Pitfall

Говорить о том, что ему идет всё, - бессмысленно. Идет. Всё. От бесформенного серого ватника с оборванным хлястиком на спине до роскошного серебристого меха на голое тело. Он не просто фотогеничен. Тягуче плавными движениями усталого божества разматывает тончайший пестрый шарф, расстегивает пуговицы легкого пальто, дежурно улыбается Танечке, третий раз под надуманным предлогом заглядывающей в кабинет. Девочка от этой бьющей по глазам красоты совершенно шалеет. Таких парней она могла видеть только в рекламных видео и даже не Рунета. Может, ее изумляет сам факт его материальной реальности. Может быть, и в этом Серебряников почти уверен, через полчаса Танечка выдумает четвертый благовидный предлог: скоропостижную смерть, прямо на полу в палате, здорового, словно бык, Уварова, локальное землетрясение во флигеле или внезапный обширный инфаркт у Андрея. И все лишь для того, чтобы еще раз увидеть, как он поворачивает голову на едва слышный скрип двери и заглядывает ей в глаза своей пронзительной мартовской Невой. Танечка – девочка земная и практичная. Юля Алферова за минусом пятнадцати лет. Но есть явления, который одинаково действуют на всех: и на витающих в облаках мечтательниц, и на крепко стоящих на земле реалисток. Щеки у Танечки удушливо алеют. Пульс подскакивает. Дыхание учащается. Алентов – потрясающее произведение искусства на пересечении стилей: белые волосы, каллиграфически отчерченные линии черных бровей, и ничего пограничного, андрогинного – темная щетина, резкая острота скул, сатанинская мужская красота. Жертвенным мальчиком-кросдрессером с трогательным серебряным крестиком на тоненьких детских ключицах его никак не назовешь. Последнее видео последовательно показывает черно-белую римскую улицу, кованые цветочные узоры на перилах лестницы, белые океаны порочных предрассветных простыней. Алентов в одних татуировках (столько, сплетающихся, ветвящихся, по спине, рукам, голеням, Сергей Дмитриевич не ожидает) валяет в простынях точеную итальянку, еще чуть-чуть – и мягкая эротика перейдет в откровенное порно. То, что образ рассчитан на европейских мужчин – факт. Это скрытая игра на их страстном подсознательном желании быть точно таким же татуированным по всем лодыжкам бунтарем. То, что европейские женщины, не подозревая, причащаются его дикой славянской красотой, - не имеет значения. Но Алентов одинаково действует на всех исключительно практичных в других ситуациях девочек. В них, земных и предприимчивых, запускается одна и та же программа желаний: зацеловывать, страдать по нему навзрыд, исполнять любой каприз. Обращаться с ним, диким и наглым, словно он тот самый виктимный мальчик. Танечка зачарована. И над ее блестящими от восторга глазами можно было бы мягко, по-отечески пошутить, если бы самому не было так… больно? А боль – глухая, ноющая, - боль перелома под гипсом, всего четверть часа назад – оглушительная, громовым раскатом по всему телу, до «не-вынести». Всего четверть часа назад Танечка открывает двери, сияет странной улыбкой, певуче сообщает «Сергей Дмитриевич, тут к вам…», Костя из желтоватых стен коридора неуверенно заглядывает в глаза. Серый свет московского осеннего дня сочится мутной влагой из-за полос жалюзи, но память жестоким шулером вытаскивает из рукава совсем другой, выжигающий кадр: сиреневые блики бара, соприкосновение губ, абрис скулы, тень у опущенного века и то, как Миша весь становится серединкой своего языка, как блядски он жаждет этого поцелуя. Невыносимая легкость бытия? Так это называется? Спустя месяц в кабинете на втором этаже Серебряников обрывает прозрачную ленточку с новой пачки сигарет. Машинально. Покалывающими пальцами. Прикусывает зубами белый фильтр. По привычке закрывает свечку пламени от зажигалки. Смотрит на бесцветное небо, на пушистые кроны деревьев в парке, потому что в первое мгновение просто не может посмотреть Алентову в глаза. Облака за тонкими полосами неплотно сдвинутых жалюзи стандартные, московские: нарисованные в высоте над изломанной линией многоэтажных зданий крылья-клочья сизого неподвижного тумана, что-то, словно переплывшее из кадров невнятно-готического сериала полуужасов, который Сергей Дмитриевич до трех утра старательно пытается смотреть. С нулевым успехом, если честно. Мысли, как цирковые лошади под ударами дрессирующего хлыста, не покидают отчерченного для них круга. Серебряникову нужно сняться, но в этих пустых хоромах на проспекте Мира сняться ему нечем. В четвертом часу утра он бодро сыплет шелестящие зерна в кофеварку, в коконе ночной тишины слушает, как «Борк» визгливо жужжит, вдруг без сил соскальзывает на пол кухни, - катарсис не наступает - это безысходная, неизмеримая тоска. Ее никому не объяснишь. Ее как осиное гнездо – не ворошить лучше. Чем Костя может здесь помочь? Только хуже сделает. Разворошит ос. Его приезд без предупреждения не дает времени сгруппироваться, встреча – ступенька обратно, в то, уже утраченное счастье, с потерей которого Сергей Дмитриевич пытается смириться. Юля по-своему права: самое разумное решение – бросить всё и улететь из Москвы. Заполнить новыми впечатлениями и солнечным светом разверстую рану, выстроить новый карточный домик, пусть он будет, пусть будет хоть что-нибудь, хоть кто-нибудь, а не эта собачья тоска. Но сейчас нужно улыбаться, жать твердую руку, с хорошей миной при плохой игре