Pitfall

Небо над сигнальными огнями московских пагод медленно темнеет, наливается мглистой синевой, от пруда в глубине парка тянет ледяной сыростью, - после ухода Кости Серебряников распахивает окно, боком садится на широкий подоконник, дышит тяжелыми горькими ароматами древесных смол и палой листвы. Может, это вполне естественно: со временем возненавидеть то, что ты потерял? И всех свидетелей твоего поражения — тоже? Почему тогда никакой ненависти он не чувствует? Не вычеркивает Алентова сразу и навсегда, а сам предлагает встретиться? Может, это все-таки попытка остановить внутреннее кровотечение, предупредить Костю, чтобы к прошлому не возвращался и его не возвращал, не подбрасывал уголька в печи едва начавшего остывать ада, оставил преисподнюю в покое? Но покой… Да вот он, куда еще смертельнее? Проваливаться перед рассветами в хрипящий полусон. Отчетливо ощущать тяжесть головы на своем плече, твердость лопатки под ладонью, остроту коленки. Шалея от радости, что кошмар про расставание им только приснился, прижимать к себе, целовать в уголок рта или закрытые глаза. Сонного, плюшевого, перекладывать удобнее, спускаться губами по биению пульса на шее вниз, к ключицам. Теряя разум от желания, снова чувствовать вкус его кожи на языке и — просыпаться в одиночестве, под шумное хлопанье птичьих крыльев за окном, на кушетке. Стискивая зубы в немом вое, отворачиваться от мерклого свечения розового фонаря. Желать себе не просыпаться. Страстно желать себе никогда не просыпаться. В приступе аутизма раз за разом обводить указательным пальцем пластиковую крышку розетки над кушеткой. Не видя ни одного слова, читать феминистский роман: «Медея, чтобы отомстить Ясону, убивает своих детей»**. «Что ты сделал со мной, Миша? Что ты со мной сделал?» Дверь в кабинет приоткрывается. Танечка все-таки находит благовидный предлог — штабель документов на подпись демонстративно прижат к бейджику на халате. По двум корпусам она их собирала, что ли, такую кипу? Еще час назад прямая, челка лихо накручена на лоб, шпиленции колют паркет, оно и правильно, в своих обычных балетках Танечка не доставала Косте даже до плеча. Решимость практичных девочек написана на лице: это пусть европейские тетки и московские ма-а-альчики тихо страдают в сторонке «такой красавец не для меня», а мы — действуем! Но в кабинете лишь сырое дыхание осени, пустая фарфоровая чашка на столе и Сергей Дмитриевич, печалящийся на подоконнике. Острое разочарование во взгляде сменяется не менее острой тревогой. Практичная девочка переключается в режим не смеющего рассказать суровому папеньке о своей огромной к нему любви пятилетнего ребенка. Ничего не говорит. Не заикается даже. Боится. Три недели Серебряников не уезжает из клиники в ее присутствии, бреется здесь же в кабинете, за ширмой. Или не бреется вовсе. Три недели курит, как проклятый, вместо завтрака, обеда и ужина — эстафета сигарет, старый свитер висит, как на вешалке, о скулы теперь можно обрезаться. Четыре дня по клинике катится скандал. Оперировать Каминскую должен Сергей Дмитриевич. На Очень Большой Консилиум Сергей Дмитриевич приходит только для того, чтобы процедить сквозь зубы — либо он, либо Мюнхен, либо хрен им, а не операция, а сам тем же днем стоит у анестезиологов, привалившись к стене всей спиной, глаза полузакрыты, лицо отсутствующее, только стена его и держит. Упертый. Упертый, как… Танечка не знает, как что. Как что-то страшное. Перед Борисовым «что-то страшное» вырубает себя чем-то еще более страшным на полтора дня, но это единственная по плану - пятнадцатичасовая операция. По факту выходит одиннадцати. Лен Владимировна под финал засыпает стоя, как лошадь в борозде. Серебряников себе такое позволить не может. Никто, кроме него, не решился бы. С Каминской – тем более. Он всех убедил. Но было это месяц назад. А теперь взгляд на осенний парк, как у брошенного хозяином, тоскующего пса в сетчатой клетке питомника. Танечка складывает бумаги на стол. Безмолвно. Выходит, осторожно прикрывая за собой дверь. Словно Серебряников — температурящий папа и нельзя его беспокоить ни вопросами, ни резкими звуками. Она слишком ему предана. Жизнь складывает на этот уебищный алтарь, гордится, как советская пионерка Родиной, тем, что Сергей Дмитриевич — звезда большой светимости, на всю европию признанный кардиохирург. Ставший признанным только потому, что один мальчик от него сбежал, а другой вот теперь — не захотел. Признанный зубами тащит очередную сигарету из мятой пачки, глядя на темнеющее небо, выкуривает половину за одну затяжку. Понимает, что