, что после этих съемок Феликсу влетит: на столь тесный контакт терпения Хёнджина не хватит. В студию ехали втроем на минивэне агентства. Всю дорогу у Феликса дрожали руки, а в качестве бонуса — зверски укачивало. То ли от нервов, то ли от того, что водитель им попался криворукий. Держался он только за счет того, что в машине присутствовал лишь физически, а астрально был в том времени, когда у него не было приступов тошноты до и после съемок. Когда они с Хёнджином ехали, смеясь над какой-нибудь ерундой, и Феликс мог греться в лучах его улыбки и слушать его дурацкий смех. Реальность, в которой Хёнджин не смотрел в его сторону, была омерзительной. Начать съемку было решено с видео, в котором Феликс, профессиональным языком комментируя происходящее, должен накрасить идеальное лицо Хёнджина и не умереть от разрыва аорты. Макияж поэтому нанесли только ему, а Хёнджина лишь увлажнили. Однако на укладку волос и подгонку одежды ушло неприлично много времени, когда Феликсу хотелось поскорее отснять все с концами и перестать трястись. Их посадили в сооруженной наспех студии красоты в окружении множества различных упаковок с продуктами бренда. Хёнджин держался особняком, сидел прямой, как палка, и отстраненный, пока Феликс прогонял свою речь, но ничто хорошее не длилось вечно. Впервые в жизни он нервничал настолько сильно, что сбился уже на первой секунде, позабыв, что смотреть в начале нужно в камеру, а не на холодное лицо Хёнджина. Феликс споткнулся на полуслове, извинился и, мечтая об апокалипсисе, который закончит его мучения, начал заново. Его реплики не были слишком сложными — элементарные описания продуктов и комментарии действий, совершаемых на камеру. Сложность состояла в том, что Феликс сидел в нескольких сантиметрах от Хёнджина и собственными руками к нему прикасался. Какого никакого профессионализма едва хватало, чтобы сдержать тремор рук хотя бы перед камерой. — … похлопывающими движениями наносим тон, — говорил Феликс громко, с уверенностью орудуя кушоном по и без того идеальной коже Хёнджина. С выбором оттенка ему вообще хотелось поспорить: шея Хёнджина явно была темнее выбранного тона, но кто он такой, чтобы судить. Ему оставалось только с сожалением наблюдать, как смуглую кожу перекрывал более светлый оттенок. — … берем карандаш для бровей, — Феликс коротко продемонстрировал объективу основной камеры карандаш, — и придаем форму. Он провел сутки, — не без удовольствия, — разглядывая фотографии Хёнджина со старых фотосессий и пытаясь примерно вычислить, какой макияж ему обычно наносят. Было… мучительно. Каждая фотография — воспоминание о том или ином дне, беззаботно проведенном с Хёнджином. Феликс не знал, что от фотографий может быть так больно. Его модель держалась ровно и профессионально. Ни единая мышца лица не дрогнула, пока Феликс, придвинувшись ближе, сосредоточенно дорисовывал кончики бровей. Лицо Хёнджина не выражало вообще ничего, даже в глазах не было жгучего холода — лишь полное безразличие. — Следующий этап — тени, — уверенно возвещал Феликс, беря в руки палетку. — Для этого нам понадобится тонкая кисть. Он отчаянно не хотел работать с глазами Хёнджина. Это значит — смотреть ему в глаза и вспоминать все те разы, когда Хёнджин смотрел на него с неприкрытой ненавистью. Феликс на автомате выдавал зазубренный текст, а думать мог лишь о том, как сильно он скучал по Хёнджину. С каждой секундой все сильнее. Хотелось не наносить на его лицо бесполезный макияж, скрывающий естественную красоту, а взять его в ладони и поцеловать Хёнджина в кончик носа. О губах Феликс думать боялся. — Завершающий этап нашего макияжа — тинт, — тут тремор сдерживать не получалось. Феликс перестал соображать, что именно он говорил, сфокусировавшись целиком на сочных розовых губах напротив. Все в нем отказывалось хоть как-то прикасаться к ним, если это не имело романтического подтекста. Все, чего он мог хотеть, это целоваться. Долго, мокро и вкусно. Любые другие мысли пинком отправлялись вон из головы, когда Феликс просто смотрел на неприлично полные и безбожно сексуальные губы Хёнджина. А ему пришлось намазывать на них тинт, и это было похоже на особо мучительную казнь. Было в миллион раз тяжелее оттого, что Феликс уже знал, какие эти губы на вкус и на ощупь — мягкие и податливые, с привкусом клубничной жвачки, которую Хёнджин часто жевал. Ему тех двух жалких секунд хватило сполна, чтобы ощутить это на себе, запомнить навсегда и жить с этим призрачным ощущением поцелуя, разрушившего все. Взгляд Хёнджина изменился — Феликс подозревал, что его трясло уже вполне очевидно, а всей его выдержки не хватало. Тормоза давали сбои. Он был согласен испортить свою жизнь окончательно, поддавшись преследующему его желанию поцеловать Хёнджина прямо на камеру в присутствии съемочной группы, а потом — будь что будет. Кровавая пелена с глаз спала, только когда кто-то крикнул спасительное: «Снято!». Желание разрушать свою жизнь поцелуем окончательно пропало, но Феликс словно к стулу прирос и не моргая смотрел на яркие губы. Он не мог просто уйти, не подведя хоть какой-то итог своим внутренним терзаниям. Они с Хёнджином не разговаривали после того случая в гостиной, и Феликсу вдруг показалось, что прошло достаточно времени, чтобы снова попытаться. Тем более что они были на людях, и Хёнджин вряд ли бы психанул прилюдно. — Прости, — прохрипел он совсем тихо, подняв глаза и встретившись с нечитаемым взглядом Хёнджина, — за то, что поцеловал тебя тогда, — поджал губы, уже сожалея о своих словах, — но я бы сделал это снова, если бы у меня был шанс. Минхо-хён, наверное, гордился бы им и его бойкостью духа, которой хватило ровно на одну фразу. Выждав секунду, Феликс вскочил со стула и умчался в уборную, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Это тоже была своего рода традиция теперь — опустошать и без того пустой желудок после каждого взаимодействия с Хёнджином, хотя связано было это уже толком и не с ним, а с разрушенной нервной системой Феликса. Он не выдерживал собственного напора чувств, возникающих рядом с этим парнем. Чем дальше в лес, тем страшнее волки, а с волками Феликса мог разобраться разве что мозгоправ, и то не факт. Едва не оставив желудок в унитазе, Феликс окончательно сполз на пол и прижался к стенке кабинки. Ему было плевать на испорченный макияж и укладку. В голове было пусто. Когда придет в себя, точно поймет, насколько ненормальна его реакция — всегда так происходит, но пока Феликс был полностью недееспособен. Он хотел просидеть вечность в этом туалете, стирая с щек слезы дорогущей рубашкой. Не сразу дошло, что слезы все-таки были, и от этого стало легче — плотину прорвало. Правда, вечность тут ему сидеть никто не позволит. Феликс понятия не имел о течении времени, но, вероятно, прошло довольно много, раз кто-то стуком в дверь нарушил его одиночество. Он первым делом заподозрил Минхо: больше никто бы не пришел. Но голос из-за дверцы послышался немного не Минхо. — Ты долго там унитаз слезами поливать будешь? Это не цветок, он от регулярного полива не зацветет, — Хёнджин говорил пренебрежительно и равнодушно, словно не он сам сюда пришел, а его за Феликсом отправили. Так и было — Феликс уверен. — Сейчас выйду, — прокашлявшись, он попытался придать