задавать нелепые вопросы, упрямо не замечая того, что тянется за Алентовым, словно шлейф мантии за императорской особой, упорно избегая опасных скользких тем и тиражируя ложь, что всё прекрасно, - прекрасную самоубийственную ложь. - Ты как меня нашел? – Серебряников улыбается, жмет руку, обнимает: пахнет Алентов знакомым «Дель Маром», - пытки начинаются сразу же и сразу же ломают позвоночник, чувствует себя Сергей Дмитриевич особенно погано, потому что от ненастоящей улыбки мгновенно сводит скулы, одна потребность довлеет над отфильтрованным пейзажем, как гипертрофированный портрет Сталина из фильма Сколимовски: немедленно затянуться табачным дымом до гула в ушах. - Злые языки рассказали, - Костя сканирует кабинет, каллиграфические брови сдвигаются к переносице, Алентов хмурится, вглядывается в лицо, к особенно поганому добавляется ощущение: он чувствует себя в чем-то виноватым, поэтому и приехал, хотя, какая здесь вина? – Позвонить думал, как прилетел, но так лучше, Сереж. Это домашнее, близкое «Сереж» раскаленным осколком ввинчивается под ребра, от него нельзя защититься, оно слишком серьезное, не позволит сбежать в свою башню молчания и запереться там с голодными собаками. В некотором внутреннем благородстве мальчишке, на каждом углу с язвительным самоуничтожением объявляющим то, что он беспринципный сын запойной питерской алкоголички, не откажешь. Но не грош ему цена. Обманываться в людях приятней в хорошую сторону, внезапно узнавать, что тот, кого ты считал последним дерьмом, - человек с большой буквы, и это звучит гордо, хотя, здесь Серебряников с первого взгляда не обманывается. Все показное в Алентове – защитная маска, под которой он прячет слишком многое. То, что отлично понял суть этих отношений, например. То, что не мог закончить все отстраненным голосом в металлической коробке телефона, - тоже. От этого становится теплее, у монохромного дня проступают краски: тусклый голубоватый блик на столешнице, золотое свечение полированных ручек на шкафах, яркая пестрота легкого шелкового шарфа. И от улыбки перестают болезненно ныть скулы. - Конечно, лучше. – Серебряников смеется, быть может, впервые за два месяца абсолютно искренне, без отчаянного скрежета зубов. Затягивается сигаретой, тушит ее в пепельнице, находит вешалку для пальто, придвигает кресло, создает какой-никакой уют. От всё подмечающего взгляда Кости не скроешь, что жизнь у него теперь по-монашески аскетическая и полностью состоит из этих четырех стен, обходов и операционной. Но подробности - не обязательны. Главное сейчас предотвратить назревающий разговор, потому что всяким благородным детям нафантазированная вина «за того парня» не дает покоя, и они имеют свойство извиняться «за того парня» в самый неподходящий момент. А момент – не подходящий. – Садись-ка, и, пока я завариваю тебе чай, рассказывай: как сам, как съемки и что вообще в мире делается? Костя не садится. Кривит губы, не поддается на тщетно маскирующее руины разбомбленного Дрездена гостеприимство, поднимает глаза, они прозрачные, того неуловимого цвета, который никогда не передаст ни одно цифровое устройство, и в голосе, хрипловато-злом, - это блядское извинение за не свою вину: - Прости, он - страшный долбоеб. Я не знаю, я убить его хотел, серьезно. Кроны деревьев в парке над гравиевыми дорожками – розовато-серые, листья опали, ветви издали словно легкий пух, через заасфальтированный дворик идет Оля, полосатый кроха-котенок припускает за ней вслед скачками, но останавливается на полпути, дальше – зубчатый строй высотных зданий с красными сигнальными огнями, вечером в парке неожиданно полная, симфоническая тишина, та, что бывает после вдруг оборванной струны, влажный холод льнет к коже, дышится диким туманным осенним вином. Господи, он не может так больше. Пар поднимается над чайником, не до традиций пекинских императоров - явно, и голос не свой, чужой, неестественно спокойный: - Ну, убивать никого не нужно. Мы взрослые люди, как-нибудь сами разберемся. Предсказуемый разговор двух глухонемых. Потому, что нельзя извиняться не за свою вину. Да и какая вина в самом деле? Никто в этой ситуации ни в чем не виноват. Но Костик с фактом категорически не согласен. Аромат «Дель Мара» становится слышнее. Руки у Алентова – узкие, созданные для перстней с родовыми проклятиями и обручальных колец. Костик вторгается в зону комфорта, отставляет коробку с сортами чая, белые прядки над ушами немного вьются, под глазами так, вблизи, отчетливо видны синеватые круги: - Вы такие взрослые, что, чувствую, от одного твоего вида я на неделю забухаю. – Он сердится и не считает нужным это скрывать, - Мишка - долбоеб, не понимает, в чем его счастье. Хочется оборвать его, просто закрыть тему, ни гнева, ни ревности, ничего, пустота, немая и ждущая, в ушах гудит проспект, и усталость действительно неподъемная. Серебряников смотрит на парк: - Счастье – это категория неуловимого, Костя. Он был моим неуловимым, но что было, то прошло, а его неуловимое я тоже видел. Павлом Миклавчичем зовут. Не в свое дело лезть не хочу. – И это не попытка как-то защитить себя, это то, что выговаривается сквозь зубы, но Сергей Дмитриевич улыбается, несмотря на то, что снова мучительно сводит скулы: - Выпить мы с тобой выпьем, и никак не позже, чем сегодня вечером, так что приглашаю, просто не нужно об этом больше, очень тебя прошу.