Pitfall

Кажется, разойтись с Алентовым не врагами – невыполнимая задача. Особенно тогда, когда ты не желаешь делать то, что он от тебя хочет. Но на сырой улице Костя обнимает, опускает голову, тычется лбом в плечо, щекочет густым белым мехом громадного капюшона щеки, - поразительно нескладный и высокий, так, вблизи. На фотографиях из рекламы и на видео с ЮТьюба, где он либо один (не с кем сравнивать), либо манерно сидит, либо порочно лежит, его действительный рост не оценить. Как не оценить и другое: чем больше сумрачного, алкогольного плещется в его венах, тем яснее суждения и светлее взгляд, но вот маневренности – ноль. Прислони Алентова сейчас к столбу, обязательно упрется лбом: «Сим-Сим, откройся». Не взволноваться невозможно. Ясно, что вопреки складывающемуся впечатлению о готовности на любые подвиги, звезду не понесет по кочкам и пьяных приключений на свою задницу она искать не станет. Слишком многое делается напоказ, для предупреждающего воздействия на «честной народ», исходя из старой, как мир, военной тактики: лучшая защита – нападение. И как там было: единственный способ не стать жертвой – стать палачом? Но чем неприятнее ему человек, тем меньше с этим человеком Костя похож на самого себя. На самого себя настоящего. Стыдящегося своей инвалидности. Искренне переживающего, что общество «порока на экспорт» репутации Серебряникова может навредить. Но так вроде бы у всех, и Алентов не исключение из правила. - Может, все-таки ко мне? – Сергей Дмитриевич удерживает его за плечи. - Нет, - Костя сопит куда-то в шею, - не надо. Я совсем ебанько, когда бухой. Начну тебя на разврат склонять. Вдруг. Серебряников хохочет: - Может, я склонюсь. - Если бы, - Костя вздыхает. – Ебанные пижамы на меня надевать начнешь. Знаю я вас обоих. – Он отлипает, смотрит на вызванную заранее и теперь подъезжающую желтую машину, художественно изгибает бровь: - Зеленоглазое такси? - Чтобы сгладить мутный осадок вечера или потому что ему на самом деле не дает покоя? — Ты можешь мне объяснить: почему оно в этой песне зеленоглазое? Что за полет больной фантазии? Не зеленоглазое ведь ни хрена. - Раньше таксисты фонарь ставили к лобовому. Зеленый. Показать, что машина свободна. — Сергей Дмитриевич улыбается, снова удерживает клонящегося, никнущего в сторону за шуршащие рукава куртки: — Точно не хочешь ко мне? Давай хоть до подъезда с тобой доеду, доведу до двери. Костя нахмуривает брови, смотрит на подсвеченные розовыми софитами фасады дворянских зданий. Скалится, но это тоже одна из масок, призванная заретушировать то, что горечью звучит в словах - Не поверишь, если скажу, что за меня, бухого, никогда еще так не волновались? А правда. Никогда. Не хочу, чтобы ты меня провожал. Баба я, что ли. Да и не я тебе нужен, Сереж. А говорить о том, кто нужен, ты не хочешь. - Так лучше. - Кому? - Всем. - Сергей Дмитриевич спокойно выдерживает скептический, полный иронии взгляд, улыбается, почти ровно, почти без желания оторвать от сигареты фильтр и выкурить ее такую, распушенную, с липнущими к губам жгутиками табака, в три затяжки: — Тогда позвони, как доедешь. Не забудешь? - Нет. - Обязательно позвони. - Ладно. Во влажном воздухе дверца машины звонко хлопает. Серебряников взглядом провожает белый затылок в салоне, красные габариты, улыбается — «не зеленоглазое ведь ни хрена», не закуривает. Втягивает губами ледяную сырость московской осенней ночи. Тоже смотрит на подсвеченные розовыми софитами фасады дворянских зданий, на то, как сеется над мокро блестящими проводами и в конусах света от фонарей морось мелкого туманного дождя. Город-спрут, город-большая-иллюзия, в переулке тих и пустынен. Слышно только, как в отдалении монотонно гудят двигатели поливающей проспект уборочной техники. В черной паутине дерева напротив зябнут поникшими флажками желтые звездочки последней листвы. На кончиках веток, там, где должны быть почки, сверкают