Pitfall

Михаил… Он становится «Мишей» через полчаса. Шесть дней они вместе ездят по достопримечательностям, развлечениям и барам. Через шесть дней Серебряников хочет его так, что сводит живот. Начинает строго отмерять себе выпивку, не больше бокала белого вина за раз, чтобы не занесло. Сильно заносит и на трезвую голову — слишком долго удерживать руку, слишком близко садиться в такси, постоянно касаться — в шутку, в дурашливом панибратстве. На пьяную голову он не сумеет себя остановить. Напугает. Потеряет доверие. Синдром Жени. Женя кончает далеко не в их первый раз. И далеко не во второй. Потрясен. Шокирован. Но Серебряников не оставляет ему выбора. Всеми своими «послушай, я тебя люблю» в угол загоняет. Женя сдается, потому что выхода не видит. Удовольствие от такого секса становится для него откровением. С Мишей ничего нельзя понять. На клеящих его по барам искателей приключений всех полов, национальностей и мастей он не обращает внимания. Архитектура второго века до рождества Христова занимает его больше, чем шведская семья с Кирстен и Карин. Мозаики и фрески — сильнее, чем поиск партнера на грядущую ночь. Шесть дней они с Серебряниковым говорят о чем угодно, кроме секса. Камера сладких, но оттого не менее садистских пыток. В полюбившемся еще с прошлого приезда ресторанчике на площади Миша с нелегкой нерешительностью во взгляде смотрит на блюдо, щедро приправленное индийскими специями. Сидеть нужно на полу, есть — руками. Других вариантов не предусмотрено. Миша в растерянности. Он голоднее голодного, за день пройдено столько, что икры у Сергея Дмитриевича приятно зудят от усталости, и есть хочется так, что в желудке сосет. Но Миша в ступоре. Вилок нет, салфеток нет, соус течет по пальцам и капает. Невозможная ситуация. Невозможная для мальчишки, который одежду, снятую на пляже, складывает без единой морщинки, как на продажу в ателье. Миша продолжает рассказывать про Кастеллуччи, взгляд упирается в блюдо, между бровей тонкая морщинка хмурости, в уголках губ твердая решимость дотерпеть до отеля и поужинать там. «Очень вкусно», - Серебряников дразнит, отправляя новую порцию в рот, аромат специй такой, что только усиливает аппетит. «Не хочу острого», - Миша морщит нос, но от пряного, соблазнительного запаха сглатывает слюну, упрямится просто, не позволяет себе есть руками. Желание внезапное, не остановить, Сергей Дмитриевич цепляет из блюда аккуратно, тянется через низкий стол: «Попробуй, не пожалеешь, правда, очень вкусно». Миша смотрит недоверчиво, но он слишком голоден и, возможно, вся ситуация кажется ему забавной. По крайней мере, уголки рта трогает озорная улыбка. Миша наклоняется вперед и в следующий миг обхватывает пальцы губами. Серебряников слишком поздно понимает, что этого не следовало делать. Ни в коем случае не следовало делать. Что полоснет так сильно, не ожидает сам. По всему телу за секунду проходит жаркая бредовая волна. Электрический разряд. Волоски на руках поднимаются дыбом. Мышцы живота сжимаются. Raggiungere l'apice. Petit mort. Встает у него так, что в ушах — взлетает самолет. Судорога. Шок. «Миш?» - голос хрипит. «Правда, вкусно», - Миша кивает смеется, жует с видимым удовольствием, - «но, блин, почему нельзя вилку дать?» «Это пальцами едят, самый смак», - голос хрипит, в висках пульсирует, внутри все обрывается, внутри мечется в клетке дикий зверь. - «Миш, послушай...», - сейчас занесет, вот сейчас, не удержаться, но чертово тело откликается так, что не изжить, не сняться, в нем протяжный стон, - «ты не хочешь...». Миша решается, осторожно зачерпывает щепоткой себе куски, наименее присыпанные приправой, с деловитой жадностью отправляет в рот, смеется: «Конечно, хочу, это пища богов, кроме шуток». На щеках ямочки, Миша аккуратно облизывает пальцы, Сергей Дмитриевич еще чувствует его губы на своих — накрывает так, что терпеть нет никаких сил, сердце от страха и желания бьется прямо в горле: «Миш, ты не хочешь втроем?» Занесло, да. Завыть от ужаса хочется. Зачем спросил? Что