Смерть по обмену

      Время…       Кто определяет его ток? Кто может его измерить? И кто может судить, потрачено ли зря?       15 лет — много или мало? И относительно чего? Относительно той жизни, которую ты уже прожил, относительно той жизни, что ты должен прожить или относительно того, сколько живут другие?       Я умерла молодой в своих глазах сейчас, взрослой — в глазах меня-живой, и совсем юной в глазах какого-нибудь старика. Поэтому все в этой жизни относительно, а в смерти вообще нельзя делать выводы поспешно.       Говорят, детское сознание пластично, а в зрелости мы меняемся куда слабее, чем в юности. Что ж, даже если так оно и есть, перемены — удел живых, не мертвых. Я застыла в своем восприятии мира в миг, когда испустила свой последний вздох. Как пластилин, брошенный на морозе. Пластилин — штука пластичная, но сильно зависящая от температуры. Замороженный… не сильно будет он меняться в холодных руках, но если рубануть топором, останутся засечки. И я — как этот пластилин.       Когда-то мой наставник в родном мире говорил мне об этом, а я тогда пылко спорила, ведь изменения во мне происходили ярко и стремительно. Я только-только умерла, но смерть принесла мне свободу и, как бы странно это ни звучало, жизнь в том самом смысле, который вкладывается в это слово при попытке разграничить понятия жизни и существования. Я перестала дышать и в то же время впервые задышала полной грудью. И, судя по своему опыту, не верила ни на кость человеку… а может, уже просто «существу», прожившему в районе 600 лет, не понимая, что в тот миг я была пластилином, попавшим под обжигающие лучи солнца. Но солнце быстро скрылось, и я, изменившись до неузнаваемости по сравнению с тем, какой была при жизни, даже не заметила, что после этого не менялась вовсе. Я узнавала что-то новое, делала выводы, быть может, частично принимала реальность там, где ярый протест грозил обернуться проблемами, но нечто глубинное… оставалось прежним. Что тогда, что сейчас.       Удары судьбы оставляли на мне зарубки и вмятины, но форма больше не менялась так сильно. Ни форма внешняя… ни то, что внутри.       Время? Если кто-то и мог измерить его течение, то точно не я. Потому что зарубки — не шрамы, со временем не зарастают на неизменчивом материале. И то, что было ярким когда-то, внутри осталось навсегда. Таким, каким же и было. — Индра?.. — меня начинало потряхивать. Я судорожно оглядывалась вокруг, бессмысленно вертела головой и звала человека, которого, очевидно, здесь не было. Еще рано было судить, Индра пропал считанные секунды назад, но у меня было дурное предчувствие. Было бы лучше, окажись это все очередной несмешной шуткой. Но я не смогла найти Индру ни через минуту, ни через пять, а когда, вся в слезах, на грани истерики, я вернулась в чистый мир и бросилась к тому, кто мог дать мне ответ…       Я стучала в дверь нервно и нетерпеливо, беспорядочно, то звонко стуча костяшками, то глухо шлепая ладонью, то колотя кулаками, то просто бьясь о неподвижную дверь всем телом. Я могла бы просто войти после первого же стука или не стучать вовсе, но я билась в эти исполинские двери, словно в приступе отчаяния, позабыв, как их открыть. Мне мерещилось, будто мне и не под силу распахнуть их, и в конце концов Шинигами сам вышел на зов.       «Что-то случилось? Беспокойство», — бог выражал тревогу даже выражением лица, но тогда мне было все равно, что я заставляю испытывать окружающих. — Б-Босс, — дрожал голос, а я… я боялась думать о худшем, но даже не думая — чувствовала, что оно произошло. — Мы пошли с Индрой… Мы с Индрой… вниз. Все было в порядке! Сначала. А потом… он-н исчез. Я не могу его найти!       Заикаясь, под конец я не выдержала и дала волю слезам, которые долго копились в глазах. Быть может, Шинигами понимал то, что желала сказать ему я, так же, как я понимала то, что говорил мне он, потому что наш диалог в тот день вышел совсем коротким.       «Индра. В порядке» — упало в сердце утешительно и уверенно. Руки, которыми силилась скрыть раскрасневшееся и распухшее лицо, я медленно от него оторвала. «Где он сейчас? Что с ним?» хотела спросить я, но не успела.       «Перерождение. Это нормально. Ожидаемо. Должно было случиться. Скоро.»       По правилам человеческой жизни все должно было забыться, уйти в глубокое прошлое. 15 лет — это много, настолько, что зачастую то, что было «до», вернее назвать совсем другой твоей жизнью. И близкий человек из прошлого, явившись спустя долгий срок, окажется незнакомцем. Но жизнь моя закончилась, и человек, вернувшийся однажды, занял в ней то же место, что и раньше, а я не ощутила разницы. Все в памяти всплыло, и не было различия, прошло 15 лет или 15 дней.       И все-таки 15 лет — это много, и многое успело произойти. В мое бытье, кроваво-серые рабочие будни приходили и уходили новые знакомые, а кто-то, уходя, остался в сердце.       За время, проведенное в этом мире, я лишь убедилась, что здесь человеческие пороки вскрываются сильнее, чем в моем родном. Люди везде одинаковы, но, не будучи отягощенным маской гуманности, очень легко превратиться в чудовище.       Это жестокий мир. И люди в нем жестоки настолько, что жестокость уже кажется им нормой. Но из всех людей, с самого первого дня, меня больше всего пугали они. Они называли себя «шиноби», иногда — ниндзя. Я называла их наемными убийцами и убивала всю поэтизацию их образа, ставя в один ряд с маньяками и психопатами. Часто это, увы, было одно и то же. У меня никогда не было стремления узнать о них больше или поговорить по душам с одним из них.       Я уже знала, что ни один из них не попадет в Ад. Потому что Ада нет, как и Рая, и в очереди к Шинигами будут стоять и жертва, и убийца. Просто первая попадет туда раньше, а второй… К душе второго и прикасаться было противно. Но нередко жертва и убийца были одним и тем же. Убил — убит, убит — потому что убил раньше. Среди шиноби это был привычный расклад, и я ничуть не жалела о том, что не так часто с ними пересекалась. Вопросы к людям, отбрасывающим свою человечность, копились долго, но никогда не вырывались. До тех пор, пока я не встретила его.       Его звали Джун.       С тех пор, как исчез Индра, мое посмертие вообще потеряло в цвете, пусть я и привыкла так… жить. Но тот день окрасил его яркими, но отнюдь не красивыми красками во вполне определенных тонах. Я уже отвыкла подсматривать заранее, сколько же душ мне суждено сегодня унести, ведь какой в этом смысл? Я не хотела знать о своей жатве больше, чем способна вынести. Хватало и того, что о самых трудных случаях узнавать подробнее приходилось вне зависимости от того, хотела я или нет.       Когда я, без особой приглядки, но с некоторым недовольством, перенеслась к первой жертве в излишне длинном для одного дня списке, первой моей реакцией на открывшуюся картину было: — Кья-я-я! — завизжала я так, что горло резануло. Я отшатнулась, попыталась отойти, но ноги не слушались… — Смерть твою едрить налево! Что за маньяк тут орудовал?!       Ноги заплетались от ставшего непривычным ужаса, вопреки тому, что возгласы, срывавшиеся с языка, звучали вполне бодро и местами грозно. Но на душе было холодно, а итогом ощущения ваты вместо ног стало то, что я, то ли споткнувшись об один из трупов, то ли просто наступив на собственный плащ, навернулась, крепко стукнувшись башкой об кого-то, кто этого уже не чувствовал.       Место, в которое я перенеслась, оказалось побоищем. Полем, переполненным трупами, убитыми жестоко и кроваво. Люди разного возраста и пола валялись недвижными, но отнюдь не холодными телами, и только я знала, что душам, запертым внутри, сейчас больно. Земли почти не было видно, но цвет ее приблизился к бордовому.       И не сразу я заметила, что один-единственный живой человек на этом кладбище был. На камне, маяком возвышающемся в море крови, сидел мужчина лет тридцати-тридцати пяти, с безмятежным выражением лица, медленно и неторопливо выпуская изо рта клубы сигаретного дыма. Можно было бы подумать, что ничего не случилось, если бы цвет его пальцев, сжимающих сигару, не потерялся за слоем крови. Кинув чуть удивленный взгляд на меня, лежащую среди трупов, но живую (так, вероятно, считал он), шиноби — а это был он, — долго думал, прежде чем встать и направиться в мою сторону. — Кто такая? — до боли знакомый вопрос и — криво вытертое острие кинжала, приставленное к горлу и вызывающее лишь тошноту от осознания, что именно оно было орудием резни. Я не чувствую того страха, который в данной ситуации естественнен. Чего бояться? Все, что могло произойти, со мной уже было.       Я сижу, чувствуя, как плащ пропитывается кровью, уже не текущей — вытекшей из чьего-то перерезанного горла, и медленно осознаю. Один. Всего один человек учинил все это, а потом… ха, что? После — ничего. И, поджав губы в странной обиде (на что? На этот несправедливый мир?), я не считаю нужным отвечать и, брезгливо отмахнувшись от ножа, просто встаю. У меня есть единственный вопрос, но и тот, увы, риторический. — Убий…ца? — произношу горько, запнувшись, потому что так давно не приходилось говорить на этом чудном языке. Чудном и чужом. — Ты убил?       Человек (ли?..), склонив голову набок, просто пожимает плечами, отвечая: — Я.       И больше мне сказать нечего. Я разворачиваюсь, молча брожу по полю, то и дело склоняясь, чтобы забрать души, большинство из которых — я уверена — вскоре увижу на исповеди. И замираю, резко вздрогнув, лишь в какой-то момент осознав, что холодной (от ужаса, от того ли, что в ней — смерть) рукой касаюсь еще теплой щеки ребенка.       О таких «людях», как тот «человек», мне сказать было нечего. Я их не понимала. Не понимала, как вообще они могут посягать на чужую жизнь, а потом — не сожалеть. И только почему-то с Джуном я не смогла смириться с отсутствием ответа. Однажды я появилась перед ним вновь, а потом — снова, снова и снова.

