Серые Земли

Вирви – существа гуманоидного типа. Описания, встреченные в записях отца, говорят, что они похожи на помесь людей с кабанами, во всяком случае, внешне. Судя по этим заметкам, у них жесткие волосы и торчащие нижние клыки. Характер так же соответствует. Из выписок о мире Серых Земель Лианэли Эйрл.   Утром я поняла свою ошибку. Желудок сводило, я дрожала от холода, и даже небольшая разминка не помогла согреться. Я торопливо разожгла костер, сварила себе кашу с сыром, орехами и небольшим кусочком мяса. В чай добавила как можно больше меда, и после такого завтрака холод стал отступать. Сегодня мне предстояло двигаться на полночь, если я хочу придерживаться своего плана. Я подсушила у огня свой плащ, стряхнула очередную порцию грязи, распушила по возможности мех – пушистый он лучше греет. Заставила себя допить чай, из-за большого количества меда он был приторным. Не выдержала, быстро вскипятила себе пригоршню снега, и запила это сладкое послевкусие. Кажется, после этого мира я возненавижу мед и все сладости. Пока холод снова не пришел ко мне, мне стоило начать двигаться. Я посидела немного, наслаждаясь теплым воздухом от костра, потом все же собрала вещи и забросала огонь снегом. Тот зашипел, когда соприкоснулся с горячими камнями. Это навело меня на мысль, я выбрала себе камушек поплоще, среднего размера, и спрятала запаху, между курткой и рубашкой – пусть греет, пока горячий. Настроение поднялось, и я довольно бодро двинулась на полночь. Очевидно, начало моего пути совпало с дном какого-то потока – под ногами были в основном окатанные камни, и идти было довольно легко. Потом русло свернуло на восход, а передо мной замаячила какая-то темно-серая полоса. Полоса постепенно разрасталась вширь, и во время краткого отдыха и обеда (полоска сушеного мяса с половинкой луковицы), я догадалась, что это должен был быть лес или большая роща. Это обрадовало меня – в лесу животных всегда больше, чем на лугах, а значит, я могу полноценно поохотиться. И, что немаловажно, разжечь нормальный костер. Я решила, что не важно, попаду ли я туда сегодня, но в лес я обязательно зайду, пусть даже и завтра мне придется идти не на закат, как следовало бы по моей задумке. Я устремилась вперед, к лесу, такому родному и знакомому – дома луга есть только на равнинах, а такие большие – так вообще ближе к дельтам рек. Хорошее настроение – это замечательно, но это совершенно не повод забывать про осторожность. Увы, большинство нужных вещей и мудрых слов мы вспоминаем только после того, как попали в неприятности, из-за того, что им не следовали… Мне стали попадаться группки деревьев. Некоторые я обходила, через некоторые проходила насквозь. Было безумно приятно ощутить лесную почву под ногами – она значительно мягче, чем каменистые россыпи под верещатниками. Надо полагать, что в одной из таких рощиц я попалась на глаза дозорным, а те послали гонца и передали весть вперед, как только убедились, что я действительно иду в лес. Я же вела себя как полярный кот, почуявший запах свежего мяса, – шла вперед, ни на что не обращая внимания, и даже не задумываясь, что это может быть ловушка. Мне даже ни разу в голову не пришло, что лес может быть населен кем-то разумным, которые будут не в восторге от того, что к ним пришла вот такая невидаль в лице меня. До основного массива я добралась уже почти ночью. Деревья, к моему удивлению, были довольно высокими. Я сумела узнать липу, осину, черемуху, увидеть еще более темные и плотные ели, и другие, незнакомые мне растения. Я отошла немного от опушки. На небольшой пятачок, оставшийся после упавшего великана, и не успевший толком зарасти. Там я остановилась, вслушиваясь в лес, чувствуя себя в родной стихии. То, что вокруг меня слишком тихо для леса, меня не заставило насторожиться, наверно все же сказалась усталость от прошлого дня, плохой ночевки и сегодняшнего перехода. Поэтому когда на меня полетели сети, а на полянку стали выпрыгивать какие-то фигуры, одетые в шкуры, увешанные черт знает чем, единственное, что я успела сделать, так это подумать, что они удивительно похожи на кабанов. А потом я почувствовала два удара – один по голове, второй под дых и потеряла сознание. Судя по всему, стукнули меня не сильно, в себя я пришла довольно быстро. И обнаружила себя без одежды, на опушке какой-то рощи, рядом с каким-то капищем, удерживаемой за руки и ноги при помощи длинных орешниковых палок, привязанных к конечностям. Капище состояло из трех камней разных размеров, в сплошь покрытых искусной резьбой и вязью совершенно незнакомых символов. На самом большом была высечена пентаграмма, а в ее лучах поблескивали в свете факелов цепи и кандалы.  