Pitfall

Что Костя об этом знает? Ничего. Но он может прямо сейчас выудить из кармана взятого напрокат костюма тонкую плашку телефона и позвонить Мише. Услышать голос. Без замирающего в блокаде сердца. Без подрагивающих пальцев, слабости во всем теле, пересыхающего рта. Костя может прямо сейчас сесть на улице в такси, поехать в двушку на проспекте, столкнуть в тесной прихожей туфли, взъерошить пушистые, тягуче пахнущие сандалом волосы, обнять, шутливо поцеловать в скулу. Не теряя голову от счастья, не сходя с ума от желания, не чувствуя, как больно дышать. «А четырнадцать?» Без приглашения, без разрешения Алентов переворачивает себе в рот хрустальную стопку водки. Как на поминках, не чокаясь. Демонстрирует, что «Татьяна, русская душой» после первой не закусывает, сразу же набулькивает вторую, соглашается: - Это да. Сам в постоянном ахуе. – Из приглушенного парчового света золотистых ламп Костя поднимает злой взгляд, смотрит в глаза своей мартовской леденеющей Невой: - Но я тебе говорил «не надо»? Не поспоришь. - Говорил. – Серебряников не спорит, через стол переставляет свою пустую стопку под горлышко бутылки, хлопает себя по карманам в поисках пачки, вовремя вспоминает про «No Smoking». - А ты? – Алентов разливает, звякая по кромке. Чтобы раскуриться, выходить придется, в квадратное патио под красным козырьком. Уже скоро. - Хреновая перспектива – сторожить его день и ночь, - на этот раз они чокаются и зеркалят друг друга в своих «залпом до дна». Мысль не самая радужная: такими резвыми темпами молодой до неприличия Сен Лоран уже через полчаса пить начнет из горла. Нужно его как-то остановить. Или не останавливать? Отвезти на Мира, свалить на кровать, дать проспаться, опохмелить утром кровавой мэри? Седьмой этаж все-таки, подъезд и коридор будут, как марафонская дистанция, рост и плечи у Сергея Дмитриевича в аккурат для кремлевского полка, но четырехнедельный страстный роман с никотином стесывает ему всю «фактуру». Не дотащит. Пусть там модельные кости одни, но кости тяжелые. «Кости» переворачивают в себя вторую стопку с той же легкостью, что и первую, благо, что порции здесь детские, нажраться до непотребства быстро не позволяют, цивилизованный подход. «Кости» рычат: - Кто говорит сторожить? - А ждать его по утрам мне совсем не весело, - водка чистая, как слеза, выжигает рот, с ней всегда возвращается собственное семнадцатилетнее удивление «как ее пьют, родимую?». За честность и пьют. - Я понимаю, понимаю, что тебе хуево было… - «было»? - … от всего этого. – Костя снова составляет вместе хрустали, торопится объяснить: - но и ты тоже пойми, он его со школы любил, у него никакой воли нет. На этот раз Серебряников не дожидается, когда Ив Сен Лоран переставит полную хрусталинку к нему под руку, забирает сам, опрокидывает в глотку, вторая идет легче, чем первая, но Сергей Дмитриевич все равно морщится, едва выдыхая, горло перехватывает: - Вот чего-чего, а воли у него, Костя, до хуя. Даже восхищает, потому что я бы так точно не смог. Телефон тренькает. В двадцатый раз. Длинная тонкая плашка сжата обеими руками, пальцы летают по экрану, набивая ответное сообщение. Соленый ветер с моря перебирает широкие бордовые рюши тента над столиками уличного кафе, возлюбленного за вкусный кофе и что-то молочно-шоколадное, в винтажном высоком бокале. Когда Серебряников пробует это «что-то» через пластиковую трубочку, густое, до приторности сладкое обжигает ему язык концентрированной карамелью. Миша кромешен. В ресторанах, кафе, на презентациях, он незамедлительно переходит к десерту, игнорируя первое, второе, десятое, глаза горят. Быстрый сахар – наше все. Мама, видно, была строга. Лупила по рукам. Сергей Дмитриевич тоже скоро начнет. Кажется, им суждено жестоко драться за каждую «мишку на севере». Но в конце концов, нужно его отучить. Заняться этим, как только они вернутся в Москву. До осени можно жить на даче. Можно? В кончиках пальцев у Серебряникова зудящее жжение. Дело не в чашке кофе. Не в только берущей разгон жаре. Нежно-голубое небо над морем медленно раскаляется, но в городе еще не так тягостно, еще веет йодистой свежестью. Дело не в жаре. О вчерашнем разговоре – ни слова. Все легкие касания «ты ведь теперь мой» Миша игнорирует с таким спокойствием, что Сергей Дмитриевич начинает сомневаться «а был ли мальчик?». Глупое стеснение подростка и нервозное волнение мужчины, которому отказывают, преследуют его все утро. Он ждет Мишу на террасе с твердой решимостью перейти из этой болезненной неопределенности к amanti, удивляется собственному желанию получить гарантии, тому, что эти гарантии ему необходимы. Но к девяти приезжает Паскаль. Теперь еще этот телефон. Миша хмурится, глядя в экран, на переносице – тонкая черточка, молочно-шоколадное забыто, он набирает сообщение, получает треньканье мессенджера в ответ, брови пасмурно сдвигаются, нижняя губа прикусывается, лицо золотится от ровного южного загара, в глазах танцуют солнечные зайчики, но это не радостное мерцание, а макабр. Внутреннее жжение в кончиках пальцев Сергею Дмитриевичу передается от него. Серебряников не выдерживает, ставит чашку с недопитым кофе на блюдце, нельзя вмешиваться, но терпеть больше нет сил: - Что-то случилось? - Нет. – Миша не отводит взгляд от экрана, за семь дней он мало рассказывает о себе. Любую попытку заговорить о прошлом переводит в нейтральные темы и так, что Серебряников замечает, как далеко они ушли от изначального вопроса только тогда, когда задавать этот вопрос снова уже не имеет смысла. Но Миша вдруг добавляет объяснение, с легкой раздраженной досадой, словно не может не пожаловаться: - Маша. Толкает в живот. Пальцы слабеют томительно. - Маша? – как нелегок этот вопрос: - Твоя девушка? - Сестра. Отпускает. Но в животе еще пульсирует. - Младшая? - Старшая. Не воспользоваться этой возможностью узнать о его семье хоть что-то – грех. Сергей Дмитриевич налегает локтями на стол. - Какая у вас разница? - Пять лет. Кое-что это объясняет. - Значит, ты младший ребенок? Мамина радость? - Нет, - Миша, все еще набирая сообщение, отрицательно качает головой, криво улыбается. – Не радость – точно. Кошмар, скорее. Это новость. Внешне Миша сбалансирован, спокоен и открыт настолько, что сложно представить у него за плечами тяжелое детство и неблагополучную семью. Сложно представить какие-то проблемные отношения. Миша из тех, кто споры предпочитает разрешать словами. Но, кажется, Серебряников догадывается, в чем дело, и солнечная радость вливается в кровь, течет по венам. Миша так спокоен, потому что было и было удачно. - Кошмар? – Серебряников переспрашивает, улыбается: - Никогда не поверю. - Я подрался на выпускном. Домой пришел только через день. Весь в крови, - Миша гладит большим пальцем экран телефона, словно обводит узор. - Ну, и все остальное тоже. - Что «остальное»? - Да так. – Это, может быть, первый разговор, касающийся его напрямую, открыто, и Миша избегает его, ретуширует за «как бы» неважностью то, что не хочет говорить о… чем? О том, что ему нравится заниматься любовью с мужчинами? Только с ними и нравится? Что его семья знает и не принимает? Поэтому за шесть дней с Серебряниковым ни слова о сексе? Не думать и не хотеть не может. Мальчишка еще. Там на собачью свадьбу, увиденную на улице, встает. - Мне можно все рассказать, все, что захочешь, - Сергей Дмитриевич тянется через столик, мягко касается его руки. «Доверяй мне, я подставлю плечо». - Нечего рассказывать. - Миша в четыре быстрых глотка допивает свой приторный яд, только холм кадыка ходит