***

— Что ты смотришь? — бросил Джун (я успела узнать его имя), смотря на меня уже не столько опасливым, сколько в гроб задолбанным взглядом. Запнулся. — Костлявая?..       Я опустила глаза. Едва не хихикнула. При первой встрече мое лицо скрывал плащ, но эта — уже не первая и даже не вторая, и потому мы оба понимали, что мой внешний вид далек от того, что представляют люди, говоря о госпоже Смерти. (Но ведь я и не она.)       Цель моих появлений, внезапных и немногословных, смутно понимала даже я сама, а для бедного, хах, убийцы она и вовсе являлась загадкой. Впрочем, «смутно» не совсем то слово. Я знала, что хочу знать, но так и не могла заставить себя задать этот вопрос. Даже для меня он казался… глупым и бессмысленным. Но все-таки почему-то именно в тот раз я вдруг удивительно легко смогла его озвучить: — Почему ты… убил? — попытки коммуницировать все еще оставались неловкими. За последние годы мой словарный запас пополнился, но сноровка — лишь просела, ведь я не стремилась говорить с теми, кто не станет меня и слушать. Я хотела знать, почему этот человек убивает. Какая у него может быть причина, какое оправдание. Как будто это поможет мне примириться… с чем?       Я знала, с чем. И корила себя за эту слабость. Джун был отвратительным человеком: убивал, пытал, пил и курил, с женщинами был… непостоянен, но я — привязывалась. Потому что кроме него у меня никого не было. Пусть и единственное, что нас связывало, это лишь несколько немногословных встреч.       Все это — следствие моей нерешимости. Может, если бы у меня были другие друзья, я бы не цеплялась, как утопающая, за такую… «соломинку». Впрочем, моя решимость рушилась не напрасно. Если бы люди (живые…) вокруг желали того же, чего и я… Но кому нужна собеседница, пришедшая по чью-то душу, откровенно странная и ни косточки не понимающая, верно? С акцентом… Я уже и не стремилась к тому, чтобы меня понимали. Достаточно, чтобы не трогали, не пытались сделать больно. А даже если будут говорить плохое… я их не пойму (утешительная, но лживая мысль, ведь именно проклятьями пополнялся мой словарный запас).       Джун казался удивленным, и в его глазах проскользнул страх. Я чуть слышно фыркнула. Полномочий наказывать людей за то, что считаю грешным, я не имею и не собираюсь вменять себе в право. Даже если знаю, что понятия «греха» в загробной жизни вовсе нет. Есть лишь вопрос сожалений, однако те, кто совершил преступление, в действительности винят себя гораздо реже, чем те, кто пострадал.       Заметив мою усмешку, шиноби заметно расслабился. Фыркнул тоже. Он, быть может, все меньше верил в то, что «Смерть», следующая за ним по пятам, обязательно к смерти и приведет. Прикурив, на секунду Джун задумался, будто и правда не знал, зачем все это делал, а потом… Выпустив изо рта сигаретный дым, сказал так просто: — Мне заплатили, — и все.

***

      Джун смотрел на меня со странной задумчивостью, но ничего не говорил. И это было иронично, потому что обычно многозначительными взглядами вкупе с молчанием одаривала его я. Мы сидели на веранде. Я устроилась на деревянных перилах, приятно прогревшихся солнцем, а Джун… Джун чистил и затачивал нож. Точнее, клинок. Действие, что заметно, было для него привычным — глядя на меня, он практически не отвлекался от своего занятия. — Пф, — выдал наконец он. — Интересно.       Я склонила голову набок в непонимании. Волосы от этого жеста перекинуло на одну сторону, и как-то вдруг заметилось, насколько сильно они выделяются на фоне черного балахона. Спустя столько времени после нашего знакомства я так и продолжала его носить. Если подумать — странно. Ведь даже на жатву я далеко не всегда наряжаюсь так, а перед ним… Перед Джуном я поддерживала свой образ «Смерти», так и не рискуя сказать, что я не она. Зачем? И сама не знаю. Быть может, мне казалось, что если он узнает правду, то что-то изменится. — Вроде сама Шинигами: души на ■■■■■■■ поле собираешь, появляешься, как ■■■■ на ж… кхм, из ниоткуда. А к смертям относишься… — Джун прерывается, запнувшись. Молчит секунду, а затем — продолжает так, словно разговор — будничный: — Впрочем, ничего такого. Просто удивляюсь, как ты еще не привыкла: люди-то ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■. Ну, это даже по-своему мило. За мной придешь — не страшно будет.       Мужчина позволяет себе хохотнуть, скалится белозубой улыбкой. И я не могу сдержаться от того же. К нему мне и правда теперь не страшно приходить. Джун продолжает свои шуточки, и я хихикаю над ними, будто мы хорошие друзья. Но в какой-то момент вновь возникает желание что-то изменить. Я разумом понимаю, что, возможно, этого не стоит делать. Приятная коммуникация с потусторонним существом, которое тебя преследует, это одно, но при иных раскладах такие собеседники никому не нужны. И все-таки… — Меня зовут Света, — улыбаюсь, вновь склоняя голову к плечу и миролюбиво щурясь. А потом, подумав, расстегиваю плащ. Балахон сползает по плечам, и сразу становится прохладнее. Уф-ф, ну и глупость же, правда, в такую жару в черное, как в саван, кутаться. В простеньких джинсах и майке гораздо лучше. (Прикиду моему Джун, конечно, удивляется.)

