Quemándome

      После разговора с Чанбином жизнь Феликса нисколько не облегчилась. Он выговорился — это правда, зато Чанбин привнес в его существование новые поводы для тяжелых дум, которых в жизни и без того было многовато. Феликс несколько дней подряд прокручивал его слова в голове и заодно анализировал двадцать лет своей жизни, пытаясь понять, насколько мог быть прав Чанбин.              Разговор с Хёнджином, от которого Феликс мастерски убежал, так и не состоялся: судя по всему, Хёнджин и сам растерял всю решимость. Но хотя бы отношения между ними, только начавшие улучшаться по неведомой причине, вновь не рушились. Все было удивительно гладко, и Феликс надеялся, что так и будет и что он не испортит это своим собственным любопытством и попыткой проверить слова Чанбина.              Особенно тяжело терпеть стало в самолете, где было совершенно нечем заняться. Их с Хёнджином сидения находились почти рядом, а разделял их тучный мужчина с зеленоватым цветом лица, который, постоянно извиняясь, то и дело бегал в сторону туалета, наступая ботинками Хёнджину по кроссовкам.              Феликс, равнодушно глядя на бесчисленные облака, гадал, насколько хватит терпения Хёнджина и когда тот, смирившись с участью сидеть рядом с Феликсом, уступит мужчине место в проходе. К тотальному шоку Феликса, не прошло и двух часов, как Хёнджин почти беззвучно приземлился на кресло рядом и продолжил заниматься своими делами — он со скучающим видом рисовал черной ручкой каких-то человечков в блокноте.              Билеты явно покупал не Минхо, раз Феликс сидел рядом с Хёнджином. Будь его воля, они сидели бы в разных частях самолета, а не рядом друг с другом. Сам Минхо был где-то сзади с Джисоном и пытался отмахиваться от его болтовни — это Феликс заметил, изредка оглядываясь.              Облака резко перестали быть интересными — Феликс задернул шторку, для вида поставил перед собой ноутбук, а сам краем глаза наблюдал то за спокойным лицом Хёнджина, то за хаотичными движениями ручки в его руках. И уже через минуту заметил, что переглядываются они взаимно. Взгляд Хёнджина то и дело обращался в бок, к Феликсу, ручка в его руках замирала, а через секунду он вновь смотрел в блокнот и рисовал, так же как и Феликс начинал изображать бурную деятельность — беспорядочно тыкал по кнопкам, иконкам и тачпаду.              Сбоку послышалась тихая усмешка, но Феликс предпочел думать, что это галлюцинация.              А в голове продолжали вертеться слова Чанбина, звучавшие, как полный бред, до того момента, как Феликс тщательно проанализировал всю свою жизнь и отношения с людьми.

***

      — Это все какое-то дерьмо, Феликс, — категорично заявил тогда Чанбин, к которому Феликс наведался, сбежав от Хёнджина. — Ни в его словах, ни в его действиях нет ни капли логики, а он мне казался умным парнем. И у меня есть этому только одно объяснение: вот это вот все, что между вами происходит, оно взаимное, просто у него не такие стальные яйца, как у тебя, чтобы признаться в этом хотя бы самому себе.              Феликс и сам думал об этом не раз или мечтал, скорее, но то были какие-то фантазии воспаленного мозга. В его мире, если человеку нравился человек, то пытаться его задеть и унизить — самое последнее, что стоит делать. А потом он снова задумывался и тоже не находил логическое объяснение чему-либо, что происходило в последние месяцы.              Зато Чанбин тогда решил добить его, отнять сон и заставил переосмыслить всю свою жизнь.              — Не говори мне, что ты сам не замечал, — он ухмыльнулся, хитрым взглядом окидывая Феликса, — каждый человек в твоей жизни, будь это девушка или парень, рано или поздно начинает испытывать к тебе какие-то чувства, — Чанбин выставил руки перед собой, прежде чем Феликс попытался возразить или побить его. — Это не всегда что-то сексуальное или даже романтическое. Порой просто платоническое, наверное.              — И ты говоришь это так уверенно, потому… что? — не то чтобы Феликс и так не догадался.              — Да, потому что и сам через это прошел, — Чанбин улыбнулся и взъерошил его волосы.              Феликс вылупился на него, пытаясь мысленно донести свое «правда?».              — Только не заставляй и меня тебе в любви признаваться. Тебе Минхо-хёна твоего не хватило? Да и это было давно. И, как я уже сказал, чисто платонически. Я все еще натурал, помнишь? Просто… — Чанбин повернулся и подсел поближе, чтобы схватить пальцами щеку Феликса и хорошенько ее потрепать, — тебя невозможно не любить, и я понятия не имею, как ты это делаешь.              Сперва сильно не ударяясь в анализ, Феликс задумчиво заявил:              — В твоей теории все еще одна несостыковочка. Он вел себя со мной, как полное дерьмо, даже ударил меня, а потом смотреть не хотел или находиться в одной комнате со мной.              — Две самые простые тактики, но самые идиотские. Избегание или попытка задеть побольнее, чтобы ты сам перестал за него цепляться и отдалился. Видимо, так ему было проще справляться со своими чувствами. Мудак, — выплюнул Чанбин под конец.              — Не зря ты на психолога учился, — Феликс со вздохом прилег на его колени и сразу ощутил ладонь в волосах.              — Но я же отчислился через полгода? — прозвучал удивленный голос Чанбина, но ответа не последовало.