голосу твердости. Вряд ли повелся хоть кто-то. Что-то в Хёнджине было не так — это Феликс заметил сразу, выйдя из кабинки. Хёнджин выглядел и смотрел на него совершенно иначе еще несколько минут назад, а теперь он выглядел… нарочито скучающе? И что это за взгляд? Куда пропала вся ненависть и откуда взялось мерещащееся Феликсу сочувствие? Хёнджин осмотрел его с ног до головы, устало прикрыл глаза на мгновение, массируя переносицу, и вздохнул. — Умойся, попей воды и возвращайся. Я сказал, что у тебя проблемы с желудком, но это никого не должно волновать. Твое поведение непрофессионально, — он вроде и отчитывал, но голос звучал совершенно иначе. Больше походило на прежнего заботливого Хёнджина, пытающегося прорваться сквозь собственную выстроенную оборону из гнева. Эта бутылка воды и попытка прикрыть — Феликс даже не мечтал, что нынешний Хёнджин сделает для него хотя бы это. Надежда воскресала в нем вот так просто по щелчку пальцев. Стоило Хёнджину посмотреть на него дольше секунды без ненависти и сказать два адекватных слова, Феликс уже был готов бежать за ним, виляя хвостом, за что себя презирал. Воду он послушно выпил, смыл размазавшуюся тушь и подводку, как мог, и встал напротив Хёнджина, убито глядя снизу вверх. Контролировать себя плохо получалось, а проведенные процедуры слабо избавили от желания продолжить рыдать. Феликсу было обидно до чертиков, что всего лишь за какую-то несчастную влюбленность он получал столько дерьма. Разве это было справедливо? — За что ты меня так ненавидишь? — решился он на единственный вопрос, мучивший его каждую секунду бытия. И плевать было, насколько жалким и убитым Феликс выглядел и казался, когда вновь тянулся к Хёнджину. Он сделал шаг и уперся лбом Хёнджину в грудь, не в силах сдерживать тихие всхлипы. — Не задавай вопросы, на которые не хочешь слышать ответы. Феликс почувствовал ладони на своих плечах — Хёнджин мягко его отстранил и впервые за долгое время осознанно посмотрел глаза. Прямо, без лишних эмоций. Это уже было больше того, на что Феликс мог надеяться. Прямой контакт без толстого слоя гипертрофированного негатива между ними. — Даю тебе пять минут, и нужно возвращаться к работе. Еще многое нужно отснять. Приведи себя в порядок и иди в гримерку. Серьезный. Хёнджин вдруг стал таким потрясающе серьезным, что Феликс снова смотрел на него с восхищением, чуть ли не открыв рот. Мгновение спустя Хёнджин уверенным шагом вышел из уборной, оставив Феликса разбираться с самим собой. Надежда в нем росла в геометрической прогрессии и достигла своей кульминации, когда на своем столе в гримерке он увидел стакан ледяного американо. От диссонанса у Феликса чуть не началась истерика: это все еще был его друг Хёнджин, знающий, какой кофе Феликс предпочитал. Такая мелочь, но он был готов обнимать этот пластиковый стаканчик с трубочкой и оставить его у себя как величайшую драгоценность. Феликс мельком посмотрел в сторону — Хёнджин сидел на соседнем кресле в привычном теперь образе ледяного принца, который раньше имел место быть только во время съемок, а теперь преследовал Феликса ежесекундно. Хёнджин смотрел исключительно на свое отражение, но Феликс все равно прошептал одними губами маленькое «спасибо», надеясь, что Хёнджин увидит его боковым зрением. Очевидно даже идиоту, что это была одноразовая акция. Феликс потерял контроль, и лишь один человек мог помочь ему его обрести. Но все равно стало чуточку легче. Где-то за всей этой бравадой все еще скрывался его Хёнджин, всегда добрый и нежный. Феликс понятия не имел, в чем его проблема, но точно собирался выяснить и вернуть своего Хёнджина себе.