***

      Время шло. А вопросы, терзавшие меня, оставались прежними. Но внятного ответа я на них так и не получала, и потому задавала вновь и вновь (даже если ответ не менялся, оставаясь кратким — «мне заплатили», «деньги», «много платят»). Возможно, я могла бы узнать детали раньше, если бы только настояла, но, задав один короткий вопрос, я не находила в себе смелости задать второй.       Робкий взгляд на него Джун считывает уже удивительно хорошо. — Джун… — в этот раз я даже заморачиваюсь со вступлением, во всяком случае, окликаю. — Почему ты…       По лицу мужчины прекрасно видно, что ему это все уже до смерти надоело. — Почему я убиваю? — тянет он и насмешливо фыркает. Я поджимаю губы, и снова не могу ничего сказать. Вот только обычный порядок вещей был нарушен уже тогда, когда этот вопрос озвучил он сам. И сам же дал ответ. — Ты продолжаешь спрашивать меня об этом с первых дней знакомства. Но, похоже, моего ответа тебе мало. Вот только никаких других причин у меня нет: мне платят за то, чтобы я убил кого-то: иногда ■■■■■■■■■■■■■■■, иногда — в рамках защиты, — как придется. И я убиваю. Это моя работа, вот и все.       Диалог впервые выходит за рамки десятка слов с обеих сторон. — Но не только убийства — это работа, — возражаю, вероятно, малость коряво. Все еще остаются слова, которые мне непонятны, однако общение с носителем хорошо прокачало общий мой навык коммуникации. Другая проблема — формулировать реплику самой. — Можно работать по-другому. Строить, лечить, шить, готовить.       Среди моей жатвы было не так уж много безработных, и хотя причины, побуждающие людей выбрать ту или иную профессию, могут быть разные, мне сложно представить, что может побудить выбрать… такую. — Да… Можно, ха. Вот только у меня, кост■■■■, таких вариантов не было, ­— ответил Джун, но заминка говорила больше слов. Кажется, и он понимал, что это неправильно, а мне от того, что я это знала, становилось легче. — Выбор — ■■■■ пиздюков из богат■■■■■■ семей, а если ты родился на помойке, то либо там и останешься, либо ■■■■■■■■■ в любую работу, какой бы грязной она ни была.       Услышав такой ответ, а главное, поняв его практически полностью, я вздрогнула. — Но ты, я полагаю, больше интересуешься тем, как мне вообще совести хватает, а? — усмешка на его губах вышла несколько кислой. — Ты у нас такая правильная… Даже смешно.       А что смешного? — Люди… убивают, но не имеют на это права. Чужая жизнь — не их, — мне становится немного совестно. Моя претензия распространяется не на одного лишь Джуна, пусть раньше я его и не жалела. Из любой нужды есть несколько выходов, даже если какие-то значительно проще, так что оправдывать его я не спешила. Вот только… Недолюбливала я всех шиноби. А спрашивала только с Джуна, единственного, кто был мне близок (не знаю, близка ли ему я). — Разве это так легко? — Легко ли… Пф. По началу — нет, — а сейчас что, да? — Когда начинаешь, видишь в тех, кого убиваешь, людей. Со временем же научаешься ■■■■■■■■■■■■■■■■.       Я сжимаю губы и молчу, так, как делала это много раз. И Джун прекрасно понимает, что это осуждение. — Легко убить… когда не осуждают, — продолжает с меньшим безразличием. — Гражданские может и не в восторге, да я с ними не вожусь. А шиноби редко ■■■■■■ — у самих ■■■■■■ ■ ■■■■■. Если какая-то дрянь считается нормой, то с чего бы о ней жалеть? Пока не появилась ты и не начала ■■■■■■ ■■ ■■■■■ со своей моралью… я и забыл, что такое совесть. Так что не смотри на меня так.       Но я не могу не смотреть. В моей душе начинаются какие-то неясные колебания, и плохо ли то, хорошо ли — я не знаю. В неловком молчании пробегает секунда, другая… А напряжение нарастает. — Сказал же, не смотри! Хватит уже на совесть ■■■■■■! — прорывает шиноби. Я вздрагиваю, вновь поджимаю губы… он приходит в себя. И спрашивает вдруг совершенно тихо: — Не мое, конечно, дело, но почему… Почему тебе вообще есть до этого дело? Ты ж сама столько жизней уносишь. — Не жизней. Душ, — принципиальная разница. — Ну пусть душ. Но ведь много? — машет рукой Джун. — Десять… пятьдесят. В день, — но их смерти — не моя вина. — Ну вот… Нехило же, блять!.. Часто же видишь, много. И не все ж ■■■■ неслучайно, несчастных случаев много ведь, так? — так. Мирных смертей даже в этом мире больше, чем насильственных. — Так почему… Почему ты так на это реагируешь?       Я и сама знала, что Джун прав. Я не должна была считать убийства правильными, но не должна была продолжать реагировать так остро. Однако продолжала. Почему? Все довольно просто… — Потому что… — я раздумывала, стоит ли это говорить, ведь мой ответ окончательно разрушит иллюзию моей нечеловечности, позволяющую нам с Джуном взаимодействовать без проблем для меня. Но я не хотела хранить тайны. — Потому что меня тоже убили.       Мы с Джуном много говорили о причинах поступков, вызывавших во мне ярое неприятие, но совсем недолго… дружили. Через несколько месяцев после нашего знакомства он умер — закономерный итог его профессии. За тот объективно короткий, но очень важный промежуток времени я переосмыслила многое. Быть может, привязанность к человеку, носящему статус тех, кого я недолюбливала, заставила меня изменить к ним отношение.       Жестокость всегда вызывала у меня осуждение. Но я наконец смогла осознать, что люди не рождаются жестокими. Даже если это убийцы (ведь они и были единственными, о причинах чьих поступков я и не хотела думать). И даже шиноби, быть может, мне стоит просто пожалеть.       Наблюдая за жизнью людей и за их смертью, я лишь утвердилась в мысли, что самые жестокие люди наиболее и несчастны. Мне было их жаль. А, жалея, ненавидеть трудней.       В этом мире было много невероятных историй и еще больше невероятных людей. Были пугающе жестокие, были глубоко несчастные (и зачастую — одни и те же), были по-глупому беспечные и… до смерти (ха-ха?..) добрые. Но за всеми ними я наблюдала со стороны. Потому что они меня все еще не принимали.       Люди отвергали меня, даже если рядом со мной никто не умирал — я все еще оставалась слишком странной для них. Однако… В каждом правиле бывает исключение. Встречались и люди не менее странные, для которых моя странность проблемой не была. — На улице ливень. Чего сидишь под дождем? — строгий голос резко звучит над головой, и я, оторвав лицо от коленей, вижу над собой пожилую женщину лет шестидесяти. Она была… элегантна. С красиво расшитым зонтом, в традиционном наряде этого мира — кимоно, со сложной прической. А еще, что затронуло меня сильнее всего, в этом строгом голосе не было недоброжелательности.       Это легко объяснялось тем, что я сама ничего еще не сказала. — Молчишь? — женщина нахмурилась. Я, отведя голову, вытерла глаза, шмыгнула. Она ждала ответа, но я не хотела говорить. — Немая, что ли? Еще и одета странно…       Вздрагиваю. Запоздало приходит осознание, что плащ, небрежно накинутый на плечи и застегнутый лишь на верхнюю пуговицу, никак не прикрывает моей одежды — для этого мира чудной и непонятной. Но женщину это не остановило… — Я… нет, я могу говорить, — произношу поспешно, досадливо морщась от того, что акцент все еще слышен. В таких простых и частоупотребляемых словах — заметно слабее, но как только дело доходит до чего-то более сложного… — Все в порядке. Не беспокойся.       Короткая, но приятная коммуникация лучше длительной и провальной, так я рассуждаю. Но на мои слова, призванные закончить все на положительной ноте, пока не стало ясно, что играть по правилам этого мира я так и не научилась, реакция оказывается совсем не той, что я ожидала. Пожилая леди чуть ли не вспыхивает от возмущения. — Невоспитанная девчонка!.. — грозно восклицает она. Я бледнею, понимая… а точнее, не понимая, где налажала. Слова ведь были совсем простые, в их верности я уверена. Но что не так? — Родители не учили, как со старшими разговаривать? Я тебе не подружка. Поднимайся! Расселась она тут!       Что ж, даже короткая коммуникация может быть неудачной. Даже более того, такие у меня обычно и бывают. Не споря, я поднимаюсь с земли — не жидкой, как все вокруг, а лишь слегка сыроватой. Дерево хорошо защищало меня от дождя, но с таким ливнем помереть легче, чем справиться. Пугать никого я не планирую, потому просто выхожу под дождь, собираясь направиться куда-нибудь, где меня не будет видно. Надо было сразу вернуться домой, ведь никто же не заставлял меня мокнуть, но я… Мне было грустно. Я хотела поговорить, вот только опять… А ведь даже никто не умер. Но людям я не нравлюсь.       Отойти хоть сколько-то далеко я не успеваю. Дождь, быстро пропитывающий своими каплями мои волосы, резко прекращается. Становится темнее. — И куда ты пошла? — ворчит старушка, передергивая острыми плечами, ткань на которых стремительно намокала. Один зонт не мог закрыть полностью нас обеих. — В дом иди. Уйдешь, когда закончится дождь.       Когда дождь закончился, уходить так и не пришлось.

