Сердце Византии 2

После бурной ночи с женой вставать абсолютно не хотелось. Тело приятно ныло от усталости, а ленивое утреннее тепло только усиливало желание остаться в постели и отложить весь мир хотя бы на несколько часов. Однако дела, накопившиеся в результате их отлучки в Мадрид, сами собой не решатся. В столицу уже прибыл какой-то гость, и, судя по докладу, не из тех, кого можно заставить ждать. Алессио решил принять его в своей беседке в саду — там, где разговоры казались менее официальными, но от этого не менее важными. По дороге он заметил маму, Мэри и Карлоса. Странное трио расположилось прямо на лужайке, среди подушек и расстеленных ковров. Брат с сестрой играли в шахматы, склонившись над доской с серьёзностью, не соответствующей их возрасту. Двое евнухов лениво создавали им лёгкий ветер перьевыми опахалами, а служанки, заметив императора, тут же почтительно склонили головы. — Алессио, братик, с добрым утром! — оживилась девочка. — Твой сон был сладок? В её голосе звучала искренняя радость, лишённая придворной сдержанности. — Доброе утро, семья, — мужчина приветливо улыбнулся, задержав взгляд на шахматной доске. — Карлос, если ты лишишься ферзя, твоему белому королю придётся несладко. — Это же только игра, — сосредоточенно пробормотал мальчик, не отрывая взгляда от фигур. — Это не просто игра, а маленькое поле битвы, — мягко возразил Алессио. — Наш брат Доменик провёл много времени за шахматами. Именно этой «игрой» он доказывал нашему отцу, что станет хорошим военачальником. — Я всё равно постоянно безнадёжно проигрываю Мэри, — Карлос развёл руками. — Поэтому для меня это лишь игра. — Наш отец разговаривал с маршалом Апостолом. Он хочет, чтобы ты чаще занимался военными дисциплинами, — вмешалась девочка, не поднимая головы от доски. Брат сердито нахмурился, а император невольно задумался. Воспоминания всплыли сами собой. Примерно семь лет назад Доменик получил свои первые серьёзные латы. Четырнадцатилетнего мальчика буквально распирало от гордости. Металлическая броня казалась ему первым шагом к превосходству над старшим братом. — Как думаешь, Алессио, мне нарисовать наш герб спереди нагрудника или велеть гравировкой его набить? Полагаю, герб дома Палеологов будет хорошо смотреться в выпуклом виде. А рисунок — это не навечно. — Мои картины проживут дольше тебя, — спокойно отозвался тогда брат, хотя в груди у него клокотала обида: ему самому отец так и не подарил лат. — Зато моя гибель будет почётной на поле боя, а ты будешь пылиться на троне, словно клерк. — Сладкие мечты, — фыркнула Хелен. — В жизни всё по-другому. И смерть — это горе для близких. — Я постигал только самооборону. Меня не учили быть военным. Или ты тоже хочешь, чтобы я занял место нашего брата? Вопрос Карлоса выдернул Алессио из воспоминаний. Годы прошли, а отец по-прежнему не верил в военные способности старшего сына. Но он не собирался повторять эту ошибку с младшим. По крайней мере — не ценой чужой жизни. Император присел рядом с братом и, почти не раздумывая, в пять ходов выиграл «безнадёжное» шахматное сражение. — Нет, Карлос, я не сделаю тебя военачальником против твоей воли, — спокойно сказал он. — Однако один урок ты должен извлечь. Безнадёжность наступает только тогда, когда ты опускаешь руки. Надеюсь, твоя жена сумеет вдохновлять тебя не сдаваться. — Жена? — удивился младший. — Да, мой брат. Военачальником — нет. Но жениться ты должен. У шейха Ризы подрастают две дочери примерно твоего возраста. Я уже послал Винкса и императорского портретиста с предложением породниться. — Служу Византии и Персии, — отчеканил Карлос, но в его голосе явно звучало недовольство. — И чего же желает мой брат? Карлос пожал плечами. Ему нравилось быть просто братом — без обязательств, без ожиданий. Проводить время с