Тыкая в меня палками, меня заставили подняться на ноги и пройти в капище. Кто-то подошедший сзади завязал мне глаза, потом несильно ткнул между ключиц. Я потеряла ощущение тела, поняла только, что меня куда-то волокут, потом звякнули цепи, с меня сняли повязку и все стихло. Только чуть потрескивая, горел факел, воткнутый где-то сбоку. Меня приковали к большому руническому камню. Судя по положению, в котором меня к нему приковали, и тому, что я могла видеть, я была распята в большой пентаграмме. Все мои вещи были сложены возле, но впрочем, так, что бы я не могла ни к чему из них прикоснуться. Холодный ветер заставил мою кожу покрыться мурашками, но я заставляла себя перестать думать о температуре воздуха. Мне удалось куда-то забрести в своих мыслях и отвлечься от ветра и о том, что, скорее всего это последние часы моей жизни, рано или поздно на меня наткнется тень или Изгои, или птеродактиль и еще не известно, какой вариант хуже. Но начавший падать снег ожег меня, и я даже вздрогнула от неожиданности.  Вскоре все заволокло снежной пеленой. Снег таял на моем теле, и по коже потекли струйки воды. Забыть о холоде больше не удавалось. Я мысленно потянулась к Ворону, но, как он меня и предупреждал, ничего из этого не вышло. Очевидно, я все же впала в какое-то забытье, потому что в себя пришла только оттого, что особо большой ручеек воды катился по позвоночнику вниз. Я подняла голову и попыталась пошевелиться. Пальцы не слушались, мышцы била дрожь, но, как ни странно, я все еще была жива. Что-то привлекло мое внимание, но я вначале посчитала это галлюцинацией. Но вскоре это повторилось. Я напрягла слух. Малыш, клянусь своим вторым клыком, я заставлю тебя идти быстрее! И не ворчи, сам нас торопил. Привиделось ему, знаешь ли, жрец недоделанный! А если там нет никого? Милосердная, Милосердная! Вот заладил-то! С чего вдруг у тебя видения? Ну шевелись ты там, сосна вековая! В пурге показались силуэты весьма колоритной пары: один был невысоким, чуть ниже меня судя по всему, второй – неожиданно высоким, выше меня где-то на голову. Оба замотаны в какие-то не то тряпки, не то одеяния, из оружия – одно копье на двоих. Тот, что пониже постоянно ворчал и подгонял своего спутника, который отвечал ему явно неохотно и продолжал двигаться в том же темпе. Нет, ты сам меня пойми – там камни, хорошие камни, изумруды между прочим, ну и что, что мелкие! На лекарства бы пошли, а то мази у нас почти не осталось! А тебе видели те Милосердная в голову втемяшилась, истинная эльфийка, истинная эльфийка… - тут он подошел совсем близко. – Мать моя! Милосердная! Да это ж истинная эльфийка! Эй ты, оглобля текковская, шуруй сюда! Прав ты оказался! Сейчас, сейчас, потерпи еще не много – орк кинулся к моим вещам, достал плащ, и накинул его на меня сверху. – Сейчас откую, и все будет хорошо, все будет хорошо. Малыш, что б тебя через пять пней и колоду, вещи ее возьми пока. И отдай мне свою поклажу. Не, не всю, не всю, часть только! Тот, кого, очевидно, звали Малышом, пожал плечами, снял с себя пару сумок, раскрыл еще одну, затолкал в нее мою одежду и мелкие вещи, подхватил на пояс меч и стал ждать, пока его спутник меня откует.  Ворчун тем временем пригладил свою гриву, покопался где-то в недрах своей одежды и достал связку ключей. Расковывать он начал меня с ног, и я поняла почему, когда он отковал мне левую руку – ноги меня не держали, я, полуобняв, повисла на орке. Орк подхватил обмякшую меня, сказал: «Я – Одноклык, та оглобля – Малыш», завернул меня в плащ и отдал Малышу. Малыш перекинул меня через плечо, не особо церемонясь, отдал мой лук Одноклыку и, придерживая меня за ноги, пошел размеренным шагом. Сзади донеслось: «Эй, ну ты, уцелевшая башня Аэтерны, ну куда пошел, а меня подождать? Я тут с вещами, а он потопал!». Я почувствовала, как Малыш усмехнулся, но останавливаться или замедлять шаг он не стал. Впрочем, Одноклык нас быстро нагнал.  - Сильно замерзла? Сильно замерзла, вон, губы синие, стоять не можешь. А все из-за этой дылды, идти он не хотел быстрее! Ну, допустим, я ему не особо верил, ну кто поверит, что ему, жрецу – недоучке, сама Милосердная явиться, да еще с такой просьбой! Но чем Тьма не шутит, да уж, чем Тьма только не шутит.… Эй ты, эльфа, ты это, сознание не теряй. Не будешь? (я с трудом кивнула) Вот умница, так и надо, так и надо, а то я боялся, что опоздаем… А копье-то, копье я там оставил? Правильно, там оставил, так надо. Вот мое племя идиотов – нет бы шаманов дождаться, так нет, все сами, все сами, наломали камней, наворотили дров. Или наломали дров, наворотили камней? Не важно, не важно. Скоро будем дома, там тепло, там чай горячий, травок тебе заварю. Ни на что реакций нет? Отраву?  