***

      Фукусима-сан (так ее звали) неизменно поражала меня той невообразимой легкостью, изящностью движений, которая казалась врожденной. Я со стыдом сравнивала с ней себя, неловкую и неуклюжую, понимая, что не иду с ней ни в какое сравнение. Но на озвученные однажды чувства… — Врождённое? Пф, — ответ был совсем иным. — Двигаться так я училась годами. Я была известной гейшей…когда-то. Лучше всех танцевала.       Слова Фукусимы-сан внушали надежду и в то же время легкий стыд. Если она когда-то этому научилась, значит, и у меня есть шанс измениться… Как низко было думать, что кому-то что-то даётся просто так, тогда как этот человек приложил усилия, чтобы этого добиться. За прошедшее время и я могла исправить свои недостатки, если бы только хотела. Всё-таки прошло уже семь лет.       Фукусима-сан, смолкнув, казалась отключенной от реальности, в какой-то момент замерев с кастрюлей в руках. Опомнившись, она наконец поставила ее на стол и села напротив меня. — Знаешь, я могла бы открыть свой «дом», — выдала она задумчиво. — У постаревшей гейши не так много вариантов. Могла бы обучать девочек искусству танца, пения, разговора… Но я предпочла уйти в уединение. Меня утомила та жизнь. А сейчас…       Ей нужно было выговориться, и мне требовалось только слушать, не перебивая ее мыслей своими. Сожаления прошлого… Как правило, с ними ничего нельзя сделать. Только принять, осознав, что то место, где ты есть сейчас, быть может, лучшее для тебя. Однако я не предполагала, что, погружаясь в свои воспоминания, Фукусима-сан вспомнит обо мне. — А ты не хочешь? — что? — Я могла бы тебя обучить. Будет развлечение на старости. Хотя гейша из тебя… В крайнем случае станешь ойран. Такой странной…тяжело тебе придётся, когда я умру.       Я не планировала учиться у нее чему-либо. Но Фукусима-сан казалась подавленной и, рассудив, что новое занятие могло бы ее взбодрить, я подумала, что времени у меня достаточно. Больше, чем у неё. — Ну…я не против, — пусть и остаются непонятности. — Но…Эм…А что такое «гейша»?       Фукусима-сан посмотрела на меня с таким удивлением, будто… примерно так на меня смотрели, когда я вообще говорить не умела. Да что? Я же не обязана знать прямо все слова! Я и на русском не все знаю… — И откуда ты такая взялась? С Луны свалилась, что ли? — мягкой на язык Фукусима-сан никогда не была.       И почему сразу с Луны? — С Чистого мира, — поправляю… Быть может, мнение окружающих касательно моей «странности» оправдано. Но я не вижу смысла лгать. Правда, во всяком случае, все объясняет. — Чувство юмора тоже хромает, — цыкнула женщина. Я пожала плечами.

***

      Учить меня всему спектру своих умений Фукусима-сан не собиралась. В конечном счёте, едва ли она действительно видела во мне гейшу или кого-то из этой сферы… Думаю, она просто любила танец и хотела почувствовать, что не все еще в прошлом. Хотя ее аргументы, конечно, звучали иначе. В беседах, мол, мне вообще лучше рот не раскрывать, а не то клиенты будут до смерти оскорблены (на этом моменте я не удержалась от шутки, что в таком случае им от меня не отвязаться и мы с ними ещё встретимся, но Фукусима-сан на это лишь в очередной раз сказала, что у меня ужасное чувство юмора). Пение… Здесь обошлось одним убийственным взглядом. Да, что сказать, на слова она всегда была грубой, несмотря на всю свою внешнюю элегантность.       Именно в тот период я впервые за долгое время вновь надела местный наряд (прошлым разом было свидание с…). Он ощущался странно, не так, как одежда Индры, которую он дал мне надеть когда-то, — та была свободной и легкой, эта же больше напоминала гроб. В цветочек. Стоит ли удивляться, что я в нем двигалась соответствующе.       Фукусима-сан все время сетовала, что талантами меня природа обделила. У старушки были странные представления о поддержке, но, даже понимая, что у нее свой язык «любви», я, уверовав ли, что традиционные танцы местных мне не даны, потому ли, что мне они, на самом деле, не очень-то нравились, свернула… куда-то не туда.       Во всяком случае, Фукусима-сан, застав меня за применением четкости и уверенности движений, отработанных с ней, во имя тиктоковских танцев, чуть душу мне не отдала. (Зато Босс потом заценил. Наверное.)

