Pitfall

То, что роковой подлец из черных списков практичных женщин вряд ли с детства проникается библейскими сюжетами и в отличие от доброго самаритянина в кому внезапного сострадания к ближнему не впадет, - ясно без долгих логических выкладок — тоже. Костя не станет лгать. Не умеет. Даже во спасение. Во спасение он, скорее, устроит им, двум коченеющим на ледяных приволжских ветрах немцам, настоящий Сталинград. Серебряников знает: так не получится случайно. Так — будет. Тогда Костю удерживает только Тоша и выпивка. Меньше Тоша, больше — выпивка. Жестоко пробить Палику «за все хорошее» - даже не внезапное желание. Безусловный, взрощенный Васильевским островом, рефлекс. Резать правду-матку несмотря на и вопреки возможным последствиям — тоже. Обладатель хрипловатого, земного обаяния, на самом деле не стоящего и ломаного гроша, беспринципный и потому крайне расчетливый сукин сын Павлик Маиклавчич назвал бы все это «непоборимой ебанутостью». Всё это — стойкую потребность высмеивать недостатки других людей, вслух, в лоб, глядя им прямо в глаза, высказывать то, что обычно произносится только мысленно и чаще — наедине с самим собой. Может быть, лучшее средство от иллюзий — как раз щедро поливать их бензином, швырять туда горящую спичку, со злорадным остервенением в зрачках смотреть, какой жаркий полыхает костер? Ни одного повода обмануться. Но, во-первых, как подозревает Серебряников, - тут совсем другое. Тут, скорее, защитная, утыканная шипами броня, под которой, словно ребенок от подкроватных монстров, по-прежнему прячется ранимый впечатлительный мальчишка, когда-то совершенно искренне и по-настоящему сильно любивший свою беспутную мать. И, во-вторых, это неискоренимая черта всех детей с искалеченным прошлым — за семью печатями, глубоко в подсознании остро чувствовать свою ответственность и свою вину за то, за что они не должны отвечать, и за то, в чем они никак не виноваты. Не изменишь. Не вырвешь. Эти корни слишком глубоко. Костя до сих пор тяжело переживает рваную материнскую любовь-нелюбовь и во всех эпизодах нелюбви винит только себя. По неизживаемому принципу «это не мама, это я — плохой». «Ты идеалист, Серж», - в расфокусе памяти он качает головой, а сам капитаном Греем при случае ведь возьмется собственноручно латать дырявые алые паруса, чтобы сотворить чудо для какой-нибудь Ассоль. И залатает. И не признается в этом. Никогда. Хоть нож у горла держи. Скорее, выскажет Ассоль в глаза, что ноги у нее кривые, и что он вообще ее ненавидит. Потому что — кривые, и потому что действительно ненавидит. Из ущербного мазохизма несчастного ребенка о матери говорит с такой исступленной ненавистью именно потому, что так сильно любил. «Непоборимая ебанутость». Что Серебряников хочет от него услышать? Костя не станет лгать. Костя будет извиняться не за свою вину. Только хуже сделает. А у Серебряникова не выйдет. Не выйдет чудовищно не переигрывать, притворяясь счастливым, разлюбившим. Зачем лжет себе? Он ведь не закрывает тему суровым, отсекающим: «Алентов — всё!». Наоборот, от одного имени тает, начинает жадно дышать горькими древесными смолами и пряным осенним имбирем. Как нервный мальчик, до томительной слабости во впадинах под коленками боящийся, что любимая девочка выдаст ему «от ворот поворот», начинает заведенно, упрямо говорить «нам нужно расстаться». На самом деле, это всего лишь страстное желание услышать в ответ: «нет! Ты, что, свихнулся?!» Да. Свихнулся. Что же он до сих пор мальчик такой? Вопрос «к тебе или ко мне?» пульсом толкается в язык всю дорогу до отеля, пока Миша развивает тему ранних христиан, Саломеи, веры и пророков. Он несколько раз вытаскивает руку из ласкающих пальцев, чтобы свободно жестикулировать в ярких цветах уличных вывесок и витрин. Скользит рассеянным взглядом по выставленной на бархатных пирамидах бижутерии. Блики переливаются в зрачках. Впечатления прошедшего дня и сложившаяся за шесть суток дружба, эта дозволенность серьезно попиздеть ни о чем, интересуют его больше, чем «можно, наверное, как-нибудь». На то, что Сергей Дмитриевич теперь постоянно удерживает за руку, за локоть, на светофоре за плечо, Миша не обращает внимания. Продолжает вслух свой внутренний монолог. С трогательными «я понять не могу». Шесть дней подряд Серебряникову нравятся эти гуляющие по всем темам разговоры. Шесть дней подряд, но не сейчас. Что тут понимать: истеричная девка, верующий асексуальный фанатик, черная лошадь, словно пришедшая из «Рублева» Тарковского, нервная, сбивчивая музыка Штрауса, быстро раскручивающая волчок подсознания. Миша просто впечатлен. Есть в нем маленькая, тревожащая черточка, ниточка, которую Сергей Дмитриевич никак не может подцепить. При внешней невозмутимости и открытости, Миша может что-то очень остро переживать. Долго и в себе. Где правда — внутренняя сбалансированность, отзеркаливающая во внешнее спокойствие, или его там внутри шатает по крайностям, но он все жестко подавляет — разобраться пока сложно. Нужно просто взять за правило не водить его на провокационные постановки. Никогда больше. Серебряников ловит его руку снова и снова, по-хозяйски гладит тонкую кожу на запястье под кромкой пиджачного рукава. Там, где просвечивают сине-сиреневые венки. Хочется ощутить еще оставшийся вкус карри у него во рту. Хочется целовать. Наконец-то, исследовать ладонями каждый контур, изгиб, скос его голого тела. Чувствовать тяжесть лодыжек, напряженные мышцы живота. Лучше, конечно, «к тебе». Тогда Миша не сможет уйти. Ни среди ночи, ни утром. После первого раза всегда нужно поговорить. Успокоить, если взбрыкнет. Довести до конца, если не кончит. Утренний стояк в помощь. Серебряников волнуется. Соглашается Миша слишком легко. По нему нельзя понять: было что, не было, насколько удачно? Невозмутимое спокойствие и ни слова о сексе в противовес тому, что он, кажется, привычен к постоянным прикосновениям от другого мужчины. В противовес обхватившим пальцы губам. Волнуется Сергей Дмитриевич сильно. Так что живот немеет. Хочет его тела. Хочет его всего. Хочет, чтобы у Миши всё сразу получилось. О себе беспокоиться не следует. В сравнении с этой невозмутимостью горячего, темного, морочного желания столько, что не финишировать шестнадцатилетним мальчиком от первого соприкосновения языков еще нужно будет суметь. «К тебе или ко мне?» В ярко освещенном холле отеля запястье приходится отпустить — на регистрации только что приехавшие из Неаполя американцы, в ресторане — что-то тягучее, сентиментальное и сладкое, как французский ликер, в бассейне — визг уже вышедшей из всех рамок трезвости и приличия вечеринки, нужно еще немного подождать. Миша забирает старомодные ключи. Скрипит кедами на натертой до зеркального блеска плитке. Разворачивает плечо к лестнице, протягивает руку: - До завтра. Это, что, шутка? Игра? Сергей Дмитриевич не хочет играть ни в какие игры. Его — хочет. Удерживает за руку, за мягкий пиджачный рукав чуть пониже локтя. Но Миша ничуть не шутит. Не играет. В ярком свете холла спокойно смотрит в глаза. После своего «можно, наверное, как-нибудь» он о сексе ни разу даже не думает. И Сергей Дмитриевич не рвет с места в карьер, не требует, не настаивает. Сергей Дмитриевич Серебряников чувствует эту блядскую, непереносимую, несовместимую с жизнью нежность, эту уебищную всепоглощающую любовь. Она накрывает, мягко, целующе, как теплая морская волна. Там, в холле. Сергей Дмитриевич чувствует себя подростком, которому и радостно, и грустно одновременно, и совсем не хочется сильно нравящуюся ему девочку куда-то отпускать. Дикие желания ходить вокруг нее на руках, смешить, заговаривать, совершать какие-нибудь безумства. - Пойдем купаться? - он сжимает руку Мише сильней. - Сейчас? - в глазах растерянность. - Да. - Еле на ногах стою. Все тело разламывается. Только бы куда-нибудь упасть и заснуть. - Я тебе спину разомну. Хорошую технику знаю. Усталость снимет, как рукой. - Утром, - Миша растирает пальцами шею, хмурится, руки не вытаскивает, но мысли его где-то далеко. - Глаза закрываются. В ярком освещении холла под веками — едва приметная синева. Уголки рта опущены. Он действительно выглядит усталым. И сколько бы ни было в Серебряникове сейчас щенячьего желания прыгать вокруг хозяина, проситься на рученьки, звонко лаять, требуя внимания, и бешено лизать нос, Миша далеко. Делает шаг к лестнице. Блядская, неперносимая нежность в горле хрипит: - Миш? Он оборачивается, чуть улыбается, слабо, заговаривает то, что хочет услышать, жестко, в отличие от Сергея Дмитриевича мастер ставить точку: - Buona Notte? Серебряников отпускает его руку с сожалением: - Buona Notte. Это плохая ночь. Самая плохая из возможных. Худшая в его жизни. Ничто не сравнится. Ядовитая ночь надежд и планов. Воздушных замков и