Ну нет ее у нас, не бойся, не заварим. Ты, это, хоть согрелась сейчас хоть чуть-чуть? Плащик теплый сразу видно, мех неведомый, это где такие водятся? Ну понятно, что не здесь, любопытно просто. А вот мы и пришли. Я нашла в себе силы поднять голову и посмотреть вокруг. Мы стояли у какого-то дерева, ничего похожего на дом видно не было, во всяком случае, на первый взгляд. Я исхитрилась и посмотрела наверх. Моя догадка оказалась верна – дом был построен наверху, на ветвях, высота которых от подножия составляла три – четыре моих роста. Одноклык сгрузил всю свою поклажу около ствола, пошарил в поисках чего-то, дернул, и к нам  спустилась веревочная лесенка, прикрепленная к небольшой площадке, находящейся где-то посередине между землей и домом. Так, Малыш, я заберусь туда, ты мне передашь деву и все вещи, я поднимусь до дома, и ты поднимешь клеть. Понял? – в голосе вирви проскальзывали ворчащие ноты.  – Да не кивай ты, что словами говорить не можешь? Я почувствовала, как Малыш пожал плечами, услышала, как Одноклык вздохнул, в очередной раз упомянул пень и башню, и полез на верх, быстро и сноровисто. Давай! – раздался его голос с площадки. Меня сняли с плеча, перехватили под мышки и как котенка протянули наверх. Я кинула быстрый взгляд, поняла, что Одноклык немного просчитался и так меня не перехватит, поэтому вытянула руки наверх, и крепко зацепилась за протянутые ладони вирви. Как только Малыш почувствовал, что меня держат, он перехватил меня под колени, одновременно толкая вверх, потом подтолкнул за ступни. Сего помощью Одноклык втащил меня к себе. Руки спрячь. Я полез дальше. – Кинул он мне. Я закуталась в плащ и огляделась. Выше действительно вела еще одна лестница, на этот раз сделанная из лиан и толстых веток. Тут я услышала, как снизу ругнулся Малыш, и поняла, что Одноклык остальные вещи не забрал. Через непродолжительный момент времени появилась рука второго вирви, которая забросила часть вещей. Во второй раз он по пояс появился над платформой, аккуратно положил мое оружие и еще один как-то баул, бросил мне «сдвинься в центр», подгреб туда же все остальное, и, судя по легкому толчку, спрыгнул с лесенки. Через миг платформа дернулась, и медленно, рывками поползла вверх. Платформа остановилась чуть ниже и чуть сбоку двери дома. Дверь, в отличие от всех ранее здесь виденных, открывалась наружу. Из нее тут же высунулся Одноклык, втянул меня в дом, посадил у стены на какие-то шкуры, а сам исчез за дверью, и вернулся уже со всеми вещами. После улицы мне казалось, что в доме жарко, хотя я видела, что печку только - только начали топить. Я с любопытством рассматривала место, в котором оказалась. Судя по увиденному, в доме была всего одна комната, кольцом опоясывающая ствол  дерева. Пол был настлан поверх веток из крепких тесаных досок, плотно пригнанных друг к другу, и лежавших без всяких видимых креплений. Нижняя часть стен, примерно по колено или чуть выше сложена из серого слоистого камня, все что выше – опять-таки из досок. Окна маленькие, и сейчас закрыты внутренними ставнями. Потолок не ровный – выше всего около печки, там даже оборудовано нечто вроде полуэтажа, на котором, судя по всему, спят, и понижается к противоположной от печи части, так, что я там, наверно, в полный рост встать не смогу. Судя по увиденным сундукам и корзинам, та часть используется как кладовая. Одноклык же крутился около печки, выполненной в виде небольшого бочонка, лежащего на гнутых ножах, и обложенного камнями. От него вверх уходила каменная же труба, изгибаясь коленом, подпертым небольшой балкой. От этого колена к стволу тянулись веревки с огромными пучками трав. За печкой, у стены стояли мешки, тоже чем-то плотно забитые. Пока я осматривалась, я пропустила момент, когда сюда поднялся Малыш. Он прогнал Одноклыка от печи, и тот будто бы вспомнил обо мне. Вирви подошел, пощупал лоб, фыркнул, как недовольная лошадь и ушел в кладовую часть. Вернулся он оттуда с каким-то свертком. На, одевай. Это плате моей дочери, ты с ней примерно одного роста, должно подойти. Я нехотя выбралась из плаща. Первое ощущение жара прошло, и теперь я опять отчаянно мерзла. Надев на себя платье, я обнаружила, что по длине оно мне действительно в пору, а вот в груди его истинная обладательница явно больше меня. Это на ноги. Одевай – и Одноклык поставил передо мной пару мягких сапог без жесткой подошвы, сшитых мехом вовнутрь. Я послушалась. После этого он мне велел перейти на небольшую лежанку у ствола, напротив печки.  Я встала, поняла, что у меня очень сильно кружится голова, кое-как, почти бегом добралась до лежанки и рухнула на нее. Пришла я в себя от ощущения давящего прикосновения к шее. Я испуганно дернулась и открыла глаза. Фух, - шумно выдохнул Одноклык и убрал руку с шеи – жива. Слышь, ты, не пугай так больше. Я кивнула и осторожно села. Голова не кружилась. Я прислушалась к собственному сердцебиению – оно было ровным, но довольно слабым, так бывает, если телу надо восстанавливаться после серьезных травм или слишком больших нагрузок. Мы впадаем в некое сонное оцепенение, во время которого идет активная работа по приведению тела в порядок. Еще одно наследство от предков. Но незнакомого с этой особенностью это может напугать – лежит тело, пульса почти нет и что с ним делать – не понятно. Ты вообще как? – рядом на корточки присел Малыш. Я пожала плечами.  – Бульон будешь? Буду – я осторожно опробовала свой голос. Горло после такого могло дать о себе знать, но слава Аслану, все было в порядке. Держи – Малыш протянул мне каменную миску, потом осторожно влил в нее половник мясного бульона. В ответ на его запах мой желудок что-то буркнул. Я смутилась и почувствовала, как кровь приливает к кончикам ушей. А ты «не выживет, не выживет!» Есть хочет – значит здорова! – Малыш явно передразнил Одноклыка и рассмеялся. Горячий бульон оказался чистым удовольствием, но после него сразу же захотелось спать. Я отставила миску от себя на пол, легла и уснула под тихий разговор двух вирви.   Проснулась я, по ощущениям, далеко за полдень и обнаружила себя заботливо укрытой тяжелой косматой шкурой, к которой снизу было еще пришито толстое шерстяное одеяло. В печи горел огонь, я его видела через приоткрытую дверцу. Судя по освещению, где-то было открыто окно – рядом со мной было сумрачно, и свет падал откуда-то сбоку. Было тихо, только потрескивали дрова в топке. Я села на лежанке и завернулась в шкуру – в комнате было довольно прохладно, что бы сидеть только в одной рубашке. В ногах обнаружились все мои вещи, аккуратно свернутые и сложенные в удобном для одевания порядке, что примечательно – совершенно сухие. Прислоненные у входной двери стояли ножны с мечом, колчан и лук со спущенной тетивой. Меня здесь никто не держал, я в любой момент могла собраться и уйти, но делать этого пока совершенно не хотелось. Наверно потому что в первый раз здесь я могла остаться в тепле, по крайней мере, до завтра точно. И ничто не гнало меня вперед. С улицы я услышала какой-то звук. Я прислушалась, и поняла, что разговаривают двое. Один голос, раздраженный, и говорящий почти беспрерывно, я узнала – это был Одноклык. Второй, тихий и словно извиняющийся, был мне не знаком. Потом голоса смолкли, и через краткий промежуток времени дверь открыл Одноклык, продолжавший что-то бурчать себе под нос. Увидев меня, он замолк. Эй ты, оглобля, дева проснулась, почему не кормишь?  С освещенной стороны комнаты донеслось какое-то ворчание, и из-за ствола дерева вышел Малыш. Интересно, чем он занимался, если я не слышала от него ни звука? Он сверху вниз посмотрел на  возмущенного Одноклыка, пожал плечами и поставил какой-то котелок на печку. Одноклык сокрушенно покачал головой и развернулся ко мне. Давно проснулась? Не очень. Ну так одевайся и выползай из шкуры. Будем разбираться с твоей одеждой – и он отправился к Малышу. Я быстро оделась, обула вчерашние меховые сапожки и пошла посмотреть, что они там делают. Под открытыми ставнями стоял стол, за которым сидел Малыш и что-то выбивал на камне размером с мой кулак. Облокотившись обеими руками на столешницу с противоположной стороны, стоял Одноклык, и что-то выговаривал Малышу. Тот, судя по всему, отвечал ему коротко, ровно между ударами молоточка. Но все это происходило совершенно бесшумно. Я сделала еще пару шагов, и вдруг стала их слышать. Нет, ты представляешь, какие они глупые! Взялись за такое самоуправство! Вот прокляну их, будут знать! Что ты «нет»? Померла бы – точно бы проклял! Ну что нет то? Или ты про то, что им и проклятье в пользу не пойдет? Да стадо баранов! Сами все решили! Да что бы им птеродактиль на голову нагадил! Что нет? А, не проклял бы. Проклял, проклял… Я не смогла удержаться от смешка. Одноклык прервал свой почти монолог, посмотрел на меня. Посмотрел на Малыша, буркнул что-то вроде «пусть тебя», махнул рукой, предлагая выйти оттуда, и сам направился следом за мной. Я заметила, что вирви задержался, посмотрел на что-то висящее на балке, как-то неопределенно махнул рукой и подошел ко мне. Сейчас, стоя с Одноклыком рядом, я поняла, что он на самом деле чуть ниже меня, не на много, где-то на толщину пальца. Иди, ставни с той стороны открой, а то темно, как у волка в ухе. Только амулет не снимай, пусть висит. Я послушалась. Деревянные ставни снялись на удивление легко, а за ними обнаружилось окно, забранное каким-то камнем, розовато-палевого цвета, расколотым на тонкие, почти прозрачные пластинки. В комнате сразу стало ощутимо светлее. Я полюбовалась на столь искусную работу, потом аккуратно приставила ставни к стене. А что за амулет? – поинтересовалась я у Одноклыка. Он создает некую сферу, изнутри которой звуки не проникают наружу. А иначе мы бы не смогли разговаривать сейчас, пока он там очередной амулет делает. А вот он нас слышать может спокойно. – Одноклык заглянул в котелок, что-то