Pitfall

В темном зале кинотеатра голубоватый отблеск экрана вычерчивает его лицо. Полумрак. Полусвет. Ресницы черные, длиннющие. Бровь острая. Скула еще острей. Рваные перышки короткой стрижки повторяют линию виска. Глубокая тень лежит у крыльев носа. Под тоненьким синим пиджачком очередная обтягивающая футболка с белой фигуркой танцующего индейского Кокопелли. Светлые джинсы. Узенькие кеды, ладно подогнанные по контору ступни, - лодыжка расслабленно покоится на коленке. Миша подчеркнуто строен. Строен до навязчивой жаркой мысли о его выносливой гибкости под чужим телом. Кирстен и Карин сразу чувствуют в нем потенциал: кататься с обеими по смятым простыням всю ночь. Миша не подозревает о том, какие сигналы посылает каждая линия его тела. Кажется. Утонув лопатками в спинке кресла и сцепив пальцы на животе, он широко распахнутыми глазами ребенка, полностью зачарованного волшебным фонарем, наблюдает за черно-белой любовью в декорациях военного времени. В следующих за движениями зрачках прыгают блики. На экране — вечные мужчина и женщина, такой затасканный сюжет. Но Миша вовлечен. Лицо меняется. На лбу то появляется, то исчезает тонкая морщинка, в глазах то меркнет, то загорается свет. Губы размыкаются, сжимаются, прикусываются. Миша переживает не на шутку. В текучей лаве вечерней улицы он замечает белые прямоугольники афиш с алым кругом японского солнца, до начала сеанса всего полчаса, кинотеатр арт-хаусный и маленький, это «Ни разу не досмотрел до конца» заставляет Серебряникова тоже свернуть к ярко освещенному фойе. Сергей Дмитриевич, не задумываясь, свернет даже в пекло. С пляжа мир переходит в режим «mute». Сразу и полностью. Уходит из фокуса. Существует только одно лицо, крупным планом, только один голос, в тотальной тишине. Еще нервы. Нервы в баре отеля «почему переодевается так долго», нервы в холле «ну, пожалуйста, ну, иди ко мне». Дальше Миша может его за ручку водить. Может не за ручку. Водит. Плохо, что каннская классика Сергея Дмитриевича совсем не вовлекает. Еще хуже, что уже спустя десять минут после начальных титров Серебряников не в силах отвести от Миши глаза. Проклинает себя последними словами, несколько раз честно пытается сосредоточиться на экране, но не может. Взгляд, словно намагниченный, прилипает к острой брови и скуле, что еще острей. Переходит от абриса к абрису. Задерживается на губах. Снова повторяет свое путешествие. По медленному кругу. Вместо крови в венах горячая патока. Сердце вязнет, не хочет биться. От сандала томительно кружится голова. Пальцы немеют. Сергей Дмитриевич тонет в сияющей сладости. До горячего пота под рубахой на спине. До упругих жарких волн, проходящих от мизинцев на ногах к корням волос. В маленьком кинозале на сотню мест, на глазах у черно-белых любовников глупое тело хочет Мишу требовательно, жадно, грязно: осязать, пробовать на вкус. Глупое тело больше не убеждается никакими угрозами, не поддается ни на какие уговоры. Оно тянется к Мише, словно замученный дождями цветок к солнечному свету. Успокаивать и утешать его нужно было вчера. Сегодня оно упрямо и безутешно. Из-за полубессонной ночи напряжение такое, что легчайшее касание вызывает каскад коротких замыканий. Все пробки вышибает. В голове белый дым и мерцающий туман. Тело жаждет Мишу. Бороться с ним больше нет никаких сил. В голубоватом отблеске экрана, едва ли осознавая, что делает, Сергей Дмитриевич наклоняется через два близких подлокотника. К рваным перышкам темных волос на виске. В густой, тяжелый аромат сандала. Обхватывает губами шелковистую мочку уха, касается ее языком. Наслаждение сравнимо с глотком чистой холодной воды после целого дня в раскаленной пустыне. Миша не вздрагивает, не отстраняется, сцепленные пальцы неподвижно лежат на фигурке танцующего Кокопелли, глаза по-прежнему отслеживают объятия любовников на экране, пока Серебряников медленно обводит контур его уха кончиком горячего языка. В почти пустом зале это «Voulez-Vous Coucher Avec Moi» проходит незамеченным. Широко раскрытыми глазами зачарованного ребенка Миша смотрит на экран. Сергей Дмитриевич подрагивающими пальцами касается колкой