карточных домиков. Ночь безжалостного осознания, приговора, горячечного шепота: «Влюблен, влюблен». Лучше бы ее не было. Лучше бы ее не было. Никогда. Роковой подлец из черных списков практичных женщин щурится на приглушенный парчовый свет, льдистыми глазами обводит полупустой зал, неодобрительно косится на помпезную папку с меню. Бунтарская белая грива залита лаком и прилежно зачесана за уши, запонки застегнуты, шелковый галстук завязан на несовременный манер — молодой до неприличия Ив Сен Лоран рассматривает пафосный ресторан, немногочисленную публику, прислушивается к тихо переливающемуся в воздухе разбегу черных клавиш. В лице нет удивления. Кажется, «русского бога» европейских подиумов ничем нельзя удивить. Но глухой голос хмур и достаточно откровенен: - Здесь нет твоих знакомых? - Нет, - Сергей Дмитриевич смеется, после салона стриженой голове непривычно голо, крепкий, густой сандал, фетишистски перенятый у Миши, заглушает даже постоянный вкус табака, сердцебиение — на инфаркт, но в голос возвращаются эти чарующие рокочущие нотки, в движения и жесты — былое обаяние, на лицо, особенно в глаза, — уверенная улыбка. Маскарад, но только отчасти. - А моих? - Костя морщится сильней. - Такие знакомые мне бы сегодня только позавидовали, - Серебряников улыбается, жестом предупреждает подошедшего мальчика, что разольет сам. Вину нужно дать подышать. Водку лучше пить сразу. То, что он напьется, маловероятно, но желанно. Может быть, спиртное поможет ему спокойно заснуть. Разговор с Костей — вряд ли. Но, во-первых, Сергей Дмитриевич давно здесь не был, а место — приятное. За хорошую кухню и отсутствие «столичного разнообразия клиентуры» можно заплатить. Музыка обволакивает светлой грустью, ни богемы, ни элиты нет, никакого шоу не случится. Во-вторых, и это снова поражает, Костя потрясающе красив. Наслаждение от обыкновенного созерцания. Все татуировки, шрамы и сигаретные ожоги надежно спрятаны под дорогим костюмом, в глазах — притемненная издевка, но ладно — не исправишь, это то, что Алентов носит перед собой, как щит. Нужно сказать: ему идет. - Я первые полгода в Женеве жил, - Костя не ждет, когда вино подышит и когда ему соблаговолят разлить, отвинчивает крышку — сразу по-русски — с водки, никакого утонченного Сен Лорана с его детскими глупостями, голос зло хрипит: - У знакомого одного. В карманах, естественно, ни франка, поэтому сам понимаешь, чем платил за «гостеприимство». Он в меня деньги вложил. Не большие, по нашим-то меркам, но по моей наивности ебал так, что я после по два дня ходить не мог. Тупо лежал на животе, думал о вечном. Имя свое напрочь забыл. Как называли, на то и отзывался. Вот и думаю с тех пор, может, нахуй всех моих знакомых? - Твое общество мне не повредит, - Сергей Дмитриевич отставляет водку, наливает ему полный бокал красного вина, - аперитив. Для сердца полезно. Сначала, Костя, ты у меня поешь. Пить будешь потом. И про Женеву расскажешь, если захочешь. Знает ли об этом Миша? Тонкими пальцами Алентов спускается по хрупкой ножке бокала, качает головой: - Хороший ты мужик, Сереж. Не мог сказать ничего другого. Да и не скажешь. А Мишель все про меня знает, если ты об этом хотел спросить. - Не хотел. - Гадкое чувство пойманности на месте преступления, вспыхнувших щек, словно Сергея Дмитриевича за руку схватили, он чокается с бокалом Кости своим, к черту подышать, к черту блаженствование над ароматом, вино опрокидывается залпом, кто сказал, что будет легко, нет, легко не будет. - Мы ведь договорились днем, о нем не начинать. - Да? - Каллиграфическая бровь иронично ломается. - Еще скажи, что я зря сюда приехал, взял, между прочим, этот скафандр напрокат, - Алентов презрительно поддевает лацканы пиджака кончиками пальцев. - И давай, включай свою музыку, что вы взрослые люди, сами все порешаете. Я пять лет жду, когда он порешает главную проблему своей жизни и вот что-то ни хуя. Теперь еще ты включил дурака. Спасибо. Одного было мало. - Где я, а где пять лет? А четырнадцать? - Сергей Дмитриевич смеется. Смеется. Второй бокал — тоже — залпом. Густое ароматное вино пьется как вода. В сиреневых бликах бара Павлик снова наклоняется к губам, ловит за подбородок. И Миша весь в струнку вытягивается навстречу этому поцелую. Как блядь последняя. Боль же белая, выжигающая, невыносимая. Реквиемом по разлетевшимся домикам из карт звучит утренний проспект.