там помешал, оторвал пару листиков от какого-то веника, бросил туда, попробовал, остался, очевидно, доволен, и закрыл котелок крышкой снова. И так, твоя одежда. Плащик прекрасный, великолепный, рубашки тоже ничего, правда коротки, но вот остальное – никуда здесь не годится. Поэтому я тебя буду одевать. А то зима придет, и нам тебя опять из очередного сугроба вытаскивать? Будто дел у меня больше нет! Так что ты сейчас обходишь дерево с другой стороны и вытаскиваешь суда сундучок с зелеными камнями. Иди давай! Я послушалась, стараясь не слишком уж открыто улыбаться. Несмотря на свой ворчливый тон, у Одноклыка добрая душа, и Малыш был прав – проклясть он вряд ли сможет хоть кого. А его манера речи больше напоминает попытку это скрыть. Сундучок нашелся сразу, но оказался мне по колено, и поднять я его не смогла. Пришлось тащить волоком, приподняв за один край. Вирви помог мне его поднять и поставить на неизвестно откуда взявшийся стол. Что-то мне в нем показалось уже виденным, я присмотрелась и увидела что его столешница – это ставни, которые я снимала. Одноклык  любовно стряхнул несуществующую пыль с крышки сундука. Тут вещи моей дочери, того периода, когда она еще проходила обучение. Они тебе должны больше подойти. Так, смотри, - он достал какой-то сверток светло-бежевого цвета – твоя куртка это летом хорошо, а зимой – никуда не годится, дева, тебе еще детей носить и рожать. Так что меряй! Я развернула сверток, это оказалось платье простого кроя, сшитое из меха, ворсом внутрь, с вышивкой бисером у ворота с той стороны, где была гладкая кожа. Я с некоторым сомнением осмотрела его. Наткнулась на выжидающий взгляд вирви, вздохнула и надела платье. Оно оказалось мне великовато,  и длиной где-то до колен. Ничего, на кольчугу как раз. – Я подняла удивленные глаза на Одноклыка. Я не ношу кольчуги. У меня нет к ним привычки, боюсь, она мне может помешать в неожиданный момент. Хм, возможно ты права.  – Вирви задумчиво почесал свою всклокоченную черную гриву.  -  Тогда с этим что-нибудь потом придумаем. Вот это, - он достал еще пару свертков – тебе рубашки. Возможно, рукава будут коротки, а они сами длиннее платья, но ничего, перешьешь, это не долго. А вот без этого я тебя до весны не выпущу – он показал два каких-то вязанных куска не то шарфа, не то еще чего. А что это? – поинтересовалась я. Длинные гетры. У тебя штаны, конечно, узкие, но и под них должны налезть. В тот момент, когда я их разглядывала, не на плечо легла тяжелая рука. Я обернулась, и увидела Малыша, улыбающегося во все клыки. Вторая его рука лежала на плече Одноклыка. Малыш развернул нас к печке, и я за ней увидела стол, накрытый для трапезы на троих.   В котелке оказалась каша с мясом и грибами. Малыш привычными движениями разложил ее на три порции в глубокие каменные миски и поставил их на стол. Одноклык тем временем порезал хлеб – ноздреватый, серо-коричневый,  с вкраплениями мелких черных зернышек и сложил его горкой в центре стола. Я села на предложенный мне табурет, потянулась за куском хлеба – он оказался безумно мягким, теплым и пах травами. По вкусу невозможно было определить, что именно смололи в муку, мне показалось, что в нее были перемолоты все возможные семена, но именно это предавало хлебу особый вкус. На мой взгляд, он был бы особенно хорош со сливочном маслом, но у вирви масла не было. Когда каша была съедена, миски почти на чисто вытерты хлебными корками, а в кружки разлит горячий травяной взвар с медом, Одноклык посмотрел на нас с Малышом и сказал: Нам всем надо обсудить наши планы. И так, Ли, ты должна будешь быть рядом, пока я этим пням недоразвитым завтра буду прочищать их пустые головы. Потом нам бы за изумрудами сходить снова, но до бурь не успеем. Знаю, что ты хочешь сказать, но и ты до бурь добраться никуда не сможешь, по этому ты их пересидишь здесь с нами. На днях должна приехать Агата, вот тогда с ней, когда снег установится, и пойдешь куда надо. И что мне делать завтра? – удивилась я. Мы тебя оденем должным образом и устроим этим обладателям каменных мозгов некоторое представление. Ты не волнуйся, в обиду не дадим. Мы их сами обидим. Я покосилась на Малыша. Тот улыбался во все клыки. Мою интуицию что-то кольнуло. Малыш, что вы задумали? Ничего, что бы сейчас угрожало твоей жизни – не переставая улыбаться, ответил он. Не могу сказать, что меня это успокоило. Разговаривая за кружками с теплым питьем, вирви разузнали, что я здесь делаю, куда иду и что мне нужно. О причинах они не спрашивали, хоть и ответы у меня были весьма уклончивы. Я им рассказала про странного жреца, пытавшегося меня отравить, про волчих всадников, про то, как пришла к выводу, что надо идти к Ашштерну. Малыш нашел карту, которую им привезла Агата,  сказал, что сделает мне копию. На данный момент эта карта была лучшей