***

      И теперь Феликс смотрел на Хёнджина и задавался вопросом, а мог ли этот человек вообще испытывать к нему хоть что-то, если так легко ранил. Если судить по последним месяцам — нет, он просто мудак. Если судить по их прошлому — определенно мог. У Феликса от желания спросить в лоб чесались руки, а шило в заднице мешало жить: сделать это хотелось именно в той едкой манере, в которой они с Хёнджином общались в последнее время, с легкой насмешкой и чувством собственного превосходства и правоты. Это была бы самая тотальная ошибка в его жизни, даже хуже, чем тот поцелуй. Своими руками разрушать заново рождающиеся из пепла отношения — это точно не то, чем Феликс должен заниматься.              Чанбин не сказал ему, что конкретно нужно делать, потому что плохо знал Хёнджина. Феликс же, проведя все дни перед полетом в саморефлексии напротив стены, решил действовать мягко, делать такие же крошечные шаги навстречу Хёнджину, какие тот делал сам.              Собрав волю в кулак, он робко тронул Хёнджина за плечо и протянул ему наушник, заглядывая в глаза. Сначала натолкнулся на непонимание, однако Хёнджин все же отложил блокнот, взял наушник и чуть повернул голову к ноутбуку Феликса, где на весь экран развернулась заставка Марвел. Они тысячу раз смотрели все фильмы, но больше ничего скачанного не имелось.              — Это который? — тихим, чуть хриплым голосом спросил Хёнджин.              — Финал. Как раз почти половину полета убьем.              Феликс не учел только одного: уже довольно давно совместный просмотр чего-то для него стал пыткой, одновременно сладкой и мучительной. Даже до поцелуя. Сидеть с Хёнджином рядом с полным осознанием, что он, Феликс, как полный идиот, влюбился в своего друга, было невыносимо. На губы навязчиво пыталась залезть счастливая улыбка, а голову то и дело клонило в сторону в попытке коснуться плеча Хёнджина. Хотелось подсесть поближе, чтобы боком ощутить тепло его тела, а в идеале вообще забраться ему на колени и уткнуться носом в шею, забив на фильм.              От разбушевавшейся фантазии Феликсу стало жарко и душно, кровь прилила к щекам, а тело приходилось сдерживать, чтобы оно на эмоциях не натворило какой-нибудь импульсивной дури. Поэтому Феликс с силой сжимал в руке подлокотник аж до побелевших костяшек и вообще был напряжен, как гитарная струна, а Хёнджин это очень некстати заметил.              — Все в порядке? — хватило ему наглости спросить, будто сам не догадывался.              Феликс, сдавленно улыбнувшись, кивнул и попытался разжать ладонь.              Ровно в этот момент самолет нехило тряхнуло, — ничего страшного не произошло, наверняка обычная турбулентность, — а поверх ладони Феликса оказалась чужая, большая и теплая, полностью накрыв ее. Лучший момент в его жизни длился ровно секунды три, но Феликс успел вдоволь налюбоваться длинными изящными пальцами и запомнить на всю жизнь ощущение тепла. После они одновременно попытались отпустить подлокотник, но самолет тряхнуло еще раз и чуть сильнее, чем прежде. Рука Феликса вновь была в плену большой крепко сжимающей ладони.              Он был бы не против, если бы самолет решил рухнуть в этот самый момент, чтобы прекратить этот неловкий момент. Одновременно Феликс молился всем богам, чтобы это никогда не заканчивалось.              Самолет все же перестал трястись, стюардессы прошлись по салону, отвечая на вопросы, а тепло с ладони Феликса исчезло.       Мучительно.       