***

      Фукусима-сан, частенько рассказывая о своем гейшском прошлом, тем не менее, умалчивала о той ее части, что привела ее сюда. Раньше — известная красавица, знаменитая танцовщица, популярная гейша, сейчас — одинокая старушка, развлекающаяся тем, что тщетно пытается научить танцевать одну странную девушку… и тем не менее живет в хорошем доме и ни в чем не нуждается. Ни семьи, ни друзей, никого рядом.       Она не говорила, но я и не спрашивала, потому что откровения требуют взаимности. Я не против была рассказать о себе: правда меня угнетала, а точнее, угнетало то, что даже те, к кому я привязываюсь, считают меня гробнутой на голову, не зная, что я… нормальная. Просто не для них. Но, пока не задавала вопросов, я ничего не объясняла, потому что… потому. Чувствовала, что правда может не понравиться. (Как будто продолжать общаться со мной, считая странной, приятнее.)       Наше прошлое обоюдно оставалось загадкой в той или в иной степени, всплывая лишь с оговорками (в случае Фукусимы-сан) или в свободной речи, шутках, без уточнения деталей (в моем). Но однажды к Фукусиме-сан в гости пришел человек…       Я сидела на улице, возле того самого дерева, правда, уже не на земле, а на камне. Прерывистый тенек удачно падал на глаза, дул ветерок, а свою норму (и даже сверх нее) душ я собрала еще ночью, освобождая себе день. (Таким образом я поступала не впервые, зная, что мои отлучки в иное время могут быть заметны даже при учете того, что обычно жатва занимает не более минуты — ЧП на такой работе случаются часто, особенно, если покойный…беспокойный) Мне… нравилась та беспечность, которую я ощущала, свободно пребывая посреди деревни. До сих пор почти нереальной казалась возможность чувствовать себя так спокойно, не думать о том, как собрать душу того, кто скоро умрет, как сбежать от тех, кто его окружает, или как не нарваться на острую неприязнь тех, кого смущает мой наряд. Я практически не коммуницировала с соседями Фукусимы-сан, но и они не рвались спросить, что же со мной не так, очевидно, уважая бабулю достаточно сильно, чтобы это уважение распространялось и на меня.       Вопросы, в свою очередь, возникали, потому что то подобие местной одежды, которое выдавала мне Фукусима-сан, я носила лишь здесь, в остальное время предпочитая все же собственную одежду (ничего не хочу сказать, я вообще нема, как могила, но по качеству и материала, и стирки вещи, сотворенные Шинигами, до смерти различались с теми, что носили на Земле; я привыкла, что одежда никогда не бывает «несвежей» или грязной более пары часов, а ткань всегда приятна телу, местное же...). Я не рисковала перемещаться из загробного мира в дом Фукусимы-сан, появляясь где-то в лесу и добираясь до старушки пешком, но… Эта схема неизменно приводила к необходимости пройти часть деревни в лучшем случае в черном балахоне (подозрительнее — только шкряб в гробу), а в худшем (и такое бывало) — вовсе без него.       Однако, как я и говорила, меня не трогали. Не говорили со мной, не тыкали пальцем в открытую и даже не шептались так, чтобы я слышала, предпочитая просто игнорировать. Понимая, что даже авторитет Фукусимы-сан и некая обособленность ее жилища от прочих (жила она в дальней части деревни, там, где и людей было меньше всего) не могут спасать меня вечно, и что, более того, это может навредить единственному человеку, со мной общающемуся, я и на общую улицу старалась не выходить, как правило, предпочитая задний двор, но… В этот раз все было иначе. И в этот раз ко мне кто-то подошел.       Это был мужчина примерно тех же лет, что и Фукусима-сан, в чем-то похожий на нее легкостью и изящностью своих движений. Его одежда выглядела дорого. Дороже, чем любая из той, которую носили жители деревни. Впрочем, по нему и так было видно, что приезжий. Подойдя, он навис надо мной ровной (в отличие от тени треплемой ветром кроны) тенью. Ощущение власти от его фигуры от такого положения усилилось, но я не встала. И властные умирают, а я — вне иерархии.       Он задал мне лишь один вопрос: — Здесь живет Аяме-сан? — тон был неприятно-угрожающим, но малость вздубораженным. Ответ был ему важен, но… — Аяме? Я не знаю людей с таким именем… — ложь, ведь в моей тетради таких — несколько десятков, но в данной ситуации — правда, потому что в этой деревне у меня таких знакомых нет. Среди ближайших соседей в том числе. Подумав, добавляю: — Здесь живет Фукусима-сан. — Фукусима… — мужчина выглядел растерянным, так что мне, по-своему, стало его жаль. Ничего не говоря, я лишь склоняю голову набок, глядя на него немигающим взглядом. Ему на мгновенье становится не по себе, будто знает, о чем мои мысли.       Но здесь уже ничего исправить нельзя.       Внезапно на порог дома выходит Фукусима-сан, наверное, собираясь звать меня к обеду, и в этот миг… становится понятно, что лжи в моих словах все же было больше. Я не знала имени, но «Аяме» была мне знакома. Из ее ослабевших рук со звоном выпадает котелок. — Господин Сатору? — в голосе Фукусимы-сан впервые за время нашего знакомства звучит нечто, что можно назвать затаенной надеждой и даже... нежностью. Но еще там была боль, и я вдруг подумала, что причины обособленной жизни старушки наверняка связаны с ним. Я понимаю, что для нее этот господин Сатору — важный человек, и из-за этого… у меня возникает дилемма.       Я не знала, стоит ли говорить. Это всегда чревато неприятностями для меня и при этом даже не всегда ведет к нужному результату. Сатору… дорог тому, кем дорожу я, потому молчание — грех. В таких ситуациях всегда сложно подобрать время, особенно зная, что его мало.       Мне часто жаль людей, поэтому я научилась не быть деликатной.       Фукусима-сан подходит к своему Сатору, они неверяще смотрят друг на друга, соприкасаясь кончиками пальцев… Я тихонько подхожу ближе, стараюсь заглянуть в глаза. Мужчина переводит взгляд на меня, сталкивается с моим, и та прекрасная, сложная гамма чувств в его глазах испаряется, оставляя место простому и знакомому опасению.       Мне приятно было верить, что я не изменилась. Что людей пугаю не я, а лишь обстоятельства нашей встречи. Так оно, пожалуй, и было, но… Иногда, когда я на них смотрела, людям становилось не по себе, хотя обычно всерьез меня никто и не воспринимал. Думаю, это потому, что они чувствовали, что хороших вестей я не несу. Быть может, они тоже чувствуют близость смерти… А возможно, я просто перекидываю на них свои способности. — Знаете, — говорю, будто ничего и не случилось, — а вы скоро умрете. У вас осталось 46 дней.       Реакция была предсказуема. Оба, и Фукусима-сан, и Сатору уставились на меня ошарашенно. Бабуля стояла, выпучив глаза и раскрыв рот, но не в силах выдавить хоть что-то. Но этот «господин»… Он пришел в себя практически сразу. Вот как?.. Я беззвучно хмыкнула. — Кто ты такая, что говоришь мне это? — я начинала проникаться к нему некоторой симпатией, однако по отношению ко мне он все еще был несколько высокомерен. Но настороженность, которую он испытывал по отношению ко мне, хорошо на наши отношения повлияла.       Что я должна была на такой вопрос сказать? Как и раньше… Мне часто жаль людей. Слишком часто, чтобы за каждым бегать. Даже если это кто-то важный. Люди верят тогда, когда готовы поверить, а попытка смягчить правду ложью (пусть даже лишь о личности информатора, сообщившего правду, которую невозможно смягчить) зачастую лишь все усложняет.       Тем не менее, я нерешительно кошусь на Фукусиму-сан… Она уже на меня зла, и впервые так сильно. Немудрено. Я — всегда странная, и это раздражает, однако проблем от меня не было, а сейчас мое поведение — это хамство.       Но мое внимание не надолго задерживается на Фукусиме-сан, возвращаясь к Сатору. Ох как люблю я этот вопрос… Необходимость давать шаблонный ответ пробирает до костей, как и прежде (быть может, мне немного страшно… ведь я же знаю, что положительной реакции не будет никогда), но мне давно не задавали его живые — уж пару месяцев как. Внутренне напрягаясь (сейчас будет… больно), продолжаю, как защитный механизм, тем же легким тоном: — Я — Смерть, — пожимаю плечами. И, пожалуй, именно этот небрежный жест, мое беспечное отношение привели Фукусиму-сан в себя. И вывели оттуда же. Немая ярость и шок обернулись агрессией, которых, в обычной ситуации, следовало бы ожидать от адресата дурных вестей. — Дрянная девчонка! Что ты несешь?!.. — закричала она в бешенстве. По округе эхом разнесся шлепок. Щеку опалило болью. Я немного пошатнулась, но не стала отступать, да и не требовалось — схватив своего «господина» за руку крепче, Фукусима-сан потащила его в дом, напоследок выпалив: — Чтоб я больше не видела тебя у своего дома!       Хлопнула бумажная перегородка — сёдзи, а я стояла, закусив губу, и как молитву за упокой читала про себя: «все пройдет, сейчас все пройдет, все пройдет…». Будто физическая боль это так страшно. Щека действительно быстро перестает болеть, и я знаю — красного следа там точно больше нет. Вот только в носу и глазах все равно характерно колет. Физическая боль… А от душевной что может помочь?       «Все правильно, ожидаемо. Через три месяца в любом случае встретимся», да?..       Но мы встретились раньше.

