Quemándome

      По счастливому стечению обстоятельств Феликс проснулся первым, но на этом хорошее закончилось. В болящую с похмелья голову мигом вернулись воспоминания о прошедшем вечере, о бесконечных поцелуях и о том, что вытворяла рука Хёнджина.              Феликс с трудом поборол желание схватиться за волосы и завыть от отчаяния. Остатки сна как рукой сняло за секунду. Он просто боялся того, что увидит на лице Хёнджина, когда тот проснется и все осознает. Они ведь конкретно перешли черту. Хёнджина вполне могло переклинить обратно, и все прошедшие дни затишья будут потрачены впустую.              Он не мог даже пошевелиться, боясь разбудить Хёнджина, словно это хоть как-то могло помочь ситуации. Хёнджин вряд ли собирался спать несколько суток, чтобы дать Феликсу время придумать, как выйти из ситуации.              А спустя пару минут сознание как будто прояснилось — Феликс вспомнил, что не он инициировал все произошедшее, так что и оправдываться нужно было не ему, а мирно спящему парню сбоку. Или уже не спящему.              Хёнджин зашевелился, сонно потянулся и рухнул обратно на кровать. Феликс, изо всех сил притворяясь спящим, как будто чувствовал его взгляд на себе, отчего по телу поползли слишком очевидные мурашки, на которые Хёнджин, впрочем, внимания и не обратил. Феликс морально и физически готовился к тому, что через секунду другую его могут столкнуть с кровати и прямо с ходу начать в чем-нибудь обвинять. Однако было тихо. Хёнджин полежал еще пару минут, позевал и аккуратно поднялся, боясь потревожить изображающего крепкий сон Феликса.              Даже когда он ушел в ванную и оттуда послышался шум воды, Феликс не начал шевелиться, успев накрутить себя еще по тысяче поводов и оцепенеть. Сначала ему не понравилось то, что на Хёнджина, кажется, подобное пробуждение оказало куда меньше влияния. Потом он вдруг понял, насколько нездорово было бояться Хёнджина. Даже после того, как они несколько раз поговорили, извинились друг перед другом и провели несколько чудесных дней вместе, почти как раньше. Доверием тут еще и не пахло.              К моменту, когда Хёнджин вышел из ванной и протопал к шкафу, Феликс успел спрятаться под одеялом с головой и старался дышать медленно, чтобы не выдать себя. А еще минутой ранее он случайно перекатился ближе к половине Хёнджина и теперь слишком отчетливо чувствовал его запах, оставленный на подушке. Феликс всегда удивлялся тому, как Хёнджин, даже будучи вспотевшим после тренировок, все равно пах так вкусно, что хотелось припасть к нему носом и не отпускать. Нюхать его подушку было одновременно и благословением, и пыткой — вместо подушки хотелось так же нюхать Хёнджина, а не трястись за их отношения, хрупкие, как фарфор.              Вынырнуть из-под одеяла он смог, только когда Хёнджин хлопнул входной дверью. Как будто нарочито громко, но, наверное, показалось. Феликс мгновенно понесся в ванную, на ходу забрасывая в чемодан потную одежду и белье, являющееся свидетельством произошедшего вечером, и намывал себя минут тридцать, периодически отвлекаясь на нерадужные мысли, которые приходилось смывать бодрящей ледяной водой.              Хёнджин вернулся через час, когда Феликс уже успел натереться вдоволь гелем для душа с запахом лаванды, высушить волосы и даже собрать чемодан. Он держал в руках две треугольные коробки из-под пиццы и подставку с двумя прозрачными пластиковыми стаканами, от которых навязчиво пахло мятой.              — Ты уже встал, — Хёнджин выглядел удивленным, — хорошо. Я встретил Минхо в коридоре, он сказал, что скоро выезжаем в аэропорт.              Поставив еду на стол, он ушел в ванную помыть руки, а Феликс остался стоять посреди комнаты возле своего чемодана и искренне ничего не понимать. Хёнджин совсем не выглядел и не вел себя, как человек, который помнил, что произошло вечером. В выражении его лица не было ни намека на это. Значит ли это, что он забыл о том?              