спросил? Мучение. Мучение. Сторожить его взгляд. Ловить первую реакцию. Куда повернет. Как воспримет. Серебряников чувствует, как пересыхает рот, каменеет спина, сводит лодыжки. Напряжение в паузе такое, что не получается вдохнуть. Только смотреть на него. Смотреть. Болезненно ожидая приговора. «В смысле, секса?» - Миша реагирует так спокойно, что наконец-то сделанный вдох Сергея Дмитриевича опьяняет. Радость в самых кончиках пальцев, проклятая спешка, но такое с ним всегда, если страшно — загнанным зверем бросаться на ружья, даже когда уже начали стрелять: «Да. Да. Или вчетвером, если хочешь. У палаццо можно найти девушек. Итальянок. У меня хороший итальянский. Я договорюсь. Какие тебе нравятся? Брюнетки? Шатенки? Может, тебе нравятся светлые? Знаешь, такие, у которых веснушки, поцелуи солнца, по-моему, очень красиво» Господи, что он несет? С ума сходит. Сошел. Миша ест, облизывая пальцы, в голосе никакого смущения, никакого поддразнивания, даже иронии нет, взгляд блуждает по огромному блюду в поисках кусков, особенно пришедшихся по нраву, алый свет от бумажных фонариков лежит на лице, в таком приглушенном мерцании Миша выглядит мальчишкой: «Я так понимаю, что девушки там вообще будут ни при делах» - не спрашивает. «Будут», - Серебряников все равно отвечает, честно, смеется, легче не становится, но, по крайней мере, можно дышать. Отстраненный голос не передает, как внутри все сжимается, как трудно задать этот вопрос, был бы сопливым мальчиком, заикался бы сейчас от волнения: - «Ты хочешь?» Со мной, до конца, я сделаю все, что пожелаешь, я не могу думать ни о чем другом, ты нужен мне, нужен, нужен. Скажи «да», скажи «сейчас», скажи это, Миша, пожалуйста. «Не знаю» - он пожимает плечами, облизывает пальцы, - «можно, наверное, как-нибудь». Не знаю. Можно. Наверное. Спокойный, невозмутимый, сукин сын. Ты сукин сын, Миша. Ты права не имел дарить это счастье, зная, что отберешь. Всё у тебя «можно, наверное, как-нибудь». А ты, Сергей Дмитриевич, о, какой же ты дурак. Как тебя накрыло-то. Эйфорией. Как ты на это блядское «как-нибудь» послушно кивнул, понимая уже, что не хочешь неопределенного «как-нибудь», а хочешь минимум сейчас, максимум сегодня ночью и никакого «нет» слушать не станешь. Женя тоже говорил «нет», постоянно, бесконечно, ты хотя бы раз послушал? Женя всеми своими «нет» предупреждал, «не надо, не надо меня так сильно любить, Сережа, куда ты себя ведешь, Сусанин, самому же тебе потом и будет пиздец». А ты все равно через два года нашел его, приехал, спасибо, хоть не умолял, Денис Евгеньевич, знатный годовалый красавец, весь в папу, остановил. Посмотрел Жениными глазами. Заулыбался. Вот ты и ушел. Даже курить не начал. Снова. А здесь, с этим блядским «как-нибудь» уже на вечерней площади по-хозяйски за руку удержал, переплел пальцы, большим стал гладить ладонь, отнюдь не робко ласкаясь, наоборот, млея от радости, от счастья, вовсю объявляя «мое, мое, мой цветочек аленький». И теперь смолишь без остановки, прикуривая следующую от фильтра предыдущей, глупая ты Настенька, пепел на языке горчит. Парк темнеет. Вечерняя сырость волнами льется в кабинет. Пахнет дымом и палой листвой. Зябкий ветерок по-прежнему шепчет, что не следует ни о чем вспоминать. Это Костя возвращает на новый круг. Дарит слабую надежду? Какую надежду? Нет ее. Нет. Но то, что практичные женщины связали с Алентовым все мыслимые (и немыслимые) страдания Серебряникова, ясно без долгих логических выкладок. Весь остаток рабочего дня Танечка чиркает подошвами мягких балеток где-то поблизости, отгоняет Гену, Давида, Андрея, Уварова, не позволяет прорваться Арсенникову, Каминскому, держит оборону со всех сторон. Самоотверженный ребенок, у которого «папа не виноват, даже если он изменил!». А еще — доморощенный Шерлок Холмс. Поправка: Ширли Холмс, женский вариант. С распиханным по корпусу Скотлэнд-Ярдом и пестрой лентой алентовского шелкого шарфа в вентиляции. Скотлэнд-Ярд снабжает сведениями, что посетитель не был записан на прием и нагло вторгся. Так что в