Танечка боится повторения эксцесса. Боится того момента, когда он снова упадет. Все, кроме нее, тогда знали, из-за чего. Юля, Давид, уехавший теперь Олег Андреевич. Влюбился Серебряников хуже сопливого мальчика, хуже кошки. Крыло так, что ладони целовал. Женя его, как огня, боялся: Сергею Дмитриевичу у Алферовой в кабинете сесть рядом и обнять было как два пальца об асфальт. Забывал, что нельзя. Не осознавал, скорее. Танечка пришла под финал драмы. Когда на дедовской барской даче ежеутренние выяснения отношений уже начались. Они же зачинали «ругань и брань» с вечера. Женя тогда хотел крупно поссориться, чтобы виноватым себя не чувствовать. Стандартная практика. Но это невозможно — поссориться с любящим даже мелко. Он от ссоры уйдет, он простит. Жене нужен был другой способ. Танечка понятия не имела, а вот Юля — да. И то, что оперативная разведка теперь помчалась отчитываться перед Центром, – без сомнения. Совершенно секретно, шепотом, вжимая телефон в ухо и для верности прикрывая экран еще и ладонью: «Приезжал» - «Кто?» - «Оооо». И как не надоедают им эти крестовые походы во спасение? Практичные женщины. Стоит только один раз показать им свою слабину, и ты уже не волевой, самостоятельный мужик, не полководец, не защитник и не император. Ты маленький капризничающий мальчик, которым нужно командовать и которому спуску давать нельзя. «Сережа, шапку надень!» - «Ну, мааам!» - «Кому сказала!». Жаль, что с матерью у него не было так никогда. Смущенный, неловко целующий ее в щеку Женя, и – «что-нибудь более подходящее моменту, пожалуйста». Ему же мучительно хотелось семьи. Несколько фотографий, в рамках на полке, через ссылки в инстаграме и фейсбуке Миши, страстное желание стать им родным, бедовая нежность к незнакомым людям, для которых Павлик Миклавчич — как так и почему, блядь?! - второй сын? Не ненависть. Не зависть. Не отчаяние. Нет, не они? В кончиках пальцев — томительная слабость, дым сигареты сушит рот, вокруг стылая осенняя пустота. Это Костя нарушает хрупкое, подмерзшее равновесие, все же подбрасывает угля в адские печи, широкой лопатой кочегара. Преисподняя начинает разогреваться медленно, неторопливо. Разгорается. Потому, что Сергей Дмитриевич не пытается остановить кровотечение. Ему хочется, чтобы хлестало. Хочется говорить с Алентовым о Мише. Он месяц не прекращает говорить о Мише с самим собой. Единственная тема, которая вообще существует. Нет никакой другой. И нет сил спорить с требующим внимания Уваровым, нет сил возражать подкаблучнику Андрюше, нет сил убеждать Давида. К сумеркам все они дружно решают свести Серебряникова с ума. Старый государственный самодур, считающий, что Сергей Дмитриевич родился только ради него, скандалит. Всю ночь искавший дочь по чужим квартирам, но завербованный Алферовой Андрей, заламывая руки и страдая, словно героиня греческой трагедии, расписывает перед Серебряниковым опыт и достоинства Маркова. Хреновый опыт. И хреновые достоинства. Давид барабанит пальцами по столу, отстукивает «танец с саблями», то и дело беспокойно трет ладонью подбородок. Давиду и хочется, и колется. Он отлично знает, что операции такой сложности сейчас делают только у Паскаля, велика вероятность, что Каминская умрет у них на операционном столе. Велика вероятность, что Сергей Дмитриевич смог бы, но вероятность того, что он выключится, еще величавее. Умножил себя на ноль. Не позволь ему сейчас, Каминскую они не потеряют, перенаправят, а Серебряников будет делать такие операции, только уже не в Москве. Паскаль прилетает ради него два года подряд. Легко переходит с французского на немецкий, с немецкого на русский, настойчиво зовет в гости – жена Марион, изящный двадцатилетний Шарль, для того, чтобы переманить Сергея Дмитриевича в Мюнхен, родного сына не жалко, ничего не жалко, все средства хороши, и Давида это доводит до белого каления. Нани – крестница, шумный дом и большая семья готовы забрать под крыло в любой момент, но д’Артаньян не оставляет их в покое. Никого-то он не оставляет. Всякий раз при личной встрече Паскаль и Давид ведут себя, словно персидские князья у золоченного трона падишаха: язвительные, ревнивые, несносные дети. Сколько между ними сарказма, замаскированных оскорблений, буйных истерик и джигитских выхватываний кинжалов. Они как два порывистых юноши, которым нравится одна и та же своенравная красавица, но у Давида с нею штампы в паспорте, а Паскаль на четырех языках убеждает, что пора бы развестись. В начале лета он с досадой морщит лоб, под интернациональный говор ресторана с укором смотрит