Феликс со вздохом сел на край кровати и почесал не до конца просушенный затылок, глядя на ароматные коробки с пиццей и лимонад, от одного вида которого становилось прохладнее.              Это было бы неплохо, если Хёнджин в самом деле ничего не помнил. Они бы избежали очередного коллапса в их отношениях.              Но вообще Феликс чувствовал себя жалко из-за этого. Часть его хотела, чтобы Хёнджин помнил, но при этом не ушел в агрессию, и чтобы это как-то сдвинуло их отношения с мертвой точки.              — Я принес пиццу не для того, чтобы ты на нее смотрел, Феликс, — Хёнджин, выйдя из ванной, приблизился к столу и открыл одну упаковку, — ешь, — он протянул кусок и стаканчик, своим грозным видом напоминая Минхо, который смотрел точно так же в те моменты, когда Феликс не мог заставить себя поесть.              — Спасибо, — кивнув и неловко поджав губы, Феликс взял еду и откусил маленький кусочек, после тщательно его пережевывая. — Вкусно.              — Я рад, — Хёнджин, улыбаясь краем губ, сел рядом и тоже принялся за завтрак, — с утра вспомнил, что ты любишь неаполитанскую пиццу, пришлось ехать через полгорода до ресторана.              Феликс от его заявления чуть не подавился помидором и поспешно прикрыл рот ладонью. Хёнджин, извините, сделал что? Феликс не мог не пялиться на него с плохо скрываемым удивлением, тяжело проглотил пиццу и так и не придумал, что сказать, кроме очередного «спасибо».              Это напоминало те времена, когда Хёнджин без особых на то причин мог принести Феликсу с утра кофе или что-нибудь вкусное из пекарни на другом конце города, куда они ходили до этого лишь однажды и где Феликсу понравилось.              Утро выдалось на удивление тихое, спокойное и умиротворенное. Хёнджин был прежним собой, улыбчивым, более разговорчивым. Феликс даже перестал искать подвох в какой-то момент. Может, все и правда было не так плохо вне зависимости от того, помнил ли Хёнджин о произошедшем. Может, сожалеть было особенно и не о чем.

***

             Возвращение в Сеул ощущалось странно. В Колумбии было жарко до неприличия, а тут на выходе из аэропорта пришлось надеть тщательно спрятанные в чемоданах куртки и шапки.              Общее настроение тоже как-то изменилось, что было неудивительно с такой-то погодой. Джисон без перерыва ныл и надоедал всем и каждому, Минхо просто ворчал и бубнил, а Хёнджин выглядел мрачнее тучи, хотя еще несколько часов назад был в хорошем расположении духа. Феликс, глядя на его стремительно мрачнеющее лицо, сам чувствовал себя неуютно. Может, правда стоило остаться в Колумбии.              С Джисоном они распрощались на стоянке для такси. Он долго сомневался в себе и мялся на месте, но все же обнял Минхо-хёна на прощание, после чего тот стал чуть поживее и пободрее.              Они отсутствовали чуть больше недели, но квартира уже ощущалась как будто не родной и неуютной. Вероятно, из-за того, что Феликс тут пережил благодаря одному молодому человеку.              Пройдя внутрь, он бросил чемодан на входе в комнату, собрался с силами и поймал в коридоре Хёнджина за рукав, намереваясь спросить то, о чем думал всю дорогу.              — Ты не вернешься в нашу комнату? — Феликс подумал: а почему бы и нет, раз теперь у них все нормально? Более-менее? Даже несмотря на то, что они ночью немножко потрогали друг друга за интимные места?              — А меня кто-нибудь спросил? — Минхо встрял между ними, опять хмурый и недовольный, расцепил рукав Хёнджина и ладонь Феликса и отодвинул последнего в сторону. Феликс уже хотел было вспылить. — Это не потому что я ревную, Ликс, но это лучше для вас обоих. Никогда не знаешь, как вот у этого, — Минхо постучал Хёнджину по лбу пальцем, — снова снесет крышу, а я не хочу снова видеть тебя разбитым, — булыжники прямо-таки летели в огород Хёнджина, сереющего и бледнеющего с каждым словом. — К тому же я вполне привык к этой комнате. Мне тут даже нравится.              На том Минхо ушел в спальню, намеренно не закрыв дверь, чтобы видеть двух своих подопечных, пока разбирает чемодан.              Между Феликсом и Хёнджином повисла ужасно неловкая пауза. Хёнджин выглядел вновь чертовски виноватым побитым щенком, устало качал головой и тер переносицу. Никто из них не знал, что сказать, как всегда, когда дело доходило до обсуждения этой темы.              — Тогда расходимся. Нам всем нужно отдохнуть, — Феликс сделал вид, что никаких болезненных вьетнамских флэшбэков у него не было, похлопал Хёнджина по плечу и аккуратно закрыл у него перед носом дверь их некогда общей комнаты.              Забив на чемодан, он упал лицом в свою кровать и протяжно простонал от усталости после тридцати часов перелета с двумя пересадками, одна из которых была неадекватно длинной. Все тело ныло после сидения в неудобном положении, разум тоже был не на месте, но с головой-то проблемы были уже давно.              — Ты должен быть мне благодарен, Феликс. Сам подумай: оставить вас наедине — это страшно. Никто не знает, когда вы поссоритесь снова.              Феликс с трудом удержался от того, чтобы фыркнуть — они тут недавно прекрасно провели время наедине и даже не разругались после этого. Он повернулся, кряхтя, подпер локтем голову и просканировал Минхо взглядом.              — Я, может, и благодарен, но ни на секунду не поверил, что ты не ревнуешь.              Кажется, попал в цель. Минхо застыл посреди процесса складывания футболки, изменился в лице и выпрямился. Вздохнул, скомкал несчастную футболку и немного рассерженно отправил ее в шкаф в таком виде. Он мог в принципе ничего и не говорить — все и так было ясно.              — А как же Джисон, хён?              Феликсу было жаль этого мальчишку-фотографа, который только казался таким храбрым и бойким. Он видел прекрасно, как Джисон смущался из-за Минхо, когда тот все же обращал внимание на его надоедливую персону. Джисону как будто серьезно понравился этот несносный строгий хён.              — Джисон — замечательный парень, но… Феликс, — Минхо сел на свою кровать, сложив руки на коленях и начиная неосознанно теребить нитки в дырках джинсов, — это… не пройдет так быстро. Мне правда гораздо легче, но не настолько, чтобы просто взять и переключиться на кого-то еще. Еще не все… выгорело, понимаешь?              — Но выглядело именно так, будто ты с успехом переключился. Я уже обрадовался.              — Частично. Иначе не был бы так спокоен после того, как увидел тебя на коленях между ног этого мелкого гада.              Феликс замер на середине вдоха, плохо переваривая услышанное, в легком ужасе округлил глаза, а Минхо только плечами пожал и горьковато усмехнулся. Было бы куда менее неловко, если бы он увидел их с Хёнджином просто целующимися, а тут…              — Вот так вот. А потом я сидел охранял лестницу, чтобы никто туда не поднялся, и случайно напился — не могу сказать, что увиденное никак не повлияло на желание нажраться.              Феликс с новым стоном мученика обрушился на подушку, сжал ее руками и пару раз ударился головой. Иногда ему хотелось себя пристрелить, чтоб другие не мучились. Сперва вообще хотелось перед Минхо извиниться, но, если подумать, окажется, что не за что: Феликс имел полное право отсасывать, кому хочет, а в список его хотелок входил только один парень. У которого на него не встал.              Подушка оказалась крайне не эффективным средством самоубийства.

