Судьба лотоса

Геральд сидел в полутени, облокотившись на прохладный каменный подоконник. Табачный дым вился в воздухе, тяжело поднимаясь вверх, прежде чем раствориться в сумерках ночи. Он смотрел, как один клубок за другим исчезает в темноте, словно его собственные мысли, сплетённые из памяти, чувств и того, чего не должно было быть. Подсознание, коварный собеседник, без спроса открыло старые страницы. Сначала её глаза в первый день на поляне, когда он и Винчесто представлялись новым преподавательским составом. Тогда он только краем взгляда отметил в ней нечто странное, чуть-чуть не от мира здешнего, как будто мир смотрел на него в ответ. Потом книги, библиотека, их разговоры, молчание, как будто слишком многое читалось между строк. Он вспомнил, как она поймала его взгляд и вместо страха — только интерес, будто она понимала, что за спиной у него бездна. Вспышки: клуб, ад, жара, как она появилась в том месте, где не должна была быть. Он тогда не знал, что сильнее? Ярость или тревога. Лазарет. Как она вбежала туда, будто не успеет. Он сжал зубы, вдохнув дым глубже, чем стоило. Веки опустились, будто могли остановить лихорадочный водоворот образов. Он не хотел этого. Или хотел слишком.       — Проклятье, — тихо выдохнул он сквозь зубы, стряхивая пепел. Демон снова открыл глаза и посмотрел в темноту за окном. Там всё было спокойно, в отличие от него. Там не было ни её голоса, ни её взгляда, ни тех слов, что она бросила напоследок. Ни той тишины, в которой они оба утонули. Он прижал пальцы ко лбу, зарывшись в собственные мысли. Она была слабым местом. И, чёрт подери, как же он по ней скучал. Демон встал с места резко, как будто под действием внутреннего рывка. Холод полов под ногами не беспокоил, куда холоднее было внутри.  Геральд прошёлся по комнате, но каждый шаг только усиливал напряжение. Не было покоя. Он демон, он старше времени, он пережил века, войны, падения и взлёты, но всё рушилось от одного только воспоминания о ней. Он остановился у массивного шкафа, выдвинул один из ящиков и достал тонкий старинный пергамент. Его пальцы скользнули по краям письма.  «… Сынок, не злись на отца. Он хотел как лучше». Геральд замер. Чернила блеснули в свете лампы, как кровь на холодном лезвии. Мужчина сжал его. Он разорвал письмо на ровные части, выйдя на балкон скинул в пепельницу и щёлкнул пальцами. Бумага вспыхнула, исчезнув.  Преподаватель устало провёл ладонью по волосам. Мысли путались, Геральд не знал, почему жизнь стала снова такой тяжкой. Порой демон хотел изначально не существовать в этом мире. Или хотя бы родится в мире смертных, прожить десятков семь и отправиться в вечный тлен без шанса на вторую жизнь.  За его спиной едва слышно распахнулась дверь. Кто-то вошёл — легко, осторожно, без слов. Он не обернулся.       — Я не в настроении, — бросил он низким голосом.       — А ты в нём бываешь? — знакомый голос, дерзкий и одновременно ироничный. Он не ответил. Только устало выдохнул.       — У тебя дым из окон, как из жерла вулкана. Ты думаешь, никто не заметит? — продолжил голос.       — Ты пришёл читать нотации? — сухо отозвался Геральд, продолжая наблюдать, как дым растворяется в темноте.       — Нет, — Адмирон подошёл ближе, — просто почувствовал, что ты снова весь в себе. Это обычно означает, что где-то рядом – нечто важное. Или кто-то. Он приподнял бровь, взглядом окинув друга с ног до головы.       — Что случилось, Геральд? Кто тебя умудрился вытащить из равнодушия? Геральд молчал. Сигарета медленно догорала в его пальцах. Винчесто подошёл ближе, оперся рядом на перила. Пару мгновений они стояли, как два изваяния в полутьме. Лишь ночной ветер трепал полы их плащей.       — Я ведь не слепой, — продолжил Адмирон мягче. — Что-то происходит. Ты стал нервный, отстранённый. Как тогда… Он бросил на друга вопросительный взгляд. Геральд усмехнулся краем губ.       — Может, я просто старею.       — Тогда ты быстро стареешь. Вчера ты едва не убил взглядом кого-то из своих студентов за грубость, а сегодня — как будто погребён под горами льда. И знаешь, я не удивлён, если за этим стоит женщина. Молчание.       — Только не говори, что ты влюбился, — усмехнулся Адмирон. — Хотя это было бы даже занятно. Демон, у которого сердце оказалось не из гранита.       — Глупость, — хрипло сказал Геральд, стряхивая пепел.       — Тебя выдает тишина. Ты молчишь, а в тебе будто шторм. Я знаю этот взгляд. Сам таким смотрел.   Геральд стиснул зубы. Адмирон, тем временем, уже отходил к двери, бросая на прощание через плечо: — Если ты когда-нибудь захочешь выговориться, то ты знаешь, где меня найти. Только не тяни.  Потом может не быть. Он ушёл, не закрыв дверь, а Геральд снова остался наедине с собой. И впервые за долгие годы он почувствовал, что друг может понять. Даже не зная всей правды. Тишина, оставшаяся после ухода Адмирона, была гуще прежней. Она давила не меньше, чем все мысли, что продолжали клубиться в голове Геральда, как ядовитый дым, который уже проник под кожу. Образ матери прорезал внутреннюю темноту неожиданно.Ярко, живо, почти невыносимо. Её руки. Тёплые. Голос мягкий, как осенняя вуаль. Свет в глазах тот, который исчез, как только появился его отец. Он слишком хорошо помнил тот день, когда всё в нём умерло вместе с ней. Отец… Демон высшей касты. Холодный. Циничный. Он не поднял на мать ни руки, ни крика. Он просто медленно и методично ломал её изнутри. Геральд тогда впервые ощутил настоящее бессилие. Оно въелось в него, как проклятие. С тех пор он обещал себе одно: не быть похожим на него. Не причинять вреда тому, кто слабее. Не приближаться слишком, чтобы не сжечь. И всё же, всё повторяется. Он позволил себе сблизиться. Снова увидел свет в чьих-то глазах. И теперь снова пытается убежать. Он прошёлся по комнате, шаг за шагом возвращая себе контроль. Возвращая себе то равнодушие, которое так тщательно выстраивал вокруг себя годами. Стены снова стали гладкими, непроницаемыми.  Геральд провёл пальцем по тонкой цепочке, которая практически всю жизнь висела на его шее.        — Может быть, — прошептал он, — Всё ещё не поздно. Демон не знал, что именно делать. Не знал, как быть. Но в этот раз… он хотел попробовать не оттолкнуть. Он вышел из комнаты, оставив за спиной клубы табачного дыма и пепел прошлого. Теперь всё зависело от того, найдёт ли преподаватель в себе мужество прийти к ней первым. Геральд шёл по коридору, медленно, как будто каждый шаг отдавался эхом внутри него. Массивные стены древнего крыла школы дышали старой магией, знакомой тишиной, в которой прятались и шептали мысли. Он шёл, как будто его вели не ноги, а нечто более сильное сожаление, потребность или тоска. Он не знал, что скажет. Знал только одно, должен. Должен перестать прятаться. Должен не быть, как его отец. Должен… быть честным хотя бы раз. Но судьба снова решила быть ироничной. Он свернул за угол, и столкнулся с ней. Вики. Она стояла напротив, держа в руках книгу, в ту же секунду заметив его. Ни капли удивления, будто почувствовала, что он идёт. В её глазах вспыхнуло что-то быстрое, опасное: боль, замаскированная под упрёк.       — Ну вот, — она вскинула брови, опираясь плечом на стену рядом. — Это по-мужски. Ждать, пока я снова к тебе приду, да? Тон был острым, но не колким. Геральд остановился в двух шагах, молча. Он не удивился её словам. Они обжигали, но были справедливы. Он видел: она ждала. Всё это время — ждала. А он отстранялся. Он же демон, чёрт подери, а вёл себя как испуганный смертный. Он медленно выдохнул, голос был низким и ровным:       — Нет. Я иду к тебе. Сейчас. Потому что всё остальное… трусость. Её лицо дрогнуло. Но она всё ещё ждала. Слова. Объяснений. Демон взглянул на неё так, будто в первый раз.       — Я… устал от того, что живу, отталкивая. Это легче, да. Привычнее и удобнее. Но ты… — он опустил взгляд на её руки, сжимающие книгу,  — Ты рушишь это удобство, Вики. Ты – солнце. И я всё время жмурился, вместо того чтобы просто позволить тебе быть рядом. Он выдержал паузу. Его голос стал чуть тише.       — И, да… я виноват. За молчание. Не потому что не чувствовал, а потому что боялся. Щемящая боль внутри становилась физической. Он не пытался её глушить. Вина, стыд, отголоски одиночества, всё было честно. Он смотрел ей прямо в глаза, открыто, спокойно, и в то же время — обнажённо до боли.       — Прости. Только одно слово. Но в нём было всё: вина, любовь, желание быть и не бояться. Вики прищурилась. Её гордость всё ещё сопротивлялась, но взгляд уже не был колким. Непризнанная смотрела на него, очень долго. Геральд хотел что-то сказать, но она подняла ладонь, останавливая:       — Не надо. Я правда думала, что хоть раз ты сделаешь шаг сам. Но ты ждал. Как всегда. Мужчина сделал шаг вперёд, тихо, спокойно:       — Я иду к тебе. Сейчас. Потому что…       — Трусость, — закончила девушка за него, с ледяной усмешкой. — Да, ты это уже говорил. Говорил, но не делал. Ты только говоришь… Он не ответил. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах темнело от боли.       — Хочешь знать, почему я больше не могу? — её голос дрогнул. — Потому что это всё, снова по твоим правилам. Холод, тишина, недосказанность. А когда я больше не выдерживаю, то ты вдруг решаешь появиться. Она шагнула мимо него, сердце билось тяжело, но шаг был уверенный.       — Мне не нужно твоё «прости». Мне нужно было, чтобы ты был. Когда было плохо. Когда ты отводил взгляд. Когда ты смотрел, как я тону, и ничего не делал. Геральд стоял посреди тёмного коридора, погружённый в тишину, такую же ледяную, как и пустота внутри него. Каменные стены будто сдвинулись ближе, отрезая воздух. Его пальцы дрогнули, словно хотели потянуться вперёд, за её силуэтом, что удалялся всё дальше по коридору. Но он не пошёл. Не сделал ни шага. Не смог. Тонкий, тихий звук её шагов эхом отражался от стен, становясь всё слабее. С каждым её шагом что-то внутри него крошилось, ломалось безвозвратно. Он смотрел, как её фигура тает в полумраке, как исчезает — уходит от него навсегда, возможно. И ничего не мог изменить. Он не знал, что сказать. Не знал, как сделать правильно. А теперь слишком поздно. Геральд сжал зубы до боли, так, что скулы свело судорогой. В груди расползалась тупая боль — тяжёлая, вязкая, как свинец. Не гнев, не злость. Это было горе. Тихое, сдержанное, как у тех, кто давно разучился кричать. Кто уже не плачет, потому что когда-то выгорел до самого пепла. Она не оборачивалась. А он стоял. Оцепенев. Веки опустились, чтобы не видеть, как исчезает её свет. Он никогда не умел быть ближе. Не умел держать то, что было живым, хрупким, настоящим. И вот она уходила, как когда-то мама. Только тогда он был ребёнком. А сейчас мужчиной, которому боль всё ещё знакома. Слишком хорошо знакома. Он разжал ладони и почувствовал, как ногти впились в кожу. А потом просто прошептал в пустоту:       — Прости… Но коридор молчал. Как и она.