щеки, чтобы развернуть голову к себе – желание поцеловать прямо сейчас сильнее потребности дышать. Всего сильнее. - Я не слишком тороплю события? - он шепчет на сорванном дыхании, наклоняется, ближе, ближе. Это только кажется, что его сейчас ничто не остановит? Не остановит. Это только кажется, что резная ямка над верхней губой пахнет молочной карамелью? Пахнет. - Нет, не слишком. – Миша приоткрывает рот навстречу поцелую. От искрящей сладости его языка Сергей Дмитриевич готов застонать. В крови — эйфорический ураган. Одного поцелуя мало, слишком мало. Досмотреть старый фильм до конца Мише не суждено и на этот раз. После короткой дороги по оживающим ночным улицам, Сергей Дмитриевич торопливо раздевается в сумеречной полутьме номера. Сдерживая собственную подростковую лихорадочность, дрожащими руками расстегивает, стаскивает, снимает, бережно укладывает на спину в хрустящие простыни. Поза безопасная даже для самого-самого новичка. Но бешеное сердцебиение в висках и больной страх, что сам сорвется, изнасилует, кошмарно, против воли, стихают от того, что Миша совершенно спокоен. Ложится удобнее, дает подсунуть под плечи подушку, без пререканий отдает свой член губам и ладоням, не дергается панически от вошедших в него пальцев, дышит ровно. Он отвечает на поцелуи, рафинировано и умело целует сам, вежливо избегает страстных объятий, раздвигает бедра, дает поднять свои голени на плечи, направляет, контролирует, обхватывает бока ногами, плавно движется навстречу. Это взрослый партнерский секс на равных, наслаждающий и неторопливый, словно ларго. Идиллию нарушает только то, что Миша не кончает вместе с ним. Начинает ласкать член кольцом пальцев, чтобы самостоятельно довести себя до финала. Расслабленному, сытому Серебряникову хочется участвовать. Миша безропотно передает эстафету, позволяет поцеловать себя в ключицы, в поджимающий живот, веки опущены, лицо сосредоточенное. Он кончает с легким выдохом. Не открывая глаз. Округлыми движениями ладони Серебряников стирает семя с его влажной кожи. Целует. В закрытые глаза, в лоб, снова в губы, но уже без горячечного нетерпения, уверенно, владея. Спрашивает с ласковой заботой, вглядываясь в едва приметную синеву под веками: - Заснешь? - Да. - Миша хмурится. Чуть-чуть. Черточка на переносице. Маленькая складка у нижней губы. Раздражение? Недовольство? Что? Что не так? - Все хорошо? – Кивает. Без колебаний. - Обнимешь меня? - Душно. - Констатирует. Серебряников готов рассмеяться: вон оно что. Поднимается, повсюду ищет пульт от кондиционера, пульт в другой комнате, у вазы со свежими синими ирисами на толстых сочных стеблях. Красивые все-таки цветы. Миша ворочается и ерзает во сне. Он пахнет сандалом, сексом, горячим июльским лугом, вертится беспокойно, вроде бы успокаивается на боку, на краешке кровати, как ребенок, дышит ртом, но не просыпается, когда Сергей Дмитриевич придвигается, под живот, под бедра притягивает его к себе, прижимает, успокаивающе гладит лопатки, спину, ягодицы, осторожно ласкает, пока дыхание не становится ровным. Разочарования от того, что Миша не отвечает дикой страстью на дикую страсть, не тонет, не задыхается, не теряет разум от одного прикосновения, - нет. Нет ничего, кроме заботы о его спокойном дыхании и невыносимой нежности, переливающейся в крови. После бешеной жажды от мертвой засухи Сергей Дмитриевич – цветущее дерево, бережно покачивающее на ветвях любимую птицу. Настолько счастлив, что не может уснуть. Задремывает ненадолго, просыпается, чтобы прижаться к губам, словно к источнику. С удовольствием думает: Миша по характеру такой. Спокойный. Не любит, когда его обнимают или тискают. Серьезный, сбалансированный мальчик. Пока еще не может оценить грязные игры, жесткий, быстрый секс. У них всё еще будет, целая жизнь впереди, долгая и счастливая, а это только первый раз. Так вроде бы? Миша просыпается легко. В сером предрассветном сумраке бесшумно опускает ноги на пол, садится спиной — темные завитушки волос на шее, холмики позвонков, четкий контур лопаток. Нет растерянности — где проснулся и с кем. Есть задумчивый квест глазами по комнате с целью обнаружения