Серебряникову в лицо, пробует молодое вино и, качая головой, заводит старую шарманку: «Прости меня за такие слова, но это дикая, безумная страна. Она погубит тебя, Сергей, она уже тебя губит. Я понимаю твой патриотизм. Я сам патриот. Но твоя страна…» - Паскаль задумывается, подбирая точные слова, - «она как дурная женщина… как дурной мужчина», - поправляется, отслеживая взгляд: Серебряников все время цепляется глазами за одного и того же парня в баре. На парне светлые джинсы и коротенький синий пиджачок поверх обыкновенной хлопковой футболки. Некое соответствие принятому в ресторане дресс-коду? Скорее, тонкая насмешка над всеми дресс-кодами вместе взятыми. Но иронизировать над правилами, незнакомцу, кажется, просто нравится: то ли вопреки аккуратной стрижке, то ли как ее отличительная, бунтующая деталь – на макушке топорщится озорующий хохолок. Парень не ведется на флирт откровенно пристающих к нему шведок, в баре его интересует только ромовый коктейль. В отличие от черно-бронзовых Кирстен и Карин скулы едва покрыты ровным, золотистым загаром, значит, приехал не так давно. Парень – тоже – русский. Чувствует, что Серебряников на него смотрит. Поворачивает голову. Забавно поводит на шведок острыми бровями, закатывает зрачки. Сергей Дмитриевич беззвучно смеется, глазами показывает ему на бутылку молодого вина в центре стола и на стул рядом с собой. Незнакомец отрицательно качает головой, поднимает коктейль, словно говоря, что не хочет понижать. Паскаль видит этот обмен взглядами, безмолвный диалог, магические пассы. Чувствует еще большую досаду. Серебряников моложе на пятнадцать лет, вне секса себя еще не мыслит, романит этого русского, не до работы ему. Всё, остро интересующее его сейчас: с кем он ляжет сегодня в постель и чем они там будут заниматься. Паскаль не сомневается: «партнеров» Сергей Дмитриевич находит себе легко, в начале лета в нем бездна обаяния, эта готовность и властвовать, и повиноваться, мальчишеская легкость относительно экспериментов, мужская серьезность относительно возможности постоянства, спокойная мудрость, присущая многим врачам. Серебряников снова глазами показывает русскому на стул рядом, еще раз приглашая за столик. Но незнакомец опять отрицательно качает головой, отбивается от шведок, неспешно допивая свой ромовый коктейль. Сергей Дмитриевич провожает его глазами. Без сожаления. С улыбкой возвращается к молодому вину, доливает в бокалы, кажется, что прослушал, но нет, отвечает: «Если женщина любима, Паскаль, не важно, дурная она или нет. Важно только то, что она есть и ты ее любишь». Так, наверное, это выглядит со стороны: четыре блаженных недели в чужой стране, в сокровищнице искусства древних цивилизаций. Средиземное море по утрам. Достопримечательности — днем. Ночные поездки по гей-барам. Белокурые скандинавы. Точеные фавны итальянцы. От торопливого отсоса под тысячелетней аркой до необыкновенных практик. Русское поле экспериментов. Случайная встреча с соотечественником. Обременительный секс, потому что необременительно к этому времени он уже успел натрахаться. Теперь ему хочется романтики со своим русским. На испорченный эффектными женщинами вкус Паскаля незнакомец для Серебряникова неподходящ, не мальчик, но что-то в нем есть. Стремительная стройность. Выразительные глаза. Шведки пристают мгновенно, откровенно, явно склоняя на «втроем». Паскалю русский не нравится, потому что рядом с ним Сергей Дмитриевич будет думать о сексе, а не о работе в Мюнхене. Натрахаться хочет. Россия — дикая страна. Она его погубит. Губит уже. Так это выглядит для досадующего Паскаля. Но все не так. Все. Серебряников с каждым часом только сильнее влипает в невидимую паутину. Это не банальное желание секса «здесь и сейчас». Через два дня после того разговора с Паскалем он просыпается на рассвете, слушает приглушенные голоса на террасе отеля, внизу, под открытыми окнами, чувствует, каким тяжелым вдруг стало собственное тело и то, как на мягких лапах идут к нему — терзать — знакомые с Жени хищники: нервозное волнение, отчаянная неуверенность и бешеная жажда обладать. За четыре дня до разговора с Паскалем, на вопрос: «Не из Москвы случайно?» русский поднимает голову от длинной тонкой плашки телефона на белом столике террасы, улыбается, у него на щеках под скулами очаровательные ямочки, у него необыкновенно красивые глаза — серые, с четкой темной каймой вокруг радужки — обратное солнечное затмение, он смеется: - О дивная столица, о свет кремлевских звезд! - налегает на столик локтем, протягивает руку, весело, приятельски: - Михаил.