***

      Я не хотела попадаться Фукус… Аяме (это ее настоящее имя?) на глаза. Она сказала, что не хочет меня видеть, а я — верила ее словам. Но… Пусть и тайно, я продолжала приходить. Смотрела издалека на дом, к которому уже привыкла, на его хозяйку, иногда выходившую на порог и осматривающую округу грозным взглядом.       Сатору оказался из тех редких людей, что верят моим словам. (Вероятно, потому, что о краткости оставшегося времени он прекрасно знал и сам.) Увы (а может быть, и к счастью), старая любовь была не единственной ценностью в его жизни, и места ей в той оставалось немного, но, наблюдая за ним, его поведением, я почему-то подумала, что и уезжая отсюда, он не тратит время зря. Только жалко было Фукусиму-сан.       Он успел навестить Фукусиму… Аяме (как я должна ее называть?) раз пять (из мною застанных), прежде чем дни, отсчитанные ему, закончились. Сбор его души не входил в мою работу, да и умер господин Сатору где-то далеко от знакомых мне мест. Бабуля моя и не могла знать наверняка, что с ним случилось, да и мою выходку, должно быть, лишь выходкой и восприняла, и все же… Я чувствовала необходимость прийти и в тот день.       Привычным местом моих пряток было то самое дерево: то, под которым нашли меня когда-то, то, под которым изгнали, но прежде всего то, под которым я и без этих значимых событий всегда любила сидеть. Его ствол был широким, достаточно, чтобы укрыться, а количество веток позволяло подглядывать в щели между ними. За тем деревом я спряталась и теперь.       Фукусима-сан, выйдя на порог, надолго на нем замерла. У меня не было возможности оценить ее взгляд (остался ли он грозным или поддался сомнениям), слишком большое расстояние, но движения ее утратили былую четкость, став несколько беспорядочными. Даже если не веришь словам сумасшедшего, названные им дни невольно начнешь считать…       Мне было ее жаль. Но с тем, что люди умирают, я ничего не могу поделать. Максимум — сделать так, чтобы люди, оставаясь смертными, не были внезапно смертны. (Как иронично, что самой Аяме я предупреждений, как Сатору, не делала, хотя и могла.) Моя поддержка ей не требуется, она злится, да и о смерти своего возлюбленного откуда бы ей знать? Я хотела уйти… — Эй! — когда раздался резкий оклик. Чуть не подпрыгнув от неожиданности, осторожно подсматриваю сквозь ветви. Фукусима-сан смотрит прямо на меня, и когда я невольно сталкиваюсь с ней глазами, меня тут же дергает назад. Становится как-то совсем уж страшно и волнительно. — Ты же здесь? Пришла ведь, да? То-то я чьи-то взгляды порой чую… Дурная девчонка! Куда ты запропастилась так надолго?! Оставила пожилую женщину… Я помру, а ты даже не узнаешь!.. Выходи немедленно!       С каждым ее словом глаза кололо все сильнее. Сначала — от страха и обиды (так ругается, но я ведь хотела, как лучше!), а потом — от воскресшей надежды, от неловкости и раскаяния. Спрятав под длинные рукава дрожащие в кулаках руки, медленно выхожу из-за дерева. Не выдержав, опускаю взгляд, так и не рискуя его поднять. — Как тебе в голову вообще пришло пропадать так надолго!.. — бушевала Фукусима-сан. — Нервничаешь еще тут из-за этой!.. Я уже не молода, если не заметила! — Вы сказали… — голос дрогнул, я запнулась. — Вы сказали, что не хотите меня больше видеть. — И что? — проворчала старушка. Я поджала губы. Как будто тоже злилась. — И я послушалась, — и из-за этого наше время… Его стало меньше. Будто и так было много. — Меньше слушать, да думать больше надо, — фыркнула Фукусима-сан, сбавляя градус гнева. — Или слушаться до конца! Что это за хамство тогда было?! Мне перед господином Сатору!..       А, нет, все в порядке. Несмотря на не кончающиеся упреки, я улыбнулась. Она злилась больше напоказ, из неловкости, а я… А я и не хотела злиться. (Времени на это у нас нет.)

***

      Привычный вкус чая на привычной кухне. Сидеть на коленях вместо стула по-прежнему кажется неудобным (наличие квартиры в доступе мешает подстроиться под новый мир), но я рада, что снова очутилась здесь. Разговор — на новую тему, но в таком же привычном тоне. — Иногда своими выходками ты меня поражаешь, — ворчала и ворчала Фукусима-сан, присаживаясь напротив и ставя на столик угощение. — Ты с самого начала была странноватой, но порой это выходит за рамки разумного. Зачем ты сказала господину Сатору такое? Он влиятельный человек, и если бы он разозлился… Тебе повезло. Господин Сатору сказал, что болен… Так что твои слова он воспринял как знак судьбы. Но если ты еще раз такое устроишь!..       Недовольство моей благодетельницы (я воспринимала ее именно так, несмотря на то, что в прямом смысле слова жизнь она мне не спасала… Но она спасла меня именно тогда, когда я больше всего в этом нуждалась, и в контексте того, что «жизни» во мне больше нет, это, быть может, даже более значимо) было очевидно, как была очевидна и реакция на то, что я могла сказать. Но я привыкла к ее ворчанию, а ей бы следует привыкнуть к моей «странности». Тем более, что роковой разговор однажды обязан состояться. — Я такое сказала, потому что это правда, — произношу малость отстраненно и задумчиво. Опускаю взгляд вниз, покачиваю чашкой, устраивая водоворот из чая. Отпиваю. — Я подумала, что ему стоит знать.       Глаза Фукусимы-сан (или все же Аяме?.. Я все ищу повод спросить), и без того раскосые (это, впрочем, красиво), сужаются еще больше. Практически каждое мое слово, сказанное искренне и не на нейтральную тему, выводит ее из себя, но это вообще типичная реакция. Разница лишь в том, что Фукусима-сан так бушует не только на меня и что это не умаляет привязанности, которую, я чаю, она испытывает ко мне (взаимно). — Я даже знать не желаю, что творится у тебя в голове, — прошипела женщина, торопливо и нервно всасывая чай сухими губами. Может, подарить ей гигиеничку? Хотя она вряд ли примет, даже если я всю упаковку сдеру. Я могла бы улучшить ее жизнь, подарить что-то интересное, вкусное или полезное, но… Фукусима-сан не желала принимать даже меня, хотя я, пусть только внешне, напоминала что-то знакомое и привычное — человека. — Даже если взбрело вдруг в голову, что ты — глас божий, язык нужно уметь держать за зубами.       Она была права. Если хочется жить в безопасности и без лишних проблем, такими знаниями разбрасываться не стоит. Люди редко реагируют на них адекватно, даже если верят, но обычно — не верят вообще. Угрозы и крики — такая же понятная реакция, как смешки и недоверие. Однако я не живу в этом обществе (формально, вообще не живу, но это защищает лишь от физической расправы), и терять мне, как правило, нечего. Как правило, было нечего… — Я подумала… что ему стоит знать, — повторяю, ощущая собственную беспомощность. Фукусима-сан часто на меня злится, но я… не хочу, чтобы она злилась всерьез. Обычные мои «шутки» ничто по сравнению с «выходкой», которая — о, ирония! — в отличие от них имела основания. Помимо прочего, стало как-то грустно.       Мне хотелось, чтобы Фукусима-сан приняла меня, наверное, поэтому я так часто «шутила». Но она не верила, сколько бы раз я не повторяла одни и те же ответы, лишь с каждым разом все больше убеждаясь в том, что чувство юмора у меня — как на похороны. Иногда мелькала мысль, что, может быть, однажды она сложит кости вместе и получит цельный скелет, но Фукусима-сан проявляла поразительную устойчивость в своих убеждениях.       Гробовая тишина, стоявшая между нами, не спешит спадать достаточно долгое время, чтобы многое успеть обдумать. Без понятия, о чем думала Фукусима-сан, а я… Я все думала о том, сколько же тайн в ее жизни я не успею узнать до того, как она умрет. — Тц, — цыкает наконец она. М? Я поднимаю голову, невольно опустившуюся под гнетом мрачных мыслей. — И откуда же ты такая взялась…       Любимый ее вопрос. Вдруг становится весело, и я едва сдерживаю хихиканье. Щеки немного сводит теплом. — Из Чистого мира, — повторяю старый ответ, улыбаясь. — Снова шутки, — старушка недовольна, как всегда, но, кажется, добреет, видя мое настроение. — Ишь, разулыбалась как.

