Смерть по обмену

      Джун не так уж много рассказывал о кланах. Он, пусть и мало говорил о себе, охотно делился знаниями о мире, но я никогда не думала, что они мне пригодятся и не копала глубоко. Кланы же… У ниндзя клан мог быть, а мог — нет, но так ли велика разница? Для меня опасны все. Рядом с шиноби я впервые ощутила, как слаба. «Слабость» — характеристика, которую было трудно прочувствовать в современном мне мире, особенно, не имея отношения к сферам, в которых она имеет значение (спорт ли, военные ли дисциплины), здесь была важнейшим критерием.       В среде ниндзя сила определяет все. Степень ее значимости была понятна с первого же дня, когда, забрав душу молодого шиноби, я столкнулась с нескрываемым его разочарованием во мне. И дальше, если приходилось общаться с покойным наёмником лишнюю минуту, были лишь чувства схожей гаммы: от недоумения до презрения.       Кланы стояли выше в иерархии. Почему? Потому что они сильнее. Главное, что я вынесла из рассказов Джуна: с ниндзя в качественной, однотипной одежде, тем более, с гербом, нужно быть особенно осторожной (словно я позволяла себе беспечность с теми, кто этими признаками не обладал). Кроме же этого… — Клановые же… пф, высокомерные ублюдки, — фыркнул Джун после долгой тирады о том, каково живется бесклановым шиноби. Я все понимала. У Джуна была тяжелая жизнь, пусть делиться чем-то конкретным он и не спешил. Мы сближались… наверное. Но Джун говорил: «да ты ведь и сама знаешь, как часто шиноби умирают от того, что слишком много треплются» (он отчего-то считал, что знаю), и потому говорил много, но абстрактно. Мне было известно, что в детстве он голодал, что было опасно и что выбора не было, и я все не могла определиться, верю ему или нет, но все равно сочувствовала, ярко представляя что-то, вероятно, далекое от реальности.       Этот разговор завелся странным образом. Джун сказал, что шиноби за малейшие свои секреты готовы убить, а я заметила, что с его стороны такая попытка была бы бессмысленна, ведь я и так — мертвее мертвого (лишь устойчивый оборот, потому как на деле — живее живого), подразумевая, что мне было рассказано достаточно, чтобы появился мотив. Он стушевался, быть может, потому что решил, что его слова похожи на угрозу высшему существу, а может и потому, что вовсе не пытался угрожать мне, выдавил малость неловко: «ну, такая крайность по клановым больше… А я что? Я без клана, тут каждый чих не важен». И я спросила: «А какая разница?». — Хм? — склоняю голову набок заинтересовано. Мне и правда интересно: я ничего не знаю о шиноби. И в то же время, словно и знать ничего не хочу. — Вечно нос задирают, недооценивают… по праву, конечно, но бесит, — поясняет мужчина, раздраженно щелкая языком. Что-то осмысливает… — Но и по праву, откровенно, не все. Я понимаю еще великие кланы, с кеккей-генкай или просто могущественные… Да только нередко выше всех свой пятак кверху вздирают не кланов выходцы, а семеек биджевых. Когда папка-мамка ниндзя, оно, конечно, проще — пригляд, хитрости какие. Сопливым юнцом убиться шансов меньше. Но это и с учителем, если повезет найти, можно. Было бы чем гордиться, так нет, заявляют еще — у нас династия.       Я хмурилась, не понимая. Джун говорил сложно, и большую часть его речи я в принципе воспринимала на уровне «плюс-минус», но были и слова, понять которые из контекста не получалось. Это выражение моего лица он распознавал хорошо. — Что? — остановился он в своих размышлениях. — Че, не понимаешь опять, да? Я с тобой один, что ли, разговариваю?       