Pitfall

Где искать партнера на один раз Серебряников отлично знает. Предложение — на любой вкус и цвет. Ранжировано. В соответствии с твоими собственными пожеланиями на безысходную московскую ночь. От быстрого орального секса в тесной кабинке туалета до обслуживания по высшему классу в нейтральном интерьере номера гостиницы рядом. От жеманного ценителя французской философии и гамеланской музыки до «Мария уехала из колхоза, но колхоз так и не уехал из Марии». От нервного, ничего не умеющего новичка с его «первым разом» до прожженных московских «маальчиков», готовых на любые садомазохистские практики, если сразу договориться о цене. Проблемы долгого «утонченного» выбора не существует. По большому счету Серебряникову все равно, кто это будет. Тело без имени. Член, торс, ягодицы — без лица. Стиль Павлика? Да, стиль Павлика. Ни с кем конкретно не связанное возбуждение. Животное удовлетворение базовой потребности. Снотворное, не больше. Последовательность действий, после окончательного разрыва с Женей, закрепленная много раз, ставшая почти ритуальной. Резкий свет ламп в операционной. Полностью онемевшая спина — не согнуться. Тщетные попытки заснуть — изматывающая бессонница. Ледяная стена осеннего дождя или кружащая метель на лимонно-желтых проспектах. Горькая выпивка у бара в грохоте невыносимой музыки. Случайное знакомство. Одноразовый секс. Всё имеет свойство повторяться. Словно мелодия собачьего вальса, разучиваемая школьником на расстроенном рояле. Или хождение по замкнутому кругу, из которого никакого выхода нет. Разница не существенна. Она действительно несущественна, когда все остальные для тебя — одинаково плоские, словно фигурки, вырезанные из сложенной в несколько слоев цветной бумаги. Силуэты. Статисты. Безымянные актеры из массовки. Их даже в титрах не упоминают. Они — тени в глубине кадра, пятна ничем не запоминающихся лиц. Герои твоего порно. Ложащиеся на живот, раздвигающие ноги, становящиеся на колени или торопливо приспускающие джинсы в давящем свете твоей собственной тусклой, сугубо личной камеры пыток. Разницы нет. Зато есть еще одна тяжелая ночь, которую нужно как-то перетерпеть и не вскрыть себя до серого осеннего рассвета. Пустого пространства комнат на Мира Серебряников сегодня не выдержит. Тумана, белой тканью повисшего под фонарями парка в аллеях рядом с клиникой, - тоже. Своей бесцеремонностью Костя призывает всех едва изгнанных усталостью призраков. Сдирает корку с поджившей раны. Кровь снова начинает течь. Садясь в такси, Сергей Дмитриевич чувствует ее железный привкус во рту. Ехать на смену — поздно. Спасаться в Эдеме у Давида — бессмысленно. Бессмысленно, потому что этот рай — чужой. Телефон вибрирует на ступенях. Словно послушный ребенок, которому строго-настрого приказали «чтобы никуда, чтобы в девять — дома», Костя звонит с лестничной площадки. Доехал. Переживать не нужно. Сейчас сольет звонки, упадет спать. Серебряников расплачивается за вход картой. Гардероб заливает разреженный зеленоватый свет. Летняя музыка глухо вибрирует под ногами – чтобы перейти в зал с танцполом и баром, нужно спускаться по закручивающимся ступенькам вниз. В толчее перед столами и рядами вешалок Сергей Дмитриевич расстегивает пуговицы деревянными пальцами, сдает тяжелое пальто. На случай, если никуда уходить и не придется. Место известное и популярное. Не «men only». Есть отдельные столики, есть красный, сумеречно-бархатный приват, влажные салфетки, бесплатный «Дюрекс», эконом-класс и зона для московских статусов. Внизу влажный, горячий воздух мгновенно липнет к телу. После холодной осенней улицы жар втекает в самые поры. Синие лучи скользят по черным фигурам, высекают отдельные лица из полутьмы. Объемный звук оглушает только первые пять минут. Привыкнуть можно. Ко всему привыкаешь. Нужно дать себе время, чтобы осмотреться. Слишком рисковать не хочется. Бывало разное. Но сейчас обычный трах — предел желаний. Сорвать большой куш, свой сногсшибательный оргазм? Нет, не получится. Скорее придется баюкать себя после секса «кое-как». Нужно выбрать партнера попроще. В идеале — немого. Лишь бы вообще ничего не говорил. Правильного возраста. Лишь бы подставился без того, чтобы выносить до/в процессе/после мозги. Через толпу, глубоководные течения музыки, звучащие над головой отдельные слова Серебряников протискивается к заполненному бару, сразу ловит на себе скользящий заинтересованный взгляд, взгляд игриво-томный и взгляд, жестко оценивающий. Эффективные менеджеры с Ленинки из иерархии Кости. Здесь мало, что меняется. Постоянные посетители и те, кто пришел на один раз. Немногочисленные компании, готовые в любую минуту распасться, и пары в поисках приключений. Опоясывающий зал второй этаж тонет в дыме всех цветов и ароматов. Металлические трубки перил полируются липнущими к ним спинами и задницами. Кислотно-голубой свет прожекторов пересекается синими и розовыми лучами. Постеры обнаженных красавцев с атлетическими телами греческих статуй призывно смотрят с кирпичных стен. Но суровой действительности субтильных мальчиков и располневших эффективных менеджеров они соответствуют мало. У этих одни и те же разговоры, одни и те же желания. Мечтающие о красивой жизни безмозглые проституты, метросексуальные ночные охотники, местная богема и местные аутсайдеры. Мир, однообразно вращающийся вокруг секса и внутреннего одиночества. Себя показать, на других посмотреть. Перетрахать все, что движется и уже не движется. С чувством уебищной общности. Общности Серебряникову не хочется. Зная, что спасительное опьянение так и не придет, он заказывает выпить. Оглядывает тела и лица, манерные и нагловатые улыбки, по принципу Павлика — в компанию не вклиниваться, лучше искать одиночку. Узенькие джинсы, обтягиваюшие водолазки, дизайнерские изыски, чтобы впечатлить зрителей, - потаенный, лихорадочный блеск в зрачках. Все равно. Им тоже все равно. Но они оценивают. Тело греческой статуи? Как резцом античного мастера выточенное измотавшей бессонницей и страстным романом с никотином? То, что по сравнению с «эффективными менеджерами» и блядовато-томными мальчиками из парикмахерских салонов у Серебряникова профиль совсем другой? Сигналящая улыбка: «Давай, я не против познакомиться ближе некуда». Сергей Дмитриевич ее пропускает. Не удовольствие, что замечен, правильно оценен, скорее, свербящее в венах раздражение, словно там, в крови, гудит и жалит осиный рой. В потоках заводной летней музыки взгляд обводит хаос движущих тел, описывает полукруг, цепляется, проходит дальше, но сердце уже больно замирает, на короткий миг, словно влетевший в тугую паутину мотылек. Что-то… Ближе, в баре… То же сложение? Та же острота скулы? Стрижка? Темные перышки, ровно заштриховавшие висок, забавный хохолок на макушке? Взгляд возвращается назад. Паскаль прилетает на пять дней. Старинный интернациональный отель у самого моря его, счастливого обладателя яхты и виллы на лазурном берегу, волнует чуть менее, чем никак. Сергей Дмитриевич подозревает, что и международная конференция медиков, проходящая в футуристических стеклянных интерьерах современного центра, интересует примерно столько же. Новые технологии, доклады, бурные обсуждения с математическими выкладками и проблемы сотрудничества — старому сытому льву безразличны эти сферы. На конференцию его ведет упоминание в твиттере. И фамилия в программке. Новую возможность попромывать любимому мальчику мозги нельзя упустить. И не важно, что мальчик перешагнул четвертый десяток. Шанс нельзя упустить. Паскаль мягко обнимает, отечески похлопывает по лопатке под грубой льняной рубахой Робинзона, удерживает за плечо, снизу вверх ожидающе заглядывает в глаза. Он не похож на интеллигентного Франсуа Трюффо, в котором аристократичность, скорее, внутренняя, на глубоком уровне, несмотря на родословную в одного еврея и парижскую секретаршу. Паскаль коренаст, цепок, сед и нарочито итальянист. Он истинное дитя Неаполя, барочного города песен, воров, убийц и непреходящей витальности. Придирчиво выбирает вино — очередной виток соблазнения, очередные пункты брачного контракта. На мелованной бумаге, с золотыми вензелями и фривольными виньетками. Свадьба Сергея Дмитриевича с Мюнхеном для Паскаля — дело решенное. Упрямое нежелание жениха идти под венец — дело понятное. И поправимое. Решение любой задачи требует упорства и продуманного подхода. Маленький акт понимающего снисхождения: «Я знаю Россию, Сергей, это красивая страна, она поистине очаровательна...». И дальше — очередной поток жестокой, безжалостной аргументации. В ход идет все. Нет ничего святого. Паскаль прилетает убеждать. На этот раз он касается темы старой дружбы деликатно, но в уголках губ всё равно нетерпеливое презрение к terrible Давиду, имя которого не произносится, но подразумевается. Два невыносимых ревнивых ребенка. Устраивающих отвратительные сцены в присутствии друг друга, и изысканно поливающих друг друга грязью — за глаза. Иногда Серебряникову кажется, что в этой трагикомедии он сам — третий лишний, настолько их обоюдная ненависть им дорога. Что-то, что придает жизни острый вкус. Любому нужен хороший враг. Иначе жить — скучно. Собираясь на утреннюю пробежку по пляжу, Серебряников выходит на террасу. Он не думает переезжать в Мюнхен, но ему нравится упорство Паскаля. Ему нравится ощущение собственной необходимости? Чувство нужности? Хоть кому-то? Небо над волнами разгорается алыми петлями полупрозрачных облаков. Может быть, все это сказывается: тишина, шелест волн, покой на сердце? Вечность и один миг? Белый терьер голландских детей мячиком катится по мокрому песку у самой сиреневой кромки воды. Он пересекает кадр, оставляя темную дорожку следов. Единственный в этот ранний час на пляже парень присаживается, подзывает его свистом, ловит, барахтающегося, отчаянно стремящегося лизнуть в нос, с разбега на руки, смеется, уклоняется от шершавого языка: «Что, брат, потерялся? Сбежал от хозяев, да?» Неожиданная русская речь удивляет. Нет, не она. Совсем не она. Бывают случайные, мимолетные встречи, когда красота другого поражает. Лицо в уличной толпе. Отражение на поверхности витринного стекла. Мгновение, что прекрасно. Бывают случайные, мимолетные встречи, когда поднимаешь глаза и знаешь уже — навсегда. Горьким, неисцелимым вливается в кровь. Яд. Серебряников забывает выдохнуть. Рассеянно ставит минералку на столик. Не замечая этого. За жизнь он видел многих людей, волновавших с первого взгляда, заставлявших сердце от восхищения замирать, но это чувство — другое. Знакомое. Безошибочное. Вне тела. Женя поднимает голову от регистрационных бумаг у стойки приемного отделения, чуть-чуть приподнимает брови, растерянно заглядывает в глаза. Один миг. Затягивающая в себя бездна. Неконтролируемое падение. В мыслях — воздух. И страшная, пугающая, но восхитительная тишина. Словно у целого мира вдруг выключили звук. Белый терьер с черной кнопкой влажного носа звонко лает, вырывается из рук, бежит по песку, останавливается, оборачивается на поднявшегося незнакомца, словно спрашивает: «Что же ты?». Нашел нового хозяина. Хочет играть. Хочет, чтобы за ним гонялись по пляжу, ловили на руки, — собачья привязанность к человеку, за тысячелетия записанная в геном. «Посмотри, посмотри на меня», - бьется вместе с пульсом. Серебряникову нужно, чтобы незнакомец поднял на него глаза. Важно. Жизненно необходимо. Сейчас. Сейчас. - «Посмотри на меня». Он не похож на Женю. Ни одной черточки сходства. Он совсем другой. По белой, еще не загоревшей коже лица и рук сразу становится ясно: только что приехал. В этот отель? «Посмотри на меня». Взгляды — чувствуют. Необъяснимо, точкой на затылке, холодком по венам. Такие зачарованные взгляды — чувствуют всегда. Словно в замедленной съемке, киносцене, разделенной на кадры, Миша поднимает голову. Вдох. Он напоминает. Стрижкой, линией плеч под обтягивающим черным «Дизелем», контуром скулы. Узкой кистью руки еще — пластиковой салатовой трубочкой безрезультатно давит прозрачные кубики льда в толстостенном стакане. И тоже чувствует взгляд. В паузе музыки, готовой начаться новым техно американских восьмидесятых или густым голосом Грейс Джонз, медленно поворачивает голову. Сходство неуловимо. Желание обмануться, принять иллюзию за реальность, слишком велико, пусть даже иллюзия далека до оригинала. У Миши - неизъяснимая, трудно подходящая под слова красота. Не бьющий по глазам льдистый холод и отчужденность Кости Алентова. Не хрипловатое, земное обаяние Павлика. Абрис бровей, очертание губ, ямка между ключиц. Тысячи мелочей, в которые Серебряников влюблен. Но. Сергей Дмитриевич ставит шот с недопитой текилой. Сейчас - все равно. Сейчас - безразлично, насколько копия — всего лишь копия и не совершенна: здесь не те пропорции, тут уродливый скол. Важно только то, что парень без компании и - похож. На мгновение отводит взгляд, но уже оценил: и интерес, и экстерьер. По сдерживаемой улыбке в уголках губ ясно: впечатлен, нравится. Убирает руку со стойки, когда Серебряников подходит, — освобождает место. У него совсем другие глаза. Первое разочарование. И не последнее, наверно. Зачем себя обманывать: Сергею Дмитриевичу не нужен секс. Нужен Миша. Только Миша. Но отступать - глупо. Горло пересыхает, живот цепенеет, голос сухой и хриплый: - Ты - один?