Финал для него закончился чуть раньше, чем героически погиб Тони Старк. Феликс сам не заметил, как отключился, а когда открыл глаза, не обнаружил ноутбука перед собой, да и наушников в ушах не было. Зато была странная боль в шее, будто она затекла, а угол обзора как-то изменился.              Феликс с ужасом осознал, что его голова лежала прямо на плече Хёнджина и почему-то все еще оставалась частью его тела, а не была оторвана и использована в качестве футбольного мяча. Только потом спросонья вспомнил, что Хёнджин к нему вдруг вновь потеплел.              — Прости, — буркнул Феликс хрипло и тут же поднял голову, принимаясь разминать шею.              — Все нормально.              Хёнджин уже не рисовал, а просто скучающе сидел и, кажется, ждал, когда груз с плеча исчезнет. Феликсу было стыдно: они уже не в таких отношениях, чтобы спать друг у друга на плече, но и приятно тоже. Хёнджин не сбросил его голову, а смиренно сидел и не вставал. Судя по всему, пару часов.              — Минхо прошел мимо нас раз десять, — вдруг начал Хёнджин ни с того ни с сего, разглядывая свои ладони. Он помедлил мгновение и плавно повернул голову к Феликсу, глядя на него бесхитростно. — Между вами правда что-то ведь было, да? — ударил он прямо в лоб.              Еще недавно Хёнджин плевался на них обоих ядом, а теперь вот так просто решил уточнить, а не зря ли плевался что ли? Даже виноватым как будто выглядел. Все это время.              — Нет, — прохрипел Феликс и повторил, придав голосу уверенности, — ничего не было. Одно только большое недопонимание, стоившее нам хороших отношений, — он совсем ни на что не намекал.              Хёнджин только хмыкнул в ответ и продолжил разглядывать свои руки, не пытаясь спросить что-то еще.

***

      После пересадки в Атланте и еще четырех часов полета они оказались в Боготе, столице Колумбии, а на выходе из аэропорта их компанию, уставшую и вспотевшую, предусмотрительно встречал минивэн, который довез их до отеля.              Отель тоже выбирал явно не Минхо — этот экономный тип не стал бы так растрачивать деньги агентства и забронировал бы что подешевле, хостел там какой-нибудь или вообще квартирку у местных. А это место даже называлось «100 роскошных люксов». Высотой отель не удивлял — всего шесть этажей, зато экстерьер выглядел точно не по-бедному, а эти панорамные окна производили впечатление.              От вида интерьера Феликс синхронно с Джисоном и вовсе присвистнул.              Никто из них не говорил на испанском, так что разбираться пришлось идти Феликсу, но Минхо его не бросил и вещал сам, а Феликсу оставалось только переводить. Скоро им выдали две карты от номеров, а чемоданы куда-то увезли. Феликс — снова в негласной кооперации с Джисоном — собрался было следовать за чемоданами. Минхо поймал их за шиворот и серьезно посмотрел на всех присутствующих.              На его лице слишком отчетливо прослеживалось желание забрать Феликса в свой номер, Феликс слишком очевидно хотел жить с Хёнджином, но один только Джисон высказывал свои желания вслух. Он, словно потянувшись, опустил руку на плечо Минхо, подмигнул и кивнул.              — Ну что, хён, веди меня в наш номер. Щас как отдохнем!              — Если ты руку не уберешь, то не отдохнешь, а сдохнешь, — ледяным голосом пригрозил Минхо, попытался сбросить назойливую конечность и ни грамма не преуспел. На Джисона он вообще не действовал, за что Феликс Джисону морально аплодировал.              