из всего того, что я видела, и более-менее точно отражала текущее расположение дорог и поселений. Потом Малыш ушел работать дальше над тем камнем, а Одноклык заставил меня перемерять кучу всего, мы долго спорили по поводу некоторых вещей, особенно на счет платья, но мне удалось его таки убедить, что мне фехтовать в нем будет неудобно, хоть я и согласилась на завтра его одеть. Ближе к вечеру Одноклык ушел. Только после его ухода я поняла, как я устала от постоянного разговора и необходимости ему что-то отвечать, и как хорошо оказаться в тишине, пусть и не полной – за стволом дерева Малыш что-то выбивал на камне, но звуки ударов молоточка по долоту не раздражали. Я налила себе трав в кружку, - от постоянных разговоров пересохло в горле и хотелось пить, - и села на свою постель, прислонившись спиной к дереву. Никогда прежде я не думала, что от этого можно так устать. К тому моменту как я почти допила свою чашку, Малыш закончил работу и попросил меня ему помочь. Так я оказалась внезапно втянута в бытовые хлопоты, а заодно узнала, где здесь поблизости вода, как ее можно найти, что еще съедобного растет и как еще это можно использовать. И это при том, что Малыш был весьма не многословен. Мы вместе приготовили ужин и поужинали. Одноклык пришел  только поздно вечером, когда я уже ушла спать. Сквозь сон я слышала, что вирви о чем-то коротко переговорили, после чего каждый занялся своими делами Утром я проснулась рано из-за звука чего-то тяжелого, что упало с небольшой высоты и покатилось ко мне. Я подскочила, левой рукой шаря у бедра в поисках клинка, и успокоилась и осознала происходящее только когда услышала дружный смех обоих вирви. Я одернула рубашку, обула сапожки и вышла  на крыльцо умыться. В бочке сверху плавал лед, очевидно ночью вода замерзла и вирви пришлось разбивать ледяную корку утром, прежде чем взять воды. Ледяное умывание прогнало остатки сна. Легко позавтракав на скорую руку (вчерашний хлеб, мед и чай) и одевшись, мы все втроем спустились вниз. Причем оба шамана настояли на том, что бы я взяла с собой оружие. Я слегка недоумевала, ведь если все так мирно будет, как они говорят, то зачем мне оно? Но клинок и лук висели на привычных местах, не смотря на то, что одета я была в непривычное для себя платье. До основного поселения оказалось идти дальше, чем до ручья – шаманы жили на отшибе. Сам поселок располагался на деревьях окружающих две относительно небольшие полянки. Часть строений из камня и земли располагались и на самих полянах, но тоже с краю. Малыш шепотом пояснил, что в них располагаются кузница, хранилище запасов, алхимическая лаборатория и мастерская резчиков по камням – мелкие камни обрабатываются «на дому», а крупные и тяжелые – в таких мастерских. На самой поляне собирались остальные вирви. Впервые я кого-то еще из их народа, кроме шаманов, видела при свете дня. Судя по всему, средний рост вирви был как раз чем-то средним между ростом Малыша и Одноклыка. Смуглая, какая-то зеленоватая кожа, торчащие из-под нижней губы клыки, жесткие, а потому вечно взъерошенные волосы, черные, рыжие или белые, причем я не могла с уверенностью сказать, седые ли это гривы или просто цвет такой. По сравнению с теми же анн-текке одевались они значительно легче, а вот количество всяких висюлек, амулетов и камушков поражало. Так же я невольно отметила, что все стоят, разбившись на небольшие группки, между которыми остается небольшое пространство. Дети и подростки тоже расположились отдельно друг от друга и от взрослых. Одноклык уверенно прошел на небольшое возвышение в центре поляны, присмотревшись, я поняла, что это остатки пня огромного дерева. Следом за Одноклыком туда поднялась я, за мной – Малыш.  Я встала, как меня еще вчера попросили – за плечом у Одноклыка, надвинув капюшон плаща и скрестив руки на груди. На поляне практически сразу же воцарилась тишина. Одноклык постучал посохом по пню и начал: Вы, мухи-однодневки! Каменные головы! Пни трухлявые! Вы знаете, какую страшную беду вы на себя чуть не накликали?! Зачем вам шаман дан, дубины? Проблем вам перед зимой мало? Давно от теней не прятались? Да у нээнке соображения больше, чем у вас! Мертвяка подними, он и то быстрее сообразит, кого трогать не надо!  Или вы решили все дружно, что вы все – шаманы? И знаете как лучше? Да я смотрю, может быть, вы и решили, да не умнее лысых птенцов воробья! Что надо делать с гостями непонятными?  Вон тот дом для чего стоит? – Одноклык указал посохом на дальний край поляны. – Что бы мне было, где еще убираться? А если бы это действительно тварь пустоты была? Или того хуже, маг? А вы – дубиной по голове! Вы что, ослепли как кроты на воздухе? Пусть выйдет тот, кто это сделал! Шепоток пронесся по поляне. И к нам вышел  довольно молодой вирви в кольчуге и с мечом, с парой перьев вплетенных в волосы и богатым каменным ожерельем на шее. Одноклык довольно оскалился. Что, Вождь, нам объявили войну? Отвечать! – внезапно рявкнул шаман. Вирви побледнел и сделал маленький шажок назад. Нет – тихо ответил он. Тогда, во имя пепла Аэтерны, кого демона ты внезапно начал решать все за меня? – Одноклык это почти прорычал, причем на довольно низкой ноте.  