сёстрами, особенно с Мэри. Новая сестра была тихой, спокойной, и это ему было по душе. После её возвращения из Мадрида они сразу уединились в дворцовой библиотеке: сидели в креслах, читали, иногда делали паузы, чтобы обсудить книги. Ещё девочка превосходно знала арабский язык и обещала помочь ему перевести старинный медицинский справочник. — Возможно, я буду лекарем, — произнёс он. — Мишель и Кейт используют разные методы лечения, и это… восхитительно. Лицо Алессио вытянулось. Ближайший достойный медицинский университет находился не здесь. В Константинополе уровень обучения оставлял желать лучшего. Их придворный лекарь был выпускником Тюбингенского университета, и именно благодаря этому отличался от местных врачей. — В лекари не берут тех, кто не учится, — спокойно ответил он. — Тебе придётся выработать самостоятельность. И главное — выучить немецкий язык. Учителя я тебе найду. Младший брат лукаво заулыбался. За всю свою жизнь он ни разу не покидал Константинополь. Охота с отцом и редкие прогулки по пристани с охраной — вот и всё разнообразие. После смерти Франчески Иоан стал подозрительным: ему мерещилось, что французы могут попытаться выкрасть детей. Особенно он беспокоился за мальчика. Алессио же просто хотел для него жизни. — Я не подведу вас, мой император! — громко воскликнул Карлос. К ним подскочил Бернард. Алессио наклонился, выслушав его тихий доклад. — Я тебя понял. Иду. — Так я стану лекарем? Их лица были разными — слишком разными, чтобы спутать. Но одна черта всё же объединяла их. Нетерпеливость. — Станешь. Но твою помолвку это не отменяет, — на прощание он дружески похлопал брата по плечу. — А теперь я вынужден идти. Меня ждёт посол Болгарии. Он поднялся и направился дальше по садовой дорожке. Впереди его ждал разговор, который, возможно, окажется куда сложнее, чем шахматная партия.

_ _ _

В Священной Римской империи тем временем проходил совет. В одном зале собрались повелители близлежащих стран — напряжённые, раздражённые, объединённые общей неприязнью. Отсутствовал лишь представитель Византии. Алессио не пригласили намеренно. В последнее время он стал для них словно кость в горле. И дело было уже не в его юности, которую ещё недавно считали слабостью. Гораздо больше их раздражало другое — Византия упрямо не подчинялась европейским обычаям, не стремилась вписаться в привычную систему союзов и вассалитетов, а жила по собственным законам, впитавшим в себя традиции тех самых «варваров-турок», что досаждали всем вокруг. — Дошли слухи, что этот Алессио наконец-то стал отцом принца. Он становится всё сильнее. Скорее всего, скоро казнит младшего брата, — бушевал правитель Франции Людовик XIV, сжимая подлокотник кресла. — Дедушка, почему вас так заботит казнь юного Карлоса? — непонимающе поинтересовался Филипп V. — История пестрит случаями, когда устраняли соперников во избежание бунта. Одним принцем больше, одним меньше… — Он — мой племянник, — резко оборвал его Людовик. — Ты не знал мою сестру Франческу лишь потому, что твой прадед вычеркнул её из нашей жизни из-за брака с византийцем. В зале на мгновение повисла тишина. — В Византии должен произойти переворот? — осторожно уточнил Филипп. — Да, — коротко ответил Людовик. — Но Франция в одиночку не осилит этот шаг. — Если мы поможем юному Карлосу сесть на трон, где гарантии, что вы, Людовик, не забудете об этом? — вмешался папа Римский Иннокентий XII, внимательно наблюдая за французским королём. — Если Карлос взойдёт на византийский престол, французская армия присоединится к вашему союзу против Турции. Слова прозвучали весомо. Это уже было не просто вмешательство — это было начало большой игры. Филипп молчал. Он не хотел войны с Византией. В его памяти всё ещё жило ощущение того поцелуя с Джулией — неожиданного, тёплого, опасного. В