***

Вики шла прочь, быстрыми шагами, будто чем дальше, тем легче станет. Но легче не становилось. Грудь сдавило так сильно, что она боялась, ещё один вдох, и крик вырвется наружу. Тот самый, болезненный, животный, как у тех, кто теряет что-то единственно важное. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, это единственное, что держало её от того, чтобы развернуться и броситься назад. Прижаться к нему, обвить руками шею, как будто это единственный якорь во всей её разбитой, колкой жизни. Закрыть глаза в его объятиях, забиться в его грудь, забраться в него с головой, чтобы не видеть этого мира, в котором они не вместе. Он был воздухом. Когда он рядом , то становилось легче дышать. Когда он говорил, то всё замедлялось, будто боль в голове, в душе, в теле растворялась на время. Он был холодом и огнём. Молчанием и смыслом. А сейчас он — тишина за спиной. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Она не чувствовала ног. Ноги несли её вперёд, а душа оставалась там, у него.       — Чёрт… — прошептала она почти беззвучно. Слёзы застилали глаза, но она не позволила ни одной упасть.       «Если я сейчас оглянусь — всё будет кончено», — мелькнуло в голове. И она не обернулась.       Вики прошла поворот, исчезая из его поля зрения, и в тот самый момент её сердце сжалось так, будто кто-то вырвал его из груди.       Внутри было так пусто, словно она потеряла что-то больше, чем любовь. Больше, чем близость. Она теряла его — как смысл. Как веру. И в этой тишине, где всё внутри плакало, она сказала себе последнее:       — Только не возвращайся, если он не придёт сам. Но внутри до хрипоты молилась, чтобы он всё-таки пришёл. Ночь окутала двор мягкой прохладой, будто старалась унять разорванную душу Вики. Она шла прямо, ступая по прохладной земле, словно ища опору не в себе, а в мире под ногами. Веки тяжело опустились. Всё внутри смешалось — боль, тоска, обида, гнев, надежда, любовь, сожаление. Эмоции сменяли друг друга, как волны, и каждая сильнее предыдущей. Она встала на месте, глядя в темноту. Туда, где ничего не было, кроме её мыслей. Туда, где, казалось, мир обрывается, а вместе с ним всё, что она не сказала и не сделала. Дыхание сбилось. Её трясло, но она стояла. Сначала появилось тепло. Сначала лёгкое, а потом обжигающее. Вокруг неё вспыхнул огонь — он извивался спиралью, не обжигая, а будто сливаясь с кожей. За ним пришла вода — холодная и мягкая, гладко скользящая по телу, укрывая, будто защитой. Затем налетел ветер, он трепал волосы, поднимал платье, кружил вокруг, будто вырывая из неё всё лишнее. Земля дрогнула под ногами, тяжело, глухо, уверенно, как голос предка, который всегда был рядом, просто ждал. А потом нечто большее. Внутри вспыхнул свет. Он был странного цвета — фиолетовый, глубокий, как бездна, и яркий, как звезда. Он пробежал по рукам, по венам, по глазам. Всё вокруг окрасилось в этот цвет. Огонь, вода, воздух и земля — всё слилось в единое. Магия сомкнулась, создавая волну. Мощную, неостановимую, почти беззвучную, но слышимую сердцем. Эта волна прошла по школе, лесу, за пределы. Её почувствовали те, кто связан с магией. Она была не гневом, не угрозой. Она была рождением. Вики стояла в центре, застывшая, но сильная, живая. В это время в одном из коридоров школы стоял Геральд. Его плечи чуть дёрнулись. Он резко поднял голову. Пальцы, опиравшиеся на перила, побелели от напряжения. Он знал. Он почувствовал. Это была она. Её сила. Он ничего не сказал, но в глазах его вспыхнуло сразу всё. Восхищение. Тревога. Страх. И странная, щемящая нежность. Он знал, что всё изменилось. Что она изменилась. И что теперь… её уже нельзя будет не замечать.