белья, джинсов, футболки с Кокопелли, пиджака и кед. Сторожащий его пробуждение Серебряников с детским удовольствием ставит в анкете биоритмов галочку напротив поля «Жаворонок». Избавленный от одежды жаворонок кажется еще стройнее. В сумраке номера, пока просыпается интернациональный отель, Серебряников ловит его за руку, чуть повыше узкого запястья, утверждает собственное право отныне владеть, распоряжаться, определять жизнь: - Иди ко мне. Миша бросает короткий взгляд, ложится под бок, на приготовленное для него плечо, приоткрывает губы навстречу языку, пускает в рот, вытягивает ноги, чтобы дать руке Серебряникова оперативный простор. Так он будет делать всегда. Покорно и с готовностью. Целуя его, Сергей Дмитриевич думает, что Миша загорается медленно и горит без всполохов, ровно. Блядскую привычку заниматься самоудовлетворением вопреки готовности любовника исполнить каждую прихоть они ему исправят. Постепенно приучат заводиться с пол-оборота, дрожать от нетерпения, сладко стонать губами в губы. Просто он по характеру такой. Не выводимый из равновесия. Спокойный. Всё неправда. Всё. Спокойный? Никакой он не спокойный! В золотистой мгле августовского вечера Миша дышит рвано, с хрипящим свистом. Грудная клетка судорожно сжимается на выдохах. Руки вдавлены в грубый лен простыни, на них – словно татуировки – ручьи вздувшихся, выступивших из кожи вен. Продолжая входить в него резкими, жесткими толчками, Серебряников наклоняется, больно впивается ему в рот, и Миша всхлипывает, делает глоток слюны, выгибается, внутри все обвально пульсирует, Сергей Дмитриевич переворачивает его на живот, сжимает член рукой, ускоряет ритм, ни коленки, ни локти Мишу не держат, но он толкается навстречу, чтобы глубже, чтобы сильней, вбивается в лен простыни лбом, немеющими губами повторяет только «блядь, блядь, блядь», как заведенный. Ему нравится так. Обоим. Когда Серебряников грубо ловит его за руку на кухне утром после того, как Павлик выебал троих, Миша мгновенно понимает: они больше не договорятся. Ни на нежные ласки, ни на этот жалкий отфильтрованный секс. Нет, не договорятся. Миша считывает это по глазам. Обходит стол, чтобы между ними был барьер. Когда Сергей Дмитриевич дергает его назад, прижимает к себе, опускает вниз, Миша отпихивается. Молча и бешено. Серебряников чувствует, как голову заливает белая волна слепящей ярости: если можно звериной случкой, по-собачьи, на коврике в ванной, то почему нельзя на полу кухни? Это с каких пор мы стали такими привередливыми? С каких блядских пор?! Он понимает, что ревность раскручивает его на быстро набирающей ход карусели, но нельзя было узнавать Мишу таким. С запрокинутой головой, выгнутой спиной, с туманом в зрачках. Серьезный, сбалансированный мальчик? На полу кухни мальчик свистяще втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, пока бурный оргазм стирают с его влажного живота. Алчная, жестокая, трахающая себя чужим членом на всю длину, в сбоящем ритме, эгоистично, без вежливой солидарности блядь — такой Миша настоящий, и проблема в том, что Сергей Дмитриевич хочет его именно такого. Другого — уже — не хочет. Пять дней, чувствует, как сходит с ума. Любовь и ревность рвут его на части. Любовь ласкает долгие лодыжки, целует мизинцы, щекотно обводит языком пятки и голеностоп. Ревность стучит в виски. Жгучая. Кипящая. Призывает сдавливать ему запястья, сжимать горло, вбивать в льняные простыни, с ненавидящим взглядом: «Ты мой, мой». Ревность — раненный, опасный зверь. Неуверенность в себе. Неуверенность в том, что, опуская веки, он не представляет себе своего цыгана. И счастье — такое же мучительное, такое же больное, когда Миша устало кладет тяжелую голову на плечо, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой хрипло смеется: «да твой, твой, но своей ревностью ты меня насмерть заебешь, Серега». Всё ложь. Кончая, он снова представляет себе своего цыгана. И не важно, что Сергей Дмитриевич — теперь — согласен. На что угодно согласен. Не хочет без него. Не может. «Что ты со мной сделал?». «Что ты со мной сделал, Миша?» Никакая водка от этого не спасет. Ничто - не спасет.