Волосы на загривке у меня шевельнулись от такого тона, а это еще причем было обращено не мне. Я думал… Чем, пнем, что у тебя вместо головы? Странствующая, выйди.  - При этих словах я сделала шаг вперед, и сняла капюшон с головы. – Смотрите, неразумные. Перед вами – истинный эльф. Одна из тех эльфов, что возводили города в Аирене, одна из тех, кто делился с нашим народом знанием камня и растений. Она находится под прямым благословлением Милосердной. Поняли вы, что чуть не сотворили?  Где было ваше милосердие? Или страх сильнее памяти? Смущенный гул голосов, постепенно становящийся негодующим, но негодование направлено не на нас. А на вождя так и стоящего перед нами. Одноклык опять стучит посохом по пню. Все моментально стихают. Слушай, Забияка! Ты снимаешь кольчугу и ожерелье. Берешь то копье, что я оставил тебе и на зиму отправляешься к изумрудному урочищу. Думать. Вернешься с расцветшим снежником и мешком изумрудов. До той поры ты больше не вождь. Гемма, прими ожерелье. Забияка снял ожерелье и вложил его в руку довольно мощной женщины в фартуке кузнеца. Гемма и Одноклык обменялись короткими поклонами, после чего Гемма развернулась лицом к собравшимся. Народ Звезды. Я обращаюсь к вам с требованием просить Странствующую оказать честь и присоединиться к нашему народу! -  Вирви некоторое время молчат. Потом произносят фразу на языке Дорог, для них давно потерявшую прямой смысл и ставшую ритуальной, оттого звучащей совершенно непривычно. Неожиданно даже для себя я откликаюсь «Аэ!». Краем глаза замечаю, как Одноклык заговорчески подмигивает Малышу. Аэ! – отзывается и шаман, после чего, привстав на цыпочки, завязывает у меня на шее кожаный шнур с желтым непрозрачным камнем, отшлифованном в виде небольшого диска, имеющего утолщение в центре. На самом диске - узор инкрустированный хрусталем и цитринами, на мой взгляд совершенно абстрактный.  Я слегка кланяюсь сначала Одноклыку, потом Малышу, а затем – Гемме. Взмахом руки приветствую остальных вирви, после чего все начинают постепенно расходиться.  Когда мы выходим с поляны, Малыш вдруг похлопывает меня по плечу, и мне, если честно, стоило некоторого труда удержаться на ногах. В прочем, это был единственный знак внимания со стороны шаманов, пока мы добирались до дома. Очевидно мысль «и во что я ввязалась на этот раз» слишком хорошо читалась у меня на лице. Во всяком случае, когда мы пришли, Малыш нацедил мне чего-то в большую кружку, всунул в руки, и они с Одноклыком ушли в ту часть дома, что служила им мастерской, оставив меня одну наедине со своими мыслями.   Вы когда-нибудь пили медовуху на голодный желудок, пребывая в состоянии глубокой задумчивости? Причем изначально даже не зная о том, что это медовуха? Малыш как всунул мне кружку в руку, так я и пила потихоньку, мелкими глотками, думая, во что я на этот раз влезла. Неладное я почувствовала, когда, решив, что сейчас уже думать об этом нечего, а придется действовать исходя из обстоятельств, я попыталась встать. Я встала и сразу же с размаху села назад, приложившись копчиком о каркас лежанки. Прошипев сквозь зубы пару ругательств, я отставила кружку от себя подальше. Голова кружилась и гудела так, будто меня по ней ударили. Или так, будто я перебрала с вином. Посидев немного, обхватив голову руками, я все-таки дотянулась до кружки, и теперь уже осмысленно попробовала напиток в ней. На вкус – сладкий, алкоголя в нем не чувствуется. А вот запах был весьма характерен, даже странно, что я на него не обратила внимания. Немного погодя я сделала вторую попытку встать. Она оказалась гораздо более удачной. Я поставила кружку на стол, а сама вышла на площадочку перед входной дверью. Холодный ветер ударил в лицо, помогая прийти в себя. Я старалась не смотреть вниз – от этого резко усиливалось головокружение. Я не знаю, сколько времени я так простояла. Мне на плечи опустился мой же плащ. Я вздрогнула от неожиданности, развернулась и увидела смущенно улыбающегося Малыша. Ты, это, прости – он смутился еще больше и почесал загривок. – Я ж не знал, что она на тебя так подействует. Идем, поешь, легче станет. Кто она? – переспросила я. Эта, медовуха. Ты что, действительно в первый раз? Да. – меня повело и я ухватилась за небольшие перила. – У нас такого не делают. По горам нетрезвым не походишь… Я опять пошатнулась, вирви поймал меня за вторую руку, и, поддерживая за локоть, ввел в дом и дошел со мной до стола. Вокруг него суетился