Под шумок, пока Минхо препирался с надоевшим ему за полет фотографом, Феликс выхватил из его руки один ключ-карту и махнул Хёнджину заговорщицки, как в старые добрые. Хёнджин, ни секунды не раздумывая, пошел за ним к лестницам, оставив громкую парочку внизу.              Их номер был всего лишь на втором этаже, что тоже неплохо, если у кого-то будет порыв совершить парное самоубийство. Феликс с энтузиазмом распахнул дверь, стянул ботинки и уперся и взглядом, и коленками, в кровать. Огромную двуспальную кровать. Одну. Он смотрел на нее полминуты, надеясь, что она вдруг раздвинется, но чуда не произошло, и сзади обреченно усмехнулся Хёнджин. И вновь ни ядом он не плевался и не обещал грохнуть кого-нибудь, Феликса в первую очередь, за такую оплошность, а прошел внутрь и увалился на идеально отглаженное покрывало лицом вверх, широко раскинув руки. Так и продолжил тихо и обреченно смеяться под взглядом Феликса, который никак не мог придумать, что делать. Оставлять все так было нельзя — он помчался к телефону на столе, нашел на памятке номер и позвонил на ресепшн. Феликс обстоятельно описал их проблему, но в ответ услышал лишь лаконичное:              — Извините, свободных номеров больше нет.              Минхо с Джисоном тоже узнали об этой проблеме — Феликс это понял по тому, как Минхо влетел в их номер и таким же шокированным взглядом уставился на кровать.              — И у вас тоже? — поначалу он выглядел отчаянно, а тут вдруг начал полыхать от ярости, глядя на беспечного Хёнджина. — Феликс, — позвал строго, явно собираясь забрать его в свой номер.              Джисон спасал жизнь Феликсу вот уже который раз.              — Хён, ну не гунди. Кровать большая, места много, поместимся, — он расслабленно потянулся, и рука вновь оказалась на Минхо, только теперь на талии. Из них четверых самые стальные яйца были у Джисона. — Или ты боишься, что я что-то с тобой сделаю? — точно, самые стальные.              Джисон утащил мрачного и грозного Минхо в их номер, а Феликс, присев на край кровати, продолжил мысленно паниковать.              — Тут есть диван.              Обернувшись на голос, он увидел, как Хёнджин указывает на небольшой двухместный диван возле окна. Того самого, что высотой во всю стену.              — Кто-то из нас может спать тут, — он плавно сел и посмотрел на Феликса, ожидая, что именно он вынесет вердикт.              — Я могу, — выдали они оба. Феликс — бойко и резво, Хёнджин — флегматично и равнодушно.              Но Феликс уже встал и переместился на диван, вовсю на нем обустраиваясь и пытаясь найти удобное положение.              — Он раскладывается, — вздохнул Хёнджин и встал, чтобы помочь. Феликс подскочил первым и за считанные секунды сам во всем разобрался.              Разложенный диван не был сильно больше, но хотя бы ноги вытянуть можно было. Феликс довольно кивнул, потер руки и стал разбирать свой чемодан. Легко и непринужденно, как будто ему не было сейчас ужасно странно и неловко от мысли о том, что им придется жить вместе. Хёнджин лично переехал из их комнаты в Сеуле, даже вещи не забрал все, а тут и не шелохнулся. Мог бы и в другой отель переехать, раз такое дело, а он безмятежно лежал на кровати, свесив ноги в цветных носках, и залипал в потолок. Вообще Хёнджин себя в последние дни вел странно: резко успокоился, перестал реагировать на раздражители и явил миру внутреннего флегматика. Феликс забеспокоился, не нужно ли звать психиатра.