Мужчина весело фыркнул, хотя, вероятно, и так догадывался, каков ответ. — «Выхацы», «питак», «пригляд», «денастия» и это… как… «кекей-гинкай», — по лицу Джуна всегда становилось ясно, когда непонятые слова я произносила неверно, но реагировать на него — выше моего достоинства (и без того задетого трудностями в коммуникации). — Это что? — «Выходцы» — типа родились там, «пятак» — ну… пусть будет «нос», — однако он всегда охотно объяснял мне, и я была за это благодарна, — «пригляд»… ну, типа, приглядывать, присматривать, понимаешь? На первые миссии с родаками… с родителями ходят, вот и есть кому подстраховать. «Династия»… это когда поколений много одним и тем же занимаются, и сразу все вокруг считают, что раз в семье такой родился, то и талантом обладаешь. Хотя это не связано никак. И в династии может бездарь родиться… «Бездарь» тоже надо объяснить? — Нет, я знаю, — в глазах Джуна вполне четко отражается все, что он думает о таком распределении усилий моего словарного запаса, потому поясняю: — «Бездарь» это оскорбление. — И поэтому ты его знаешь? — приподнимает бровь… и через секунду фыркает. Я пожимаю плечами. Очевидно же. — А «выблядка» какого-нибудь, «недоноска» знаешь? — Ага, — чего б не знать? Не столь уж редкие слова.       Джун молчит секунды три. —Ну, до слез просто, — выносит вердикт и зажигает сигару. — Что там дальше? Все? — «Кики… ей…» — старательно выговариваю, уже напрочь забыв, как оно там звучало. Джун лыбится, так что я, видимо, очень не права. — Кеккей-гинкай, — хмыкнул Джун с ноткой превосходства. Неопределенно взмахнув рукой, мол, ну да, этот, даю безмолвный ответ и, немного помолчав, таки закатываю глаза. Нашел чем гордиться! У каждого свои таланты: да, он лучше владеет языком (как и остальные сто процентов населения), умеет драться, но есть и то, что подвластно мне, но не ему. — Кеккей-гинкай, да… Знаешь, кланы тоже разные бывают. Клановый шиноби практически всегда сильнее бескланового. Ну, понятно почему: их предки порой веками селекцию ведут, специально для плодячки пару отбирают, сами потом от этого страдают… Чакры у них, конечно, больше, да и тренировки чуть не с младенчества начинают. Ну, не это главное. Даже у мелких кланов обычно техники особые есть, которым они только своих обучают и которые как зени… словом, берегут.       От явственно промелькнувшей заботы о том, чтобы я все поняла, стало приятно. И мне в который раз вдруг подумалось, что все-таки Джун, что бы ни говорил, многое знает. В этом нет ничего странного, ведь это его мир, но я, пока не была вырвана из своего, и не подозревала, как много на самом деле знает человек о том, что его окружает. Ведь и я знала о своем мире многое… Но оно больше не актуально. Вот и все. — Такие техники, в принципе, можно и украсть, — выдал вдруг мужчина, задумчиво почесывая трехдневную щетину. Пыхнул густым дымом. — Мне как-то не доводилось, так, обычные только, но знакомый мой говорил, что, мол, украсть-то, конечно, можно, да только клановым они даются попроще. Тело у них, что ли, перестраивается. Но все это хуйня по сравнению с кеккей-гинкай. Те, что с техниками, хоть просто тренированные: ну есть у них особенность чакры, так и что? Я по началу думал, разницы никакой: что у тех чакра необычная, что у других, ляпнул как-то в споре с одним мужиком… Пьяные мы были. Подрались еще потом. Ну, не суть. Тот мужик, хоть и клановый был, но по их меркам слабый. Для бескланового средняк, да только клановые способности у него не очень проявились, видимо, потому и гордился ими безмерно и на миссии с простыми шиноби часто ходил. Так вот, сказал я ему, мол, да какая вообще разница, что кеккей-гинкай, что «особенность» — все одно ж. А он аж тирадой разразился, на весь бар разорался. Под техники эти особые, оказывается, и натренироваться можно, очаг, так сказать, раскачать. Как в тайдзюцу, считай. Чем больше работаешь, руками, там, или ногами, тем лучше удары и получаются. Чакру тоже так можно, просто в таких кланах сразу со склонностью рождаются. Но склонность это ж склонность просто, у кого угодно может быть. А кеккей-гинкай это прям мутация, тут без шансов, и технику, на него завязанную, без него, сколько ни изучай, применить не сумеешь.       