россыпью круглые бусинки воды. Стекла темных окон отсвечивают матово-белым и смутно-голубым. Призраки. Возвращаться на кожаную кушетку в клинике не хочется. Серебряников ее не выдержит. Похоже, не суждено ему дочитать феминистский роман. Так же, как и запьянеть сегодня. Под красным стеклянным куполом ресторанной арки он надевает перчатки, отворачивает воротник пальто, несколько минут просто стоит. Разглядывает окна второго этажа в здании напротив: серые полосы сдвинутых вертикальных жалюзи, башня канцелярских папок, цветущая орхидея. Окна такие же разные, как люди, живущие каждый день в аквариуме за их стеклами. И кажется, привычка разглядывать их вот так, стоя на улице под сеющим с неба туманом, рождается только бесконечным, неизмеримым одиночеством. На Мира? В барские хоромы? Опуститься у дивана на паркет. Сглатывая сухие спазмы в горле сидеть, смотреть на сиреневый свет букв с логотипа строительной компании? Думать о вечном? О том, что «постигший важное — одинок»? Но и важного — не постигал. Зачем он лжет себе? Не заснет. Не сумеет. Туфли лаково блестят, отражают красное стекло арки, на носках – алый блик, отвернутый воротник давит на подбородок, сырой воздух липнет к горящему лицу. Не заснет. Ни на кушетке в клинике, раз за разом читая одну и ту же фразу и не понимая ее смысла, словно она напечатана на шумерском языке. Ни в огромной постели своих так и не обжитых хором, где всегда веет ледяным холодом, где он свернется на простынях, словно подстреленный в живот зверь, лелея свою рану, будет молча смотреть в синюю разреженную пустоту или на мелькание бессмысленных картинок на телеэкране. Кабельные каналы с повторяющимися сериалами, “Euronews” с войной и беженцами, Москва24 с авариями на третьем транспортном. Жизнь, которой — нет. Ведь по большому счету всё, что происходит там, по другую сторону черного зеркала, не имеет к нему никакого отношения. Повод для того, чтобы сделать репост, обсудить на работе, забыть. Чужая жизнь, которой — нет. Уехать. Забыть. Просто забыть обо всем. Сколько ему потребуется месяцев? Сколько лет? Раздраженный голос Давида звучит издалека: «Руки лучшего спеца в Европе». Кому он нахрен нужен, этот спец? Паскалю нужен. Седая шевелюра, лукавый взгляд старого пройдохи, вдруг загорающийся воодушевлением или темнеющий от внезапного гнева. «Звони в любое время». «Ты должен ко мне прилететь, отдохнуть». Жена Марион, двадцатилетний Шарль. Французские вина. Мягкий солнечный свет вместо глухого отчаяния, теплая зима вместо сухого вкуса пепла на языке, желтых бесснежных улиц, крошечного мира в операционную и кушетку. Паскаль хочет его в Мюнхен. Почему нет, черт возьми? Что его здесь держит? Найти последний звонок? Написать по электронке? Проверить через браузер на телефоне статусы «онлайн»? Может, не спит еще, не такая большая разница во времени. Но мессенджеры не открываются, чаты пролистываются. Серебряников жмет на пиктограмму браузера. С зудящими кончиками пальцев. Воровато. Сайт агентства находится легко. Портфолио. Профессиональные фотографии полураздетых, загорелых до черноты моделей обоих полов. Постановочные кадры. Рекламные акции. Снимки с афтепати. Павел Миклавчич сверкает белозубой улыбкой. Смуглый, кареглазый, небрежно небритый, на нескольких официальных снимках с торжественных вечеров и выставок фамильярно обнимает нервных девиц, похожих телосложением на борзых собак. С видимым (или наигранным) удовольствием пьет золотистое, исходящее пузырьками шампанское. Показывает пальцами знак Виктории. Хозяин жизни. Влажная, лихорадочная мечта субтильных мальчиков и тот, кому обязательно вставили бы властолюбивые, с деньгами. Неужели Серебряников ему завидует? Ему, Павлику? Среди контактной информации - ссылка на профиль в синем «Фейсбуке». Через друзей. Фотография не самая удачная, но сердце все равно болезненно вязнет — страница Миши малоинформативна и аскетично