наличии один роковой красавец (подлец?) Стэплтон с белой, художественно растрепанной гривой и дразнящей родинкой слева под тонко очерченной губой, недоеденный на осенних болотах Снуппи доктора Мортимера (с чем там его несчастный песик — воображение Серебряникова так далеко не простирается), за кадром зловеще завывает намазанная фосфором собака из родового проклятия. Или даже две. Генри Баскервиля пора спасать. Во второй корпус к Гене Серебряников идет сам. Доскандалившего Машу до слез Уварова у него в палате приказывает срочно готовить к операции и на испуганный лепет «Как же так, Сереженька, ведь не было ухудшения, ведь обещал, что без ножа» предупреждающе упирает палец в грудь: «Еще одна жалоба, и вырежу нахрен» - «Что?» - «Всё!». - Ну, знаешь, - после обхода все-таки допущенный в кабинет Давид резко разворачивается на каблуках, полы халата закручиваются вокруг ног, - он только тебя слушается, и не потому что боится стола, просто ты для него непостижим. - Ну, знаешь, - пальцы сводит, Сергей Дмитриевич завязывает шарф, - только мое печальное осознание, что твоя жадность тебе не в радость, а в наказание, не позволяет мне вытолкать его взашей. Арсенников приезжал? Получил одобрение от «Новартис»? Я еще две недели назад сказал... - Ай, ну, почему ты меня все время мучаешь? - Давид всплескивает руками, замечает шарф, замечает, что Серебряников влезает в рукава пальто, - но подожди, я только с Андреем поговорю, и сразу поедем, Нино такой чахохбили приготовила, ты же у нас сегодня? - Нет. Может, в воскресенье приеду, - пальцы немеют, пуговицы проталкиваются в резные петли с трудом. - Не спрашивай ничего. - А какой смысл тебя спрашивать? - Давид надувает щеки. - Все равно не скажешь. Вот выдам за тебя Теа, тогда стану спрашивать. Старая их присказка. Спускаясь в холл, Серебряников еще улыбается. Правда в том, что с новостями о Мише (какими бы они ни были) возвращается желание жить. Не лежать остывающим телом на кушетке, медленно теряя рассудок, контуры розетки раз за разом обводя. Не спасалось это тело в гордости. Было оно всегда Настенькой: один раз скажешь ей в пряно-тминном ресторане «как-нибудь» и всё — твоя. Будет рваться в чудесный сад по битому стеклу босиком. Будет за любым чудовищем хвостом ходить. Один раз скажешь, что нужна, и горы ради тебя с землей сравняет, реки вспять повернет. Она же знает, что если Костя хотя бы вскользь намекнет, что на другой стороне вселенной, в двушке с дикими психоделами современного художника по Серебряникову пусть чуть-чуть, но скучают, Серебряникова девять заборов каменных, девять рвов огненных, девять цепей железных не сумеют удержать. С низкого старта рванет. Заключать в объятиях. Сходя с ума от счастья, целовать улыбку. Просыпаться в одной постели по утрам. Там его земля обетованная, начало начал, чудесный сад и цветочек аленький. Но еще гудит за прикрытыми окнами золотистый до-сентябрьский проспект. Одеяло повторяет контур длинных, поджатых к животу ног. У галчонка — смешной хохолок на макушке. Топорщится даже после душа. Галчонок и после душа пахнет сандалом так сильно, что рот мгновенно наполняется слюной. «Это ничего, что вот так возвращаешься», - собственный радостный голос звучит издалека. Это действительно ничего не значит. Мучительно хочется только одного: говорить о своей любви. Наконец-то, рассказать ему, какая она огромная, какая прощающая, готовая на все. Мучительно хочется прижаться к его щиколотке губами. Мише больно. Больно от того, что Павлик — такая благословенная сука, выгнал, вернул. Серебряникову хочется забрать себе всю его боль. Простое желание. Но он не ждет, не ждет, что Миша ему врежет. Из одеяла, глухим, полным ненависти: «Да оставь меня в покое. Я не хочу с тобой. Не хочу тебя. Никогда не хотел». Больно было ему одному. Стало — невыносимо, так, что не остаться — двоим. Гордости, ненависти, «да пропади ты пропадом» хватило на полдня. Правда в том, что Сергей Дмитриевич заранее знает все, что Костя скажет. Гремит за окнами золотистый проспект. Снова.