Pitfall

Не иначе — влияние Алентова: вино низведено до статуса воды, водка переворачивается по-русски, одним выстрелом, ради честности. Как в старой игре «правда или нет?». Нужно задать вопрос собутыльнику, и если ты угадал, он не отвечает, но выпивает до дна, а если ты не угадал, он говорит тебе «пей». Играй они в эту игру, от всех еще не заданных вопросов Кости Серебряников уже сегодня вечером допился бы до реанимации, а Алентов остался бы трезв, как стеклышко. Только зачем он снова себе врет? Пьет ведь не ради честности. Ради пьяного душного забытья. Нужно не Костю останавливать, а себя. Его похмельный тремор мерцающей каким-то внутренним, подкожным сиянием Каминской противопоказан. Сергей Дмитриевич думает о том, что все они похожи на ангелов. Приговоренные. На тех ангелов с французских шапельных витражей. Может, потому что они уже по ту сторону. Истина, какой бы она ни была, всегда лежит на стороне смерти. А Серебряников тащит их назад, наполняясь яростным бешенством, цедит сквозь зубы: «ни через полгода, ни через год не увидите своего вожделенного рая, не вернетесь туда, не дам, полумарафоны у меня бегать будете, сказал!». Может, за это его теперь и наказывают? Желанием душного пьяного забытья? Воспоминания без смягчающих их фильтров клиники, синего света мигалки на скорой, голоса Давида и восхищенного лазоревого взгляда Вани невыносимы. Словно шлюз для них открыли. И теперь они хлещут по высохшему, красному руслу внутреннего Гранд Каньона, ворочая камни и сметая всё на своем пути. Мутная, бурлящая река. Плохо, что следом за острыми, ранящими осколками несет эта река золотую россыпь моментов абсолютного счастья. Ощутимую тяжесть тяжелой Мишиной головы на плече. Его сонное дыхание. Вкус губ, запах волос. Память кожи, пальцев, самих ладоней. До горлового всхлипа вместо затравленного рычания. Серебряников снова хлопает себя по карманам в поисках пачки сигарет. Вдруг понимает, что прослушал ответ Кости, растерянно поднимает глаза, как глухой, силящийся угадать по выражению лица, что было произнесено: - У меня тяжелая операция на неделе. Вспомнил кое-что. Извини. Что ты сказал? Костя смотрит своей мартовской оттаявшей Невой, склонив голову набок, вслепую обводит кромку пустой стопки кончиком указательного пальца — полный круг: - Я уже минут пять молчу. - Да? - Как рыба, - Алентов втягивает щеки, складывает губы бантиком, изображая то ли фанатку боттокса, то ли все-таки русалку из бессмертного мультипликационного творчества «Арменфильма»: «Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем». Но он жутко красив даже, когда дурачится, а дурачится ради Серебряникова, только красота его — чужая и холодная, вещь в себе, Костя в ней, как мечтающий о парусных кораблях мальчишка в инвалидном кресле, старательно рисует лазурные волны, чаек или темные ревущие шторма до тех пор, пока его не тыкают в то, что он — инвалид: манекен в витрине, одетая в дизайнерские тряпки кукла. Сколько в его жизни глухого одиночества, никому-не-нужности, папиков, садистски трахающих только за то, что он «русский бог» европейских подиумов и так лезвийно красив? Сколько в его жизни черных сумерек, одноразовых друзей, мертвых ночей в залах ожидания мировых аэропортов? И почему они не умеют быть счастливыми? Просто быть счастливыми? Ведь по гамбургскому счету Косте тоже некуда возвращаться, и все он понимает. Как никто другой. - Извини. Правда, задумался, - Сергей Дмитриевич улыбается, хотя от этой фальшивой улыбки больно сводит скулы, а на душе облезлые кошки играют целый виолончельный концерт. - Давай по последней, и поехали ко мне. Я кофе тебе сварю. Ты такого вкусного кофе еще в жизни не пробовал. А у меня плохого не бывает. Костя склоняет голову на другой бок. Всё он понимает. Мысли читает не хуже телепата. Мрачнеет. И в глазах — словно весь свет гаснет, над Невой — серая вата облаков. - Пожалел бездомного щеночка, да? - Он переводит взгляд на пару, ужинающую в углу, у зеленого бархата ширмы. На девушке светлое платье, ошейник золотого колье, всё чинно, благородно. По губам, резко сжимающимся, ясно, о чем Костя думает: это другой мир, это мир, который ему, сыну запойной алкоголички, полгода жившему в Женеве безымянным телом для жесткого вытраха, заказан. Но говорит он о другом: - Я сейчас смотрел на то, как меняется твое лицо. Адское зрелище. Неслабо тебя ебануло, Сереж. Да что неслабо, я еще днем понял, когда тебя в первый раз сегодня увидел. А ты сидишь и жалеешь меня, домой зовешь. Другой бы пинка под зад дал. Даже разговаривать бы не стал. Или выебал бы с оттягом. Если не ради мести, то хотя бы во имя компенсации. А ты не подумал даже? Не подумал, я знаю. Твоя беда, что пидорская психиатрия тебе в отличие от многих и многих не свойственна. Твоя большая беда, что ты хороший мужик. Вот Пашка бы выебал. По принципу: не съем, так понадкусываю. - Было у вас? - вопреки первой жаркой волне, тупое спасительное опьянение не приходит, показывает ручкой, трезвеет Сергей Дмитриевич слишком быстро, ночь его замучает. - Нет, - Алентов встряхивает головой, как норовистая лошадь, приглаженная лаком грива не рассыпается только чудом. - Тогда я бы не судил, Костя. О пидорской психиатрии. И о Пашке — тоже. - Странно, что имя сходит с губ без запинки, спокойно и банально, только голос немного хрипит. Словно в отстраненном адвокатском деле Серебряников даже не дергается, несмотря на то, что еще утром представить не мог, что будет Миклавчича защищать. Но два месяца назад он представить не мог, что Павлик вообще существует, живет, дышит в две ноздри. Викторианский галстук Чарли Диккенса оттягивается прозрачными пальцами, Костик берется за бутылку, разливает еще по одной: - Я бы тоже не судил, если бы не знал его столько лет и если бы сейчас тебе в глаза не смотрел. - Злоебучий Костик Алентов. Хрен отцепится. Хрен отступится. Упрямый. Прямой. Всё плохо. Всем плохо. - Ты ведь не понимаешь, что Пашке — срать. Срать на то, что у тебя ад. Он как та собака на сене, прости, не помню, кто написал. Поебывает малолетку теперь. Словно ничего не сделал. А Мишка для тебя создан. И ты для него. - Неужели? - это хохот какой-то, сатанинский, клокочущий в горле. Хочется грохнуть кулаком по столу, чтобы и вино, и водка подпрыгнули. Хочется перевернуть этот стол к черту. Спросить: «разве я многого хотел? Простой честности. Простых отношений. Хотя бы ответственности за того, кого ты приручил. А если отвечать — не царское дело, то, блядь, приручать не надо!». Но всё это глупые слова. Не стоят того, чтобы произносить их вслух. Изменить они ничего не могут. - Кто для кого создан, я видел. Спасибо, больше не хочу. И это их дело, Костя. Не мое. - Хорошо, - молодой Ив Сен Лоран шумно выдыхает в нос, барабанит пальцами по столу, никуда не спокойнее, злоебучего Костика Алентова выводит из себя, когда люди, которых он любит или думает, что любит, сами укладываются в сосновый гробик, прикрываются крышкой и еще кричат из беспросветной деревянной темноты «Давайте, закапывайте уже!». - Нахуй кофеек. Нахуй этот ебанный музей. Поехали на Ленинку. Подснимем эффективных менеджеров. Нажремся, наебемся так, чтобы ты забыл, где мы. На тебя смотреть страшно. Нет, внешне всё секси, похудел, помолодел, подстригся ради меня, да? - шипит, зло, уперев локоть в салфетку с золотым вензелем, по которому медузой расползается водочное пятно. - Только я тебя совсем другим видел. Счастливым до визга. Могу сравнивать. - Не нужно, Кость. Я все решил. Я и сейчас вполне счастлив. Алентов ставит на столешницу и второй локоть, сжимает виски ладонями, пьяный, обескураженный, почти ненавидящий уже, смотрит исподлобья: - Знаешь, что меня больше всего поражает в людях? Нет, правда. Как одни делают из мелкой проблемы своего блядского неудовлетворенного самолюбия катастрофу вселенского масштаба, и выпрашивают жалость и, обливаясь горючими слезами, жалеют самих себя, когда на самом деле у них все хорошо. И как другие заебисто врут, что все у них хорошо, когда — пиздец. Как одних не выгонишь, мозг вынесут, за сраную барбариску в жопу тебе залезут, а другие, блядь, такие гордые, что никогда не сделают к своему счастью первый шаг. - Не в гордости дело. Нет у меня гордости, - слова даются с боем, каждое нужно вытаскивать, на грудную клетку давит целым океаном атмосферы, опьянения — нет, есть только горечь во рту, невыносимая, полынная, и не стоит всего этого говорить, но Косте иначе не объяснишь: - я прождал его всю ночь. Пока они… Да я знал, что они обязательно… Мне раньше важно было, чтобы только со мной. Не знаю, почему. - Голова неприятно кружится, ресторан словно тускнеет, теряет фокус, все становится нерезким, расплывчатым, и нельзя рассказать, насколько стало безразлично, трахались они или нет: - Я прождал его всю ночь. Я бы и весь день прождал, Костя. И следующий, и следующий. Но он приехал. Пришел. И я так рад был, что он пришел… А ты про какую-то гордость. Он сказал… Да не важно, что он сказал. Что мне нужно уйти. Если по-простому. Скажи мне, только честно, Костя, только честно, не нужно лгать, не лги, я знаю ответ: он хоть раз заговаривал обо мне? После? Хоть раз спрашивал? Не отнимая одной руки от залаченных назад волос, Алентов другой рукой составляет вместе полные стопки, в глаза не смотрит, отводит взгляд, и лучше бы солгал. Но лгать не умеет. Даже во спасение. Словно извинясь, словно виновато, пытается отшутить: - Да нахуй всё. Просто нахуй. Правда, давай допьем и поехали на Ленинку. На мне сьют за штуку баксов. Не пропадать же ему без дела. От фальшивой улыбки сводит скулы. Но Серебряников улыбается. Теперь они оба знают ответ.