Джун открывал мне окошко в свой мир. Мир, в котором существовали свои пороки: низость, гордыня, социальное неравенство, приобретшее новую форму, но который был совершенно отличен от привычного мне и потому интересен. В это окошко любопытно было заглянуть, но наружу я не хотела. Моя реакция на размышления Джуна о чакре, ее особенностях, мутациях, да и о жизни в целом удивила меня же: я слушала внимательно, словно будоражащую воображение, волшебную сказку, но в ответ на нее возникала жаждать узнать больше, а в ответ на эту жажду возникала…грусть. Кроме Джуна так увлекательно и пылко рассказывал мне о магии, чакре и мире только один человек. Тот, чье исчезновение я так и не смогла принять до конца. — Кланы с кеккей-гинкай… пожалуй, и правда покруче будут, — в тоне мужчины мелькнуло неясное чувство. Мне подумалось, что это похоже на обиду или зависть, но все было сложнее, и я не хотела в это лезть. — Я ниндзюцу не брезгую, да и кто же брезгует? Когда возможность есть, все применить рады, только вот она не каждому выпадает. Чакры мало, свитки с техникой так просто не добудешь и не купишь, а стихию самому освоить сложно. А кунаем махать любого можно обучить, но с ниндзюцу ни один ножик никогда не сравнится.       Ниндзюцу… Я знала, что это такое, задолго до встречи с Джуном. И, увы, не только на словах. От воспоминаний о выжженной, перекопанной или залитой, словно потом земле по спине бежала дрожь. — Ну, это все просто ниндзюцу. Даже не особые, а так… — «так»? Может только по меркам тех, кто на «такое» способен. — Но способности этих мутантов выходят за грани воображения. Честно, видел не много, слышал — не сильно больше. Такие кланы за любой слух, на правду похожий, горло перережут. Но слыхал, бывают и те, что лавой плюются, железом, как землей, управляют, в воду обращаются или еще что. Правда, это не у нас, а где-то в местах более отдаленных. Сила, конечно, необычностью техники не меряется, но с таким попробуй управься. Есть кланы, при виде мона которых уже не по себе становится. Видел однажды такого. Биться не пришлось, так что способностей он не демонстрировал, зато глазами сверкнул — аж дрожь взяла. Жуткая чакра. Меня такие глазастые больше всего и пугают: информация — главная сила, а эти всегда больше видят. Но, знаешь, какой бы сильный не был шиноби, это не страшно, пока он один. Страшнее, когда за ним стоит толпа. За меня мстить будет некому.       «Индра», люди рядом с ним, тот парень с гербом на груди все не выходили из головы. Все проматывались в голове, как перед смертью, картинки: очертания резьбы на деревянном кулоне, синева рукавов и подолов, темные пряди людей с холодными лицами и черными глазами.       Я не имею права лезть в его жизнь. Ведь тот мальчик… не Индра. Он меня не знает, не помнит, а я и не могу требовать, чтобы вспомнил. Но, удерживая порыв найти его, задать бессмысленные и глупые вопросы, ответы на которые давно уж предрешены, я позволяла своей решимости дать течь. Вмешиваться нельзя, но я так хочу знать… Так хочу знать, кто он, кем родился, как теперь живет, все ли хорошо.       Индра родился шиноби. Это уже что-то значило в моих глазах, но шиноби бывали разными. У него есть клан. Это хорошо, это значит, что он не один и о нем есть, кому позаботиться. А после случая с повозкой я даже знаю, какой это клан. «Учиха» — по-прежнему цепляет слух невнятными воспоминаниями, но ничего не говорит. Сердце на секунду окатывает тоска: я всегда могла спросить об этом Джуна, но он мертв, и это не то, на что я могу повлиять. Да и Джун ничего бы мне не сказал. Сам ведь говорил: те, кто узнают о кланах хоть что-то, похожее на правду, долго не живут.       Но я ведь и не дура, лезть к живым.       