вверх-вниз, поднимается, впихивает телефон в задний карман, придвигает витой стул к столику, рассказывать не хочет. - Купаться? Или ты в Тиволи? Нужно дать ему время. Но кровь слишком тяжела, в голове уже туман. - Мы вместе собирались. Миша щурится на блеск моря за скалами. - Нахрен. Слишком жарко. - Тогда купаться. – Сергей Дмитриевич улыбается, поднимается тоже. Расстаться сейчас даже на полчаса – невыносимо. Нужна твердая почва под ногами, нужна уверенность, что расстаться – не значит потерять. На знойном пляже, в дыхании вечного моря, Миша сдвигает на влажные вьющиеся волосы широкие очки, закрывает глаза. На скулах — легкая тень от ресниц, к блестящей лодыжке прилипли прозрачные крупинки – хочется их стереть, на плече белый кружок от прививки – хочется поцеловать. Грудная клетка плавно поднимается. Он засыпает. Жара плавит текучий воздух, вибрирует в венах, солнце ослепительными бликами искрит на зеленых волнах. И в горле у Серебряникова — снова спазматическое, блядски нежное, любящее. Готовность разделить с ним любые проблемы, принять все удары, предназначенные ему, на себя, «в горе и в радости, отныне и во веки веков». - Миш? - М? Осторожнее, осторожнее. - «Да так» - это «девушки тут ни при делах»? Он засыпает, отвечает сонно: - Да. - А мать? Не приняла? - Приняла. Резинок мне купила. – Ресницы чуть подрагивают, Миша засыпает. Разморило. Так летом засыпаешь на пикнике в сладком духе цветущих трав, так засыпаешь только у моря. Дать ему выспаться. Но вопросы жгут кончик языка. Осторожнее, Сергей Дмитриевич, осторожнее. - Когда? В первый раз? - В шестнадцать. Вот как. Возрастной любовник, аккуратно учивший сдерживать оргазм или разъебавший за пару недель? Кровь вибрирует в висках. - С кем? - С другом. - Старше? - Нет. - Влюбился? Он засыпает. Отвечает с паузами: - Нет. Слава Богу. Серебряников не может сдержать улыбку. Проще. Мальчишки. От подростковой гиперсексуальности решили попробовать, попробовали, на всю жизнь - удачно. Другой вопрос жжет язык. Заставляет больно сглатывать. Вопрос, с которого нужно было начинать, чтобы не чувствовать, как земля уходит из-под ног, темнеет в глазах и внутри будто лопается струна от треньканья телефона и раздосадованного «Маша». Что Сергей Дмитриевич будет делать, если услышит «да» в ответ? Сдохнет, наверное. И не «как-нибудь». Смотрит на смуглого голландского мальчишку, рядом строящего замок из мокрого песка. Башенки у замка кривоваты. Мальчишка поднимает от своего творения глаза. Цветом моря на рассвете — задумчиво — обнимает. - Миш? - М? Мучительный вопрос. Вопрос, который невозможно задать. Но не спросить сейчас, когда пытки становятся невыносимы, тоже — невозможно. Нужно расставить точки над i. Нужно понять, пока путь для отступления еще есть. Есть? Разве? Голландец деловито равняет правую башню. Голос не отражает, что в шаге от этого замка из песка —пропасть: - У тебя есть кто? Постоянный? Он засыпает. Отвечает сонно: - Не, никого. Хмель накатывает, словно волна цунами, до жара между лопатками, такого с ним давно не было, давно, с Жени, с любовно выстроенных домиков из карт. Архитектурные башни из тузов и королей разрушил первый порыв ветра. Пустые коридоры клиник, меркнущий свет, падающий в пустоту из фиолетового неба снег, он спал у Давида на угловом диване в кабинете, услышал сквозь сон, как зазвенели стеклянные вставки дверей, колокольчиком всплеснул детский смех, темные еловые лапы с шапками сахарных сугробов смотрели в окно, февраль, последние дни. «Загадай желание», — Нани закрыла горячими ладошками глаза. Может, он загадал, чтобы ему было, куда возвращаться? Смех стервенеет в горле. «Никого». Серебряников не ждет Костю. Чтобы довести цунами опьянения до высоты семи этажей на Мира доливает себе водки сам.