***

      День прошел за разбором чемодана, потом вчетвером пришлось выбраться на обед в местный ресторан, а на ужин Феликс выбирался уже один, прихватив наушники. Хотел позвать Хёнджина, но тот уткнулся лицом в подушку и заснул прямо в одежде. Да и вряд ли пошел, надо подумать.              Купив себе поесть в супермаркете, Феликс отправился побродить по улицам и за два часа прогулки так и не пришел к выводу, какие эмоции вызывает у него город. Он не знал, как далеко их отель от центра, но район выглядел прилично, хоть и без всяких небоскребов. Дома Феликс начитался ужасов про то, какой это плохой город для туризма, а теперь убеждался в обратном, хоть судить по одному крошечному району было сложно. Он с интересом разглядывал вполне опрятные здания, что-то фотографировал и, кажется, правда наслаждался жизнью. Дышалось ему тут легче, чем в Сеуле.              Под конец прогулки Феликс ужасно утомился и даже чуть заблудился, а потому вернулся часов в десять. В комнате было темно, Хёнджин все еще спал, но уже в пижаме вроде и под одеялом. Феликс быстро сходил в душ, внутри поохав от шикарного кафеля и просторной душевой кабины, а также от предложенных отелем уходовых средств. Переодевшись в пижаму, он тихо прошмыгнул на свой диван и лег под тоненькое одеяло, тут же закрывая глаза.              Спать хотелось чертовски сильно. Феликс уже почти отключился, как больной мозг вдруг решил напомнить ему, что он — ему не мерещится! — в одной комнате с Хёнджином. Который, если верить Чанбину и его психологии жизни, мог все это время просто пытаться его оттолкнуть. По одной простой причине.              Сон отступил на второй план, а любопытство вышло на первый. Руки снова зачесались, шило в заднице активировалось, но проблема — Хёнджин спал. Или не спал. Феликс четко уловил момент, как тот повернулся на бок, а в темноте блеснули глаза. Послышался тяжелый вздох. Хёнджин снова перевернулся на спину, выпутал руки из-под одеяла и снова вздохнул.              Молчали, наверное, минут двадцать, а то и целую вечность. Феликс от нервов разодрал заусенец на пальце и пытался починить палец ртом, высасывая из себя кровь. Хёнджин же лежал, не двигаясь. И никто не решался заговорить. Хёнджин словно не хотел начинать свой важный серьезный разговор, а Феликс реально боялся задать свои вопросы. Это же верный суицид.              — Феликс, — спустя примерно вечность первым заговорил Хёнджин, продолжая лежать в одном положении.              Феликс в ответ только невнятно промычал, подавая знак, что он не спит, и замер в ожидании с пальцем во рту — кровь не останавливалась, а палец жутко болел.              Только вот следом последовала тишина. Первым порывом было встать, включить лампочку и посмотреть на Хёнджина в этот момент, но он сдержал свое бренное тело, любящее совершать ошибки. Темнота больше располагала к разговору… Наверное? Хёнджин-то продолжал молчать.              — Что? — минуты через две Феликс все же подал голос, когда понял, что вот теперь точно поздно бегать от серьезных разговоров, как бы ни хотелось.              Он рассудил про себя: если Хёнджин не бегал от него, а снова был почти дружелюбен даже, то разговор не мог быть о плохом, правильно?              — Я не знаю, как начать и что вообще сказать, боже, слишком тяжело, — Хёнджин рывком поднялся, включил лампочку на тумбе и позволил хорошенько рассмотреть свое опухшее и все равно слишком красивое лицо даже со следом от подушки и взъерошенные светлые волосы.              Феликс тоже сел, забыв, что во рту у него палец, из которого сочится кровь, но Хёнджин в любом случае смотрел не на него, а куда-то в одеяло.              — Для начала ты можешь объяснить, чем я заслужил всю эту ненависть по отношению к себе? — вырвалось гораздо раньше, чем Феликс успел задуматься. Да и не спросил он ничего нового, а подобный, только иначе сформулированный вопрос он и так задавал регулярно.              — Ничем, — бесхитростно ответил Хёнджин и поднял прибитый, пришибленный какой-то взгляд. Плечи опустил и виновато поджал губы — подобные эмоции были последним, что Феликс ожидал увидеть на его лице.              — Тогда почему..? — он даже вопрос свой закончить не успел, как у Хёнджина вырвалось:              — Я не знаю, прости меня. Вот что я хотел сказать. Я был не прав. Прости меня, — он тяжело выдохнул и застыл в ожидании ответа.              