О делах ниндзя следует спрашивать им подобных, гражданские не знают ничего. Шиноби не всегда трудно найти, но еще проще — трупы излишне любопытных, его нашедших. Джун был болтлив, но его болтовня была фактически монологом перед Вечностью. Он меня человеком не воспринимал, и потому угрозой — тоже (тем более, что о моей способности кому-то что-то рассказать… кому как не ему знать). И даже так о себе молчал. И даже так попал под правило «болтуны долго не живут». Однако из этой аксиомы следовал один приятный для меня вывод: если среди живых болтливые шиноби надолго не задерживаются, значит, среди мертвых их полно! — Среди жатвы моей ниндзя, конечно, не много, но, в принципе… — озвучиваю мысли вслух, торопливо проходя один за другим дверные проемы комнаты, кухни, затем и всего дома. В прихожей храма давно уже не кромешная тьма. Я не держу «врата в Рай» закрытыми (ведь Рая там, в конце концов, и нет), потому на плохую видимость жаловаться не приходится, однако и так при выходе в Чистый мир меня ослепляет. Я жмурюсь лишь секунду-две, давая прослезиться глазам, а после, едва восстановив зрение, так же уверенно продолжаю путь.       «Но, в принципе, жатвы Босса хватит с лихвой», — заканчиваю таки мысль и с чувством завершенности осматриваю бесконечную толпу.       Призрак не станет другом, но собеседники из них, пусть и своенравные, зато отходчивые, если не сказать забывчивые. Когда пытаешься получить от них то, на что они — больше — не способны, это приносит разочарования, однако в некоторых ситуациях играет на руку. Когда, например, собираешься закопать их своими вопросами.       Как вчера помню, в первый день я сильно удивлялась количеству фриков в очереди на упокой. Кого-то сразу в демоны записала. Прошли годы, и теперь я подозрительно кошусь на людей с неестественного цвета волосами по совсем иной причине. Подобной внешностью могли обладать и гражданские, а шиноби, в свою очередь, нередко выглядели неприметно. Ведь даже и Индра… Он приковывал взгляд, но ведь в его внешности не было ничего эксцентричного. И все-таки чаще всего человек, выглядящий необычно, занимался вполне ожидаемой деятельностью. Это упрощало поиск.       Я неровно — то медленно, то торопливо — шла вдоль вереницы душ, борясь с противоречивыми чувствами. Из глубин разума отчетливо звучал укор, но из сердца тут же вылетали оправдания. Тому мальчику уж точно не нужна тень Смерти, следующая за ним по пятам и молчаливо ждущая от него выполнения каких-то неизвестных ему, да и не озвученных никогда обещаний. Но я лишь хочу знать! Я не собираюсь рушить ему жизнь, я просто… просто…       И вопреки той буре, что творилась на душе, я продолжала идти, потому что выбор давно был сделан. Я просто не могла остановиться. Казалось, если остановлюсь… то просто сойду с ума.       В очереди стояли самые разные люди. Богатые и бедные, толстые, худые, девушки, юноши, старики… и дети. Методично просматривая каждого человека, я не вникаю в то, что вижу, ища определенные черты, и пробуждаюсь от этого «сна» только тогда, когда взгляд, до того идущий ровно, вдруг падает вниз. И, осознав, что вижу, я вдруг содрогаюсь. Потому что именно в этой маленькой, слишком юной душе нахожу то, что искала.       Искомые признаки: тот самый нож на поясе, одежда, слишком хорошая для бедных и слишком практичная для богатых, неестественно яркие глаза с золотыми лучами-искорками и всегда-подозрительный взгляд — сосредотачиваются в фигурке, слишком маленькой для того, чтобы вместить эту тяжесть. А на блекло-зеленой рубахе растянулось огромное бурое пятно.       В сердце болезненно кольнуло. Этот ребенок едва ли был тем, кого стоило бы спрашивать. Ему нет и десяти… Что он может знать? Я и не собиралась задавать вопросы, но вдруг поддалась неожиданно возникшему порыву и замерла, так и не коснувшись крохи. Однако тепла моей руки, в сантиметре висящей от плеча, хватает, чтобы что-то произошло. Ребенок внезапно оборачивается, и по подвязанной милой ленточкой косичке, заплетенной с другой стороны лица, я понимаю, что это все же девочка. Для таких красивых глаз, светящихся солнцем, ее взгляд был пугающе холодным и пустым. Детские радости