***

      После получаса страданий Феликс зачем-то решил уснуть и проспал до десяти часов вечера, окончательно уничтожив свой режим, которого и так не было. Ладно хоть проснулся бы бодрым и отдохнувшим — скорее, наоборот. Он чувствовал себя зомби, у которого даже после смерти бошка ныла в районе пули во лбу.              Не хотелось ничего: ни есть, ни помыться после дороги, ни поспать еще. Состояние было странное. Беспокоила только духота в комнате, и вот открыть окно Феликс был бы не против, но не хотел побеспокоить и разбудить Минхо.              Когда он все же встал и вышел, то удивился абсолютной тишине в квартире: ни звука не доносилось даже из комнаты Хёнджина, любящего до утра смотреть какую-нибудь ерунду. Света тоже не было.              Долго не думая, Феликс на цыпочках тихонько прошел в коридор, надел кеды, подогнув задники, и самую теплую куртку, и вышел в подъезд. Только целью его было не спуститься вниз и сесть на лавочку, а пробраться на крышу, сесть на краю и хорошенько подумать обо всем, что стало привычкой уже.              Раньше они с Хёнджином часто ходили на крышу, когда та была не закрыта, даже как-то перетащили туда маленький диванчик, найденный на улице в месте, где люди оставляют старую мебель. Обустроили себе убежище, где могли чиллить, пить кофе или лимонад (изредка — пиво) и просто разговаривать.              Один же Феликс сюда приходил, чтобы отдышаться, успокоиться и покурить. Он, на самом деле, не курил вообще, или так обманывал себя, но это случалось правда очень редко, когда сил не было выносить происходящие в жизни события или испытываемые эмоции. Облегчение выходило сомнительное, но силу самовнушения никто не отменял.              Самую теплую куртку он как будто сознательно захватил: в правом кармане Феликс нащупал почти пустую мятую пачку с тремя сигаретами и зажигалкой внутри. Запрыгнув на край и свесив ноги, он зажал сигарету между губ и прикурил, после пряча одну замерзшую ладонь в карман. С первой затяжкой пришло знакомо-незнакомое чувство жжения, потом — расслабление и легкое головокружение.              Феликс невольно впал в рефлексию, оглядываясь на двадцать своих прожитых лет, и понял, что ничего, из того что он сейчас имел, он никогда не хотел. Быть моделью уж точно не было его мечтой, но мечты как таковой у него в принципе не было. Феликс всегда хотел здоровых стабильных отношений, а не вот этой нездоровой херни, которая у них сейчас была с Хёнджином, когда они сначала ругались, а потом лезли друг другу в трусы. Черт, да он даже лезть Хёнджину в трусы и не хотел, переспать с ним никогда не было целью. Феликс был бы куда счастливее, если бы они просто держались за руки и целовались.              Расслабление расслаблением, но ему хотелось плакать от мысли о том, что они начали изначально неправильно. Что он сам начал неправильно.              Выдохнув дым, Феликс зачем-то достал телефон, открыл контакт Хёнджина и сверлил его взглядом, почему-то решив, что сейчас лучшее время для разговоров по душам. Остановило только то, что Хёнджин спал, а Феликс не хотел нарушать его сон.              Его план сработал бы идеально, если бы после четвертой затяжки Хёнджин не появился бы из-за металлической скрипящей двери, заспанный и завернутый в куртку. Секунду поозиравшись по сторонам, он, шлепая тапками, потопал прямиком к Феликсу и сразу в лоб предъявил хриплым голосом:              — Я думал, ты бросил.              Феликс хмыкнул и выдохнул дым почти ему в лицо.              — Чтобы бросить, надо начать, а я курю раз в полгода.              Хёнджин молча сел рядом, поднял голову и уставился на небо, где звезд не было видно вообще.              — Ты куришь, когда тебя что-то беспокоит, я помню.              Феликс оценил его смекалку: он не спросил, что именно беспокоит сейчас, а то они бы тут на два века застряли, начни Феликс перечислять.              — Что ты здесь забыл? — Феликс сделал последнюю затяжку, потушил сигарету об бетон и бросил на пол с мыслью, что позже подберет.              — Услышал, как дверь хлопнула, и стало интересно, куда тебя в ночи понесло, — Хёнджин повернулся к нему и снова вперил этот взгляд, который Феликс не мог понять и прочесть. Что было в его голове? О чем он думал?              Феликс вдруг почувствовал внезапный прилив храбрости и четкое ощущение, что терять им уже нечего. Да и пора бы научиться, как взрослым людям, разговаривать ртами, а не только пихать туда друг другу языки по пьяни. Точнее, научиться следовало Хёнджину.              — Хёнджин, по поводу того, что произошло—              Феликс прервался на полуслове, слегка удивившись мгновенной — спокойной — реакции. Он ожидал чего-то вроде: «Давай не будем обсуждать то, о чем мы пожалеем оба», или что-то в таком стиле, а Хёнджин просто кивнул и коротко вопросительно промычал, мол, что?              И более того, он явно все помнил и не собирался отрицать.              — Мы можем просто забыть об этом, если тебе так будет комфортнее. Я не хочу, чтобы ты вновь винил во всем меня. Мы можем сделать вид, что ничего не произошло.              — Да, безусловно, можем, — Хёнджин, спокойный и умиротворенный, пару раз кивнул, а в хитроватом взгляде и легкой полуухмылке как будто читалось: «А ты точно хочешь?»              Феликс забыл, что хотел сказать дальше. Это, наверное, и был итог этого трехсекундного диалога на тему «Почему его нельзя оставлять наедине с Хёнджином». Хёнджин вербально согласился все забыть, и обсуждать, вероятно, было больше нечего.              Все прошло настолько гладко и без ожидаемых взаимных упреков, что Феликс ощутил внезапный подъем и еще больше храбрости. А терять все еще было нечего.              — Особенно я постараюсь забыть о том, что у тебя на меня не встал, и постараюсь не принимать это на свой счёт, — Феликс, тихо хрюкнув от рвущегося наружу смеха, отвернулся и уставился в небо.              Разговор резко перестал быть нормальным, но ему именно того и хотелось. Чтобы они с Хёнджином могли обсуждать подобное и смеяться над этим вместе.              — Ли-и-икс, — сокрушался Хёнджин сбоку и несильно толкнул его кулаком в плечо, — не надо, пожалуйста, — он смущенно прикрыл лицо ладонями, а Феликсу, что скосил в сторону взгляд всего лишь на секунду, хотелось пищать, глядя на него. Он милый, ужасно красивый, кошмарно притягательный. Его хочется трогать, гладить, обнимать, нюхать, целовать.              — Я был просто в говно и вообще ничего не чувствовал, так что… да, не воспринимай это на свой счет, — продолжил Хёнджин, словно его вообще не смущало произошедшее.              Настроение Феликса стремительно ползло вверх, а здравый смысл, как всегда происходило рядом с Хёнджином, куда-то улетучивался. А теперь Хёнджин и вовсе радовал его, настолько спокойно разговаривая о том, за что прибил бы себя самого и Феликса, еще полтора месяца назад.              — То есть как, — Феликс резво спрыгнул с края крыши, встал напротив Хёнджина и игриво заглянул ему в глаза снизу вверх, — ты вообще ничего не чувствовал, когда сам, по собственной воле, — он правда старался не провоцировать, но шило в заднице заставляло провоцировать, — целовал меня? — Феликс с упреком ткнул Хёнджина в грудь и сам тут же стушевался без видимой причины, осознав, насколько нарывался. — Если так, то я никогда еще не чувствовал себя настолько нежеланным, — сделал он последнюю попытку выбить из Хёнджина хоть что-то, что либо опровергло бы его мысли, либо их подтвердило.              Но Хёнджин молчал, и прочитать по его лицу что-либо все еще не было возможно. Это было так странно — когда-то Феликс знал его, как самого себя, и мог предугадать почти каждое слово.              Хёнджин не отталкивал, не препятствовал тому, что его личное пространство нагло нарушалось, а между ног пытался вклиниться один неугомонный Феликс.              — Мне интересно, почувствуешь ли ты что-нибудь, если я поцелую тебя сейчас? — Феликс провел языком по губам и преданным щенком посмотрел вверх.              Ему было откровенно страшно, и он точно собирался в миллионный раз наступить на одни и те же грабли, но, видя, как Хёнджин как будто бессознательно повторяет его действие и облизывает губы, не посчитал нужным себя остановить. Феликс приподнялся на носочки, обнял ледяными ладонями лицо Хёнджина и целомудренно прижался к полным, чуть влажным губам. Он зажмурился, снова боясь того, что оттолкнут, и не смог расслабиться, даже когда Хёнджин сам притянул его ближе за шею, раскрыл губы и мягко вобрал в рот его нижнюю губу. И теперь целовал не Феликс, а сам Хёнджин, внезапно решительный и нуждающийся. Он требовательно сминал губы, ласкал, игриво проводил языком, не углубляя и не переходя черту.              Феликс чувствовал только одно: то, насколько слабы стали его ноги. За Хёнджина он держался уже скорее из желания не обрушиться грудой костей на грязный бетонный пол.              Если еще минуту назад ему было холодно, то теперь стало чертовски жарко, особенно в районе губ, которые все еще целовал Хёнджин, сжимая, прикусывая, не отрываясь. Жарко и очень мокро.              