***

      Я уже привыкла, что на меня не смотрят, поэтому ощущение чужого взгляда цепляет особенно сильно. А желание телепортироваться к его источнику просто невыносимо, когда я понимаю, кто на меня смотрит. Здесь открытая местность, и Фукусиму-сан, глядящую на меня, чую, неодобряюще (опять! ну холмы ж могильные!..), я тоже замечаю издалека, но никакой возможности сократить расстояние и время пытки нет. Так и иду, словно под прицелом.       Отсутствие интереса ко мне у местных жителей с лихвой компенсирует придирчивый взгляд, которым старушка окатывает меня с ног до головы. Эхе-хе… Становится до смерти неловко. Мой внешний вид… ну как всегда. Только обычно я все же, если уж не балахон, стараюсь носить платья (предельно простого кроя), а в этот раз полное комбо: джинсы, кеды (изумительно белые, прошу заметить), футболка с надписью, которую лучше не переводить, и пятнышком крови. Основной удар принял балахон, кеды я, так уж получилось, сняла заранее… Но не столь важны причины, как-то, что Фукусима-сан моих вкусов не разделяла.       В таком прикиде она видит меня не впервые, но после инцидента с господином Сатору каждая моя странность воспринимается особо остро, и если на слова реакция старушки была близка к смирению, то вот к поведению и внешнему виду были предъявлены строгие требования.       Пересказывать, какими словами погнала она меня переодеваться, излишне, как и оправдываться, что я и сама планировала это сделать. Была лишь толика обиды, что человек, который, как я считала, чувством стиля обладал, моего классного лука не оценил…       Уже переодетая в «цветочный гробик», я стояла посреди комнаты, которая… Ее назначение трудно определить. Наверное, ее можно назвать моей, так как именно здесь оказывались вещи мои и для меня. Но я здесь не жила и не ночевала. Почему? Смерть знает. Казалось, та тонкая грань, которая разделяла нас с Фукусимой-сан, препятствовала этому. Я не была уверена, какое место занимаю в ее жизни, а одна-единственная ночевка в ее доме была полна дискомфорта и страхов. Оказывается, я отвыкла от темноты и жестких матрасов, мне давно уже комфортно в своем царстве тишины и света, в своей пустой квартирке. Когда-то — не было, но не теперь. Привычки трудно преодолеть, особенно, когда не уверена, что это нужно не только тебе. — Из леса вышла, и как понимать, — бормотала себе под нос Фукусима-сан. Бу-бу-бу. На лицо невольно выползла улыбка. Злиться на нее по-прежнему было глупой тратой времени. Моих эмоций она точно не видела, но словно почувствовала, потому что внезапно ее ворчание обрело адресата: — Что соседи подумают? — Они все равно не думают ничего хорошего, — пожимаю плечами. Это было очевидно. С самого начала. — Разве не так? Я всегда так хожу. Ну, по большей части. Стараюсь избегать людей.       «И правильно делаешь», — звучит в мыслях ее голосом, но в реальности Фукусима-сан такого не говорит. — Из леса… — повторяет тише она и опирается на резной комод. Из леса, да… Я понимаю, как это звучит, и даже странно, что вопрос встал лишь сейчас. — Ты постоянно куда-то уходишь. И я не знаю, откуда ты пришла. Тебе есть, что сказать?       А что мне сказать человеку, который не верит, когда я говорю правду? Иронично, но кроме правды мне и нечего говорить. Чтобы придумать ложь, нужно разбираться в предмете, а я… А как такое обоснуешь? Походы в лес, и странную одежду, и говор не как у всех, и «чувство юмора»? — Вы постоянно спрашиваете, откуда я такая взялась. А я вам всегда отвечаю, но вы говорите, что я плохо шучу, — никакой новой информации, лишь обобщение того, что мы и так обе знаем. — А ухожу я… на работу. И домой. Я не живу с вами, моя одежда вам не нравится, но вы видели, что она у меня разная и чистая, поэтому не волнуйтесь — мой дом не в лесу, а еще я редко голодная, потому что уже поела. Я этого…не скрывала. Просто вы никогда не спрашивали всерьез.       Я: моя внешность, прошлое и поведение, — была загадкой. Явной, бросающейся в глаза, требующей разгадки. Однако Фукусима-сан не пыталась ее разгадать, как не пытались и ее соседи, тщетно старавшиеся делать вид, что все в порядке. Про себя я порой в шутку называла это место деревней тишины, потому что здесь на месте незаданных вопросов всегда было молчание. Вот только я сама не хотела молчать, и мои вечные оговорки без требуемых этим местом отговорок портили установившийся порядок вещей.       Чтобы влиться, нужно не выделяться, а чтобы не выделяться мне, нужно многое умалчивать. Мысль, до которой несложно дойти. Но, понимая все разумом, подсознательно я отчаянно нуждалась в том, чтобы меня спросили и выслушали ответ. Фукусиме-сан, быть может, не слишком нужна была правда… Но мне не нужна была ложь. — Что это за работа такая, что ты через лес на нее шастаешь, — буркнула Фукусима-сан, подозрительно щурясь. — Уж не ввязалась во что-то опасное? А то смотри мне!.. Наведешь еще беду. — Ну, я уже говорила, — как и про многое другое. «Разрыв коннекта» — читается в глазах бабули, и я поясняю: — Про работу. Точнее… ну почти. Про профессию. Когда господин Сатору приходил.       Фукусима-сан уже в приличном возрасте, но все еще — в здравом уме, хотя порядки этого места, которым она соответствует, и кажутся мне странными. Поэтому то, о чем я говорю, она вспоминает легко. И немудрено, ведь именно те мгновения стали причиной конфликта, возникшего между нами. — «Смерть»? — уточняет старушка раздраженно и хмурится: — Плохая… — Шутка? — с легкой иронией тяну я. Фукусима-сан прерывается, смотрит на меня осуждающе. Я не удерживаю смешка. Ее реакцию на любые мои слова, являющиеся правдой, я сама обозначила ранее, и потому реагировать так, как раньше, ей некомфортно. — Лучше бы она, — новый поворот в известном сюжете, и я внутренне замираю, ожидая… чего-то. — Но ты будто веришь в тот бессвязный бред, что несешь. Возомнила себя… кем-то там, и к людям лезешь. Потому они тебя и шугаются. А как иначе! В лицо говоришь такие страшные вещи, не думая, что человек, даже будь это правда, не хотел этого слышать.       Кто не хочет — и не услышит, — думаю про себя, чуть заметно пожимая плечами и молча наблюдая за Фукусимой-сан, в виде которой появляется нечто, смутно напоминающее нерешительность. — Ты… что ж, и мне однажды скажешь, коль дни мои скоро сочтены будут?.. — ее голос становится тише, и на секунду мне становится очень грустно, ведь… — А если я не пожелаю этого знать? Мне, может, мало дней осталось. — Если попросите, скажу, — склоняю голову набок. Тишина на мгновенья. — А потом… Добавлю: «шучу».