Только у Феликса в голове было пусто: к такому он не готовился. А мгновением позже внутри взыграла обида, которая копилась не один месяц, ведь именно он имел право здесь обижаться и вести себя, как мудак, потому что его тут незаслуженно гнобили за какой-то поцелуй и идиотскую влюбленность. Весь этот комок эмоций на грани решил выйти именно в этот момент, именно после треклятого извинения в виде двух скупых слез, которые Феликс тут же стер ладонью, не собираясь плакать при Хёнджине. Он держался все это время, так что сейчас сломалось?              — Ты можешь злиться на меня, ненавидеть, я—              — Ты ведь этого и добивался, так ведь? — выпалил Феликс, вновь чувствуя влагу на щеках.              Хёнджин не ответил и тихо хмыкнул — все было и так очевидно.              — Я не должен был вести себя так, — продолжил он гнуть свою линию, — не знаю, что на меня нашло, — Феликс подумал, что более идиотского оправдания не придумать, и ни капли не поверил, — но я, когда увидел твое лицо тогда на съемках, понял, что довожу тебя точно так же, как мой отец доводит меня. Веду себя точно так же, как он. Я ненавижу его и веду себя так же отвратительно с тобой.              — Давай все оправдывать деспотичным папашей и детскими травмами, ведь мы не взрослые люди со своей головой на плечах, — резким хриплым голосом вставил Феликс, насупившись, как озлобленный маленький зверь.              Одна часть Феликса, что не отличалась здравым смыслом и руководствовалась лишь сильной влюбленностью в Хёнджина, простила его еще после первой фразы. Да еще в тот день, когда он вновь начал вести себя нормально.              Адекватная часть Феликса, та, что с мозгами, хотела врезать Хёнджину с ноги и показать ему, что такое черный пояс по тхэквондо. Он умом понимал, что не мог так просто отпустить всю обиду на Хёнджина. Намеренные попытки задеть, даже если он на самом деле не думал так, как говорил, все еще считались.              — Я знаю, что ты не простишь меня так быстро, — Хёнджин печально улыбнулся в тусклом свете лампы.              Понимая, что снова перенервничал, Феликс медленно лег и накрылся одеялом почти с головой, пытаясь выровнять дыхание.              — Я сам себя не прощу, — Хёнджин продолжал, но его слова не оказывали никакого эффекта.              — Каждый день я думаю о том, как хорошо было бы повернуть время вспять и никогда… не делать того, что я сделал, — Феликс вновь не задумывался и просто выдавал все, что вертелось на языке, боясь, однако, произнести такой простой глагол «поцеловал». Чуть подумав, он понял, что одно это проблему бы не решило и его влюбленность в самого замечательного — когда-то — человека никуда бы не делась. — Или вовсе не позволить Чанбину уговорить себя и не приходить на кастинг. Это было бы замечательно.              Повернувшись на бок, он свернулся под одеялом калачиком, обнял себя руками и закрыл глаза. От извинений было легче, но как бы и нет, и Феликс начинал жалеть, что самолет не разбился, когда его трясло… и когда Хёнджин случайно два раза почти подержал его за руку.              Ему вдруг захотелось заорать от того, какой он идиот, у которого и шансов стать нормальным нет. Хёнджин просто помахал перед ним белым флагом, не гнобил его два дня, а Феликс уже практически прыгнул ему в объятия с улыбкой, забыв о чувстве собственного достоинства. Надежду себе какую-то придумал. Полный идиот. И Чанбин — идиот, не зная Хёнджина толком, тоже поселил в душу надежду.              — Ты ведь не уйдешь? Из агентства? — прозвучал обеспокоенный голос Хёнджина.              — Если это все, что тебя беспокоит, можешь не волноваться: мы все еще связаны контрактом, — фыркнул Феликс, удивляясь холоду в своем голосе. Он никогда так ни с кем не разговаривал. — Ты не ушел, когда я… — он неловко кашлянул с легким намеком, — хотя мог бы, раз ты так сильно не хотел видеть меня. И я не уйду. А теперь спи, Хёнджин. Завтра тяжелый рабочий день.              Свет погас, Хёнджин где-то сбоку завозился и вскоре затих, но дышал тяжело и явно не мог заснуть еще долго, как и сам Феликс.              — Выглядеть мы завтра на съемках будем потрясающе, — Хёнджин то ли пытался пошутить, то ли что-то еще. Он же себе придумал, что, раз он все осознал, между ними будет снова все нормально.              Феликсу очень хотелось выложить все: и то, что никакие извинения не смогут избавить его от обиды и уж тем более от чувств, которым он и сам уже давно был не рад, что «нормально» между ними не будет еще долго, если вообще будет — он словно сам впервые прозрел и осознал. Было бы прекрасно еще и в качестве бонуса выжечь всю эту любовь из себя и окончательно преисполниться и познать дзен, но Феликс скорее сгорит сам.              Как бы сильно он ни злился, без Хёнджина все еще дышалось плохо.