нём было больше правды, чем во всех дипломатических речах этого зала. Если бы он только мог быть с ней… тогда, возможно, он действительно стал бы самым счастливым человеком в Европе. Но был ли он ей нужен? Она ускользнула, напомнив ему о другой девушке — о той, с которой он чувствовал себя не мужчиной, а паяцем. Даже не спросив, счастлив ли он сам. Это была жертва или просто удобный способ не отвечать на его чувства? И как же глупо с его стороны было решить, что он значит для неё больше, чем мимолётная слабость. Филипп сжал пальцы, возвращаясь к реальности. Война с Византией могла навредить ей. Да, она, возможно, открыла бы ему путь к её телу — но не к душе. Траур по Алессио не сделал бы его ближе к ней. Наоборот. Если бы он сам оказался причастен к его гибели — прямо или косвенно — Джулия бы возненавидела его. Если уже не ненавидит. Разные веры, разные миры — ислам и католицизм и без того стояли по разные стороны. Подливать масла в огонь он не хотел. — Испания не присоединяется к этому, — решительно произнёс Филипп, поднимая взгляд. — Я ещё не разобрался с положением дел после Карла. Не хочу погубить страну необдуманным решением. В его голосе звучала твёрдость, за которой скрывалось куда больше, чем просто политика. Людовик прищурился. — Осторожность — добродетель, — холодно заметил он. — Но иногда она граничит с трусостью. Филипп выдержал его взгляд и решительно ответил. — А иногда поспешность — с глупостью. Повторяю. Испания не присоединяется к этому мероприятию. В зале повисла напряжённая тишина. Несколько правителей переглянулись, но никто сразу не решился вмешаться. Отказ Испании рушил ту лёгкость, с которой Людовик рассчитывал продавить своё предложение. Французский король медленно выпрямился, его взгляд стал холоднее. — Значит, вы предпочтёте наблюдать, как Византия усиливается? — произнёс он с едва скрываемым раздражением. — Или, быть может, дождётесь, пока османы и их союзники подойдут к вашим границам? — Я предпочту сначала укрепить собственные, — спокойно ответил Филипп. — Испания слишком долго жила чужими войнами. Папа Иннокентий XII задумчиво сцепил пальцы. — В одном юнный император прав, — тихо произнёс он. — Византия не входит в наш круг и не подчиняется нашим законам. Но и действовать поспешно — значит рисковать больше, чем мы готовы признать. — Рисковать? — усмехнулся Людовик. — Мы уже рискуем, оставляя всё как есть. — Тогда, возможно, — вмешался один из германских князей, до этого молчавший, — стоит действовать не силой, а иначе. Поддержать недовольных внутри самой Византии. Если там есть трещины — их нужно расширить. Эта мысль заставила многих задуматься. — Юный Карлос… — протянул кто-то. — Если он действительно недоволен своим положением… — Мы не знаем этого, — резко перебил Филипп. — И не имеем права решать за него. — Политика редко спрашивает разрешения, — сухо заметил Людовик. Папа поднял руку, прерывая нарастающий спор. — Довольно. Очевидно, что единства в этом вопросе нет. Он обвёл присутствующих внимательным взглядом. — Франция может действовать по своему усмотрению. Но Святой престол не даст благословения на открытую войну — пока не будет ясных доказательств угрозы. Людовик сжал губы, но спорить не стал. — Тогда начнём с малого, — холодно произнёс он. — Разведка, связи, влияние. Если Византия столь крепка, как кажется, — мы это проверим. — А если нет, — добавил один из князей, — она падёт сама. Филипп отвернулся, глядя в окно. Решение было принято — пусть и не оформлено официально. И это было даже хуже: война, начавшаяся без объявления, всегда была самой грязной. Совет постепенно начал расходиться. Кто-то обсуждал услышанное вполголоса, кто-то уже строил планы. Европа не пришла к согласию. Но это не означало, что она оставит Византию в покое.