чиста. В последнем посте - снимки семьи, с которой Сергей Дмитриевич так сильно хотел познакомиться. — Когда? — он садится на край ванны, места для двоих почти нет, хоромы отнюдь не барские, но ему нравится эта уютная теснота. Ему все нравится. До восторга. Дикая графика мозголомных картин, пластмассовая корзина для грязной одежды, то, что ноги у Миши — длинные, ровные, а коленки — острые. То, что пахнет он умеренными ароматами, а у губ — карамелью, сгущенным молоком. Как Серебряников хотел с ним воевать? Строгим, неумолимым папиком себя воображал. А на деле оказался зависимой от улыбки своей деточки мамкой. Но воевать с Мишей сложно. Он - неоперабельный сладкоежка. Весь вечер колдует чайной ложечкой над блюдцем, на котором высится внушительный кусок орехового торта. На кухне утром минут десять удрученно разглядывает греческий салат. С видом кота, которому предложили шпинат вместо форели: «Это, что, можно есть?». И лапой его, лапой. Прочь отодвигая. - Зачем? – вежливый кот сбривает пену, смотрит на Сергея Дмитриевича через зеркало, с противостоянием во взгляде «не нужно тебе знакомиться с моей семьей». – Всё ведь хорошо. - А будет еще лучше. — Сергей Дмитриевич коленом прислоняется к бедру, с удовольствием ловит бегущее по венам электричество, проводит ладонью по коже между лопатками, в это тело Серебряников влюблен, в каждую его линию, в каждый контур, присутствие Миши рядом ощущается, как счастье. – Позволь мне хотя бы с Машей поужинать. — Горечь вопроса, который нужно задать, чтобы расставить точки над i и больше не мучить себя, покалывает язык: — Или Машу смущает любовник ее брата? Или это самого брата смущает его любовник? - Нет, - ровно, обыденно, без колебания. Без вежливой лжи. Он честен. Только Павла Миклавчича в их жизни еще нет. - Тогда мы должны вместе поужинать. - Серебряников ладонью обводит его голое плечо. Миша поворачивается, тянется за полотенцем. - Не понимаю, зачем тебе это. Нестандартное поведение для тех, кто более привычен к одноразовому сексу. К стилю Павлика. Павлику ни с какими семьями знакомиться не нужно. Даже фамилия не нужна. Даже имя. Но Сергей Дмитриевич еще не знает. Переплетает пальцы с Мишиными, мокрыми, холодными. Никто не говорит о прошлом. Но это не значит, что оно табу. Что о нем не нужно говорить. Отпустить его, наконец. Позволить ему стать не камнем на шее, а бумажным корабликом, уплывающим прочь по весеннему ручью. Вряд ли Миша делал такие в детстве, но все же. Сергей Дмитриевич притягивает его к себе, смотрит снизу вверх в глаза: - Теперь кажется, что много лет прошло. Не так уж много. Я был влюблен. Сильно влюблен. Тогда еще только начал работать у Давида, а он через знакомых — контракт на год. У меня была очень известная в кругах семья. Имя деда. У него — ничего. — Серебряников трет пальцы, смеется, вдруг понимая, что впервые в силах спокойно об этом говорить, — Я в него влюбился, как кошка. Спали, конечно, какое-то время жили вместе. Он, — пальцы у Миши длинные, угловатые, с ровными ногтями, — ушел. Уехал. Женился. Никогда не хотел, чтобы его близкие обо мне знали. Подозреваю, что меня не хотел, но официальная причина была такой. Так вот, - Сергей Дмитриевич поднимает взгляд, смотрит Мише в лицо: - я хочу, чтобы твои близкие знали обо мне. Знали все. Знали, что у меня относительно тебя самые серьезные намерения. Я хочу быть частью твоей семьи, Миша, а не безымянным членом, который тебя трахает. Морось седым туманом сеется в пустынный проулок. Под красной стеклянной аркой — полночь мира. Мира, которого больше нет. В той семье, частью которой Серебряникову так сильно хотелось стать, Павлик - второй сын. Фотографии в «Фейсбуке» Миши: общие осенние пикники. И Миклавчич улыбается. Нагло. Нужно найти себе кого-нибудь. Сейчас. Животный секс — действенное и самое безвредное снотворное. Утром написать Паскалю. Одно слово. «Согласен». Больше ничего.