***

      Через несколько дней Фукусима-сан спросила снова: — А что, если я умру? — Тогда вы сможете найти меня в домике чуть левее Шинигами, — озвучила я старую «шутку», и добавила тоном, шуток не предполагающим: — Заходите.       День, когда свои же слова я прикрыла отшучиванием, наступил достаточно скоро, как и день, когда не я пришла в дом Фукусимы-сан с визитом, а она — в мой. Этот день не был счастливым. Но, иронично, именно в тот день я юморила как никогда много.       Жизнь людей, к которым я привязывалась, отчего-то оказывалась до боли скоротечна. Я не успевала даже достаточно их узнать, но все равно от их отсутствия в моей… в моем посмертии ощущалась черная, сосущая пустота. В этом можно было уследить злой рок, но с легкой тревогой я понимала, что проблема вечной жизни в окружении людей, которым не избежать смерти, еще не встала передо мной по-настоящему остро.       Джун ушел так рано не потому, что я буду жить вечно, а потому что зарабатывал, убивая других, и сам же за это поплатился, а Фукусима-сан — потому что это я пришла поздно.       Забавно, но, наверное, настоящей моей проблемой однажды станет не вечная жизнь, а вечная молодость. Прошло 15 лет с тех пор, как я попала в этот мир, и он — менялся. На старой набережной вырастали новые деревья, небольшое село разрасталось в город. Мир — менялся, а я оставалась прежней, ничуть не изменившись внешне. Это не было проблемой только потому, что некому было обращать на это внимание.       Когда я только стала жнецом, мне сразу сказали, что даже тот фальшивый паспорт, который другие жнецы мне организовали, со мной не навсегда, что каждые двадцать лет его придется менять. Кто-то менял лишь фамилию, внося в биографию едва заметные штрихи, а кто-то — обновлялся целиком, отбрасывая привычное имя и создавая совершенно новую личность. «Старый» человек «умирал», а «новый» уезжал как можно дальше, с нуля строя всю свою жизнь.       Вокруг стоял жуткий шум, но, погруженная в свои мысли, я не обращала на него внимания. Мимо меня проходил старик, затем — грузная женщина, потом — пробегал ребенок. Я с некоторым удивлением осознавала, что мои двадцать лет как раз уже прошли. Я проработала жнецом в своем мире пять лет и в этом — пятнадцать. Если верить старшим коллегам, самое время для перемен, да? — Отойди! — крикнул раздраженно какой-то пацан, пихая меня в плечо так, что я аж отшатнулась. В следующий миг прилетело и с другой стороны. Люди… толпились, а я лишь сейчас заметила всеобщую взбудораженность. Базар, место многолюдное, стремительно освобождал кому-то дорогу. И этого кого-то люди боялись достаточно сильно, чтобы, при учете ожидаемого в такой ситуации любопытства, вытолкать вперед меня.       Ну вы… хамы!.. — мысленно бросила я в сторону тех, кто выставил меня на обозрение предполагаемым опасным личностям. В такой суматохе, да с моим умением наживать неприятности, мне стоило бы скрыться в толпе и исчезнуть. Достаточно я по базару нагулялась, а кто тут идет… мне не интересно.       Но источник всеобщего страха все приближался, и, когда приблизился, и меня пробил холодный пот. Толпа, обычно неконтролируемая, разделялась надвое, как море. И я, увидев их, сразу догадалась, почему.       Шиноби.       Человек семь, не такая уж большая группа, но для шиноби и это — перебор. За прошедшие годы мое отношение к ним стало чуть более терпимым. Я больше не осуждала, периодически в мыслях жалея тех, кого жизнь в них превратила. И да, конечно, порой и среди моей жатвы такие встречались, но никогда взаимодействие с ними не доставляло мне хоть какого-то удовольствия. Шиноби, хоть какие у них на то причины, были жестоки, но, что хуже всего, были сильны, для обычного человека и вовсе — всемогущи.       Шиноби легко было опознать. Пара встреч — и даже последний идиот запомнит отличительные признаки. В открытую сверкающие на солнце массивные кинжалы, одежда слишком качественная для простолюдина, но слишком простая для аристократа, и взгляд — не обязательно злой, не обязательно высокомерный, но всегда — очень пристальный и внимательный, даже если его обладатель в этот момент веселится.       Как редкий посетитель рынка, я мало что могла сказать о том, как обычно люди реагируют на шиноби, но разум подсказывал, что такая реакция — исключительна, а значит и шиноби не простые. Как правило, ниндзя теряются в толпе, смешиваются с ней и не привлекают внимания. Их легко опознать, но обычно, думаю, это мало кого тревожит. На базар приходят разные люди, и, свернув не в тот проулок, не слишком сложно наткнуться на его теневую сторону.       Народ глазел, но, стоило темноволосым (порода в них была отчетливо видна, они казались… родственниками?) шиноби приблизиться, как все тут же опускали взгляды и начинали тесниться. Они шли, не торопясь и мирно переговариваясь между собой, и в их приближении я видела свой шанс затеряться в отступающей толпе, но отчего-то именно со мной привычная схема дала сбой.       Эти пугающие люди, как на подбор, черноволосые и в синей одежде, проходили в жалком полуметре от меня. За спиной ощущались шевеления: толпа пугалась и пыталась отойти, в своем конфликте между страхом и любопытством склоняясь к первому… Но вдруг нашелся тот, кого клонило ко второму. Между телами взрослых упорно и настойчиво пытался протиснуться мальчишка лет тринадцати. «Тела» сопротивлялись, пытаясь отойти назад, но не соображая, что в таком случае было бы проще пропустить тех, кто рвется вперед. Я больше была сконцентрирована на том, чтобы не очутиться слишком близко — ха, — к смерти (либо проблемам), не слишком много думая о том, что творится позади… И зря.       Когда «тела» начинают соображать, мальчишка влетает в меня пулей. — А!.. — вскрикиваю от неожиданности и от боли — в спине, по которой прилетело мальчишечьей головой, и в плече, которым уже я влетела в одного из шиноби. О равновесии не приходится и мечтать, когда мои ноги остаются примерно там же, где были, а корпус улетает вперед, и я, инстинктивно, цепляюсь за чужую руку. И распахиваю глаза.       Что?..       Я медленно поднимаю взгляд, будто не веря собственным ощущениям, которые, пусть были так эфемерны, но никогда — не обманчивы.       Внешне это был подросток, мальчишка лет пятнадцати с колючим взглядом, полным недоумения и некой брезгливости по отношению ко мне. Он выделялся среди своих. Те признаки, которые заставляли думать об их общей схожести, присутствовали в нем в полном объеме. Большинство из них были черноволосы, но некоторые — шатены, большинство — светлокожи, но у некоторых — загар, многие — с изящными, аристократичным чертами лица, но некоторые — чуть грубее. Но он везде входил в «большинство», и именно этим выделялся.       Внешне… это же был просто человек. Но внутри незнакомого тела я ощущала сущность, которую называют душой, и она мне была… знакома? Воспоминания стремительно всплывали в моей голове, и чувство узнавания становилось все сильнее, пока не дошло до пика — определенности.       Шиноби хотел уйти, лишь дождавшись, пока я приму вертикальное (а не диагональное) положение, но я… — Ин… дра?.. — вцепившись в его руку, я все пыталась заглянуть к нему в глаза. Голос… пропадал. Я даже не соображала, что делаю, и не чувствовала уверенности в своих действиях. Человек, которого я видела, был чужим, но человек, которого я чувствовала, был тем, от кого я не могла так просто отказаться и о котором не могла забыть. — Индра?       Вот только большинство людей ничего не знают о своих душах. И молодому шиноби ничего не говорило старое имя. Сморщившись в отвращении (в его глазах явственно читалось: «сумасшедшая»), он резко выдернул свою руку из моей, и с другими шиноби направился дальше. Его товарищи кидали на меня красноречивые взгляды, пускали смешки, а я стояла столбом и до самого конца смотрела ему вслед.