Останавливать это прекрасное безобразие не хотелось, и плевать даже было на то, насколько нездоровыми выглядели их отношения. Но оторвать себя от Хёнджина ему все же пришлось: нос на холоде заложило, и стало критически нечем дышать.              Феликс плавно отпрянул и посмотрел открыто-открыто, вообще ничего не утаивая. Хотелось, чтобы до Хёнджина дошло, насколько он пропал.              — Ты такой красивый, Ликс, — Хёнджин улыбнулся и погладил большими пальцами замерзшие щеки — ноги Феликса держали все хуже от переизбытка счастья и любви. — Но на вкус, как пепельница, — большой палец прошелся по влажным губам Феликса, и он лишь на автомате облизнулся, зеркаля прикосновение.              Но уже через мгновение, фыркнув, Феликс взбрыкнул, вырвался и пихнул Хёнджина кулаком в грудь. Никто, между прочим, не просил тут его на поцелуи отвечать. Не нравилось — мог бы вмазать, как тогда. Проходили уже.              — Я рад, что ты так считаешь, — он на ватных ногах запрыгнул обратно на край и отчего-то смущенно уставился на свои кеды, — не про пепельницу. Было бы чудесно, если бы ты не пытался убедить меня в обратном. Твое счастье, что я тебе никогда не верил.              Стало привычно тихо, но Феликс даже радовался, что не было уже сидевших в печенках извинений. Он понял: Хёнджину жаль. Это толком ничего не меняло.              — Знаешь, — начал Хёнджин, пуская облачка пара изо рта. Стремительно становилось все холоднее и холоднее, — я тогда так убедил себя, что ненавижу тебя, что и сам в это поверил. Думал, что у нас все так хорошо было, а ты взял все испортил, все сломал, — он повернулся к Феликсу; во взгляде — привычная вина и сожаление.              Феликс, уже успевший забыть про Чанбина, вдруг вспомнил про его «пророчество» и устало вздохнул. Даже если Чанбин все-таки был прав, это ничего не меняло.              — Ты испугался. Это нормально. Мне тоже было страшно раньше. Но нет смысла говорить об этом сейчас. Особенно после того, как мы целовались. Не порти мои моменты счастья, задница, — он ухмыльнулся и легонько пнул Хёнджина по лодыжке, пытаясь свести все в шутку, чтобы не начать грузиться и рефлексировать прямо на месте.              После случайно вырвавшегося у Хёнджина «прости» Феликс не сдержался и ощутимее пихнул его в плечо, после чего спрыгнул с края и хмуро посмотрел.              — Пойдем, а то замерзнешь еще.              Вернулись в квартиру они так, будто ничего не произошло, будто не целовались снова, когда оба были абсолютно трезвые и в здравом уме. Феликс, если честно, хотел проследовать чуть дальше прямиком в комнату к Хёнджину, но сказал ровно обратное:              — Это все еще ничего не значит, ты же понимаешь? Ни к чему тебя не обязывает, — потому что все еще придерживался своих слов: между ними пока ничего не могло быть, кроме ничего не значащих поцелуев. И дрочки, видимо.              Кивая, Хёнджин заметно мялся в коридоре, как будто не хотел уходить в комнату. Феликсу это немножко льстило.              — Слушай, — Хёнджин решительно выдохнул и зачем-то даже сжал кулаки, — завтра работы нет, не хочешь сходить со мной в зал?              Это было куда более неожиданное предложение, чем ожидалось. Феликс и раньше с этими делами не частил: в зал ходил, но один, потому что рядом с Хёнджином любая тренировка превращалась в челлендж «не возбудись на друга своего, потного и мокрого». Тогда это казалось как-то и не уместно, а теперь у него заняло три секунды, чтобы все обдумать и согласно кивнуть.              — Хорошо. Пошли. Увидимся завтра тогда, — чувствовал себя Феликс как-то загадочно, сам пока не понимая почему. Предчувствие тоже было неоднозначным, но вроде ничего ужасного не предвещалось? Хотя себя Феликс знал, как и то, что мог начать чудить в любой момент.              — Спокойной ночи, Ликс, — Хёнджин скомканно улыбнулся и все-таки ушел к себе.              Феликс, чуть постояв в коридоре и подышав, тоже вернулся в комнату и сразу запрыгнул под одеяло.              — Если ты каждую ночь будешь бегать к нему и будить меня, то я все-таки подумаю над тем, чтобы съехать. Из этой квартиры нахрен, — с соседней кровати донеслось ворчание ворочающегося Минхо, который знал больше, чем говорил.              — Прости, хён, — пискнул Феликс и спрятался с головой под одеялом, уговаривая себя обратно уснуть, чтобы побыстрее проснуться с утра и провести еще один хороший день рядом с Хёнджином.