Одноклык, периодически кидая на Малыша сердитые взгляды, но молча. Я аж удивилась, и вопросительно посмотрела на Малыша. Вы что, поссорились? Нет – Малыш улыбнулся во все клыки. – Просто мы с ним вчера поспорили, примешь ли ты предложение к нам присоединиться. Он проиграл, и теперь должен не ворчать, пока не встанет снег. А так как говорить и не ворчать у него не получается, то ему проще просто молчать. Я кинула взгляд на шамана и не смогла удержаться от смеха, видя его полное возмущения лицо. Одноклык покосился на меня, но промолчал, продолжая накрывать на стол. Ели мы молча. Я приходила в себя после медовухи, Одноклык не говорил ни слова из-за спора, а Малыш не склонен к монологам. После трапезы шаман собрал всю посуду и так же молча ушел с ней. Малыш же отправил меня вздремнуть, а сам занялся уборкой в мастерской.   Сама того не желая, я заснула довольно крепко и проснулась в глубоких сумерках. Одноклыка не было, а Малыш сидел в раскладном кресле перед печкой, перематывая пряжу в клубок. За стенами посвистывала вьюга. А где Одноклык? – спросила я. Дочь пошел встречать, на опушку. Не волнуйся, к ночи вернется. Как твоя голова? – тут у него клубок, который лежал на коленях, соскочил и подкатился ко мне. Я встала, подняла клубок и отнесла его вирви. Он тем временем пытался распутать очередной узелок  едва не затянувшийся на нити. В норме. Давай помогу? – Я отдала клубок Малышу и забрала у него пряжу. – Почему  он тебя периодически зовет жрецом недоделанным? Садись поудобнее, я расскажу – чуть улыбнувшись ответил вирви. Я села на пол, облокотилась о его ноги и Малыш начал свой рассказ.    - Не знаю, что тебя больше задевает, грубость или сама постановка вопроса, но по сути он прав. Я тебе сейчас кое-что объясню по поводу воспитания детей у нас. Зим до двух-трех дети живут с родителями. Потом их всех отводят в один дом, стоящий на земле, специально для детей. Там все живут вместе, пока не минует двенадцать зим от рождения. Нет, конечно не совсем одни, родители приходят, приносят то, чего нельзя или не получается добыть самим в таком возрасте. Но приходится учиться взаимопомощи и выручке, если один – шансов встретить двенадцатую весну мало. Сама понимаешь, что так или иначе приходится что-то выдумывать и делать самим. Так определяются склонности к тому или иному занятию, а к восьмой зиме почти все находят себе наставников. Одноклык сильно старше меня, зим на двадцать, не меньше, мы никогда не были с ним в доме для детей. И если все заканчивают обучение к совершеннолетию, то у шаманов с этим по-другому. Не может быть у клана двух шаманов. По этому ученик шамана значится им до смерти самого шамана. И когда мне было восемь зим, Одноклык был уже учеником шамана. А тут Сыч решил и еще одного ученика взять… Стар был. Свыше четырех сотен разменял, многих учеников пережил. В клане его недолюбливали – и живет долго и ученики гибнут. Даже слухи ходили, что Владычице продался – он ей учеников, а она его от Владыки Мертвых бережет. Брехали конечно. Просто был хитер, изворотлив и труслив – учеников подставлял, а сам опасности пересиживал в доме. Вот и взял он меня к себе вторым учеником. Сама понимаешь, большой любви у Одноклыка это не вызвало, хотя и неприязни тоже. Он тогда предпочитал меня не замечать. Хотя сложно не замечать того, кто с земли рукой до веток достает. А я и не хотел быть шаманом. И вот, одиннадцатой весной сбежал с караваном торговцев, с мыслью уйти в храм, и учиться там. До храма добрался, первые две зимы меня в обучение не брали, мол, знаю мало, учиться сложно будет. Хотя со мной занимались конечно. Очень удивились, узнав, что я был учеником шамана, а тот ни читать, ни писать меня не научил. Так что две зимы я осваивал чтение и письмо, а потом меня взяли в ученики. И перед самым посвящением в жрецы меня дернуло домой. Да так, что со двора вышел, переоделся и в деревню пошел. Вовремя пришел, в деревне бой был – неупокоенные пришли. Сыча они первым сожрали, мы с ведьмаками еле покромсали тогда. Потом выяснилось, что Сыч хотел их подчинить и на охрану клана поставить. А меня в жертву готовил – мы с Одноклыком в его записях это обнаружили. Было зим так тридцать назад… Жрецом я так и не стал, помогал деревню восстанавливать, лечил тех, кому от нежити досталось, так зима пришла. Думал весной уйду, получу таки жреческий сан, а весной еще дела, роды и прочее. Так несколько зим думал, что вот сейчас уйду, вот этой весной обязательно, да так и остался.  Одноклык предложил мне его учеником стать, а то я ни жрец, ни шаман… А что касается инициации – так у меня крещение боем было. Вот и подначивает постоянно. Его до того, как ему клык сломали, ворчуном звали. Так что это нормальное его состояние. Я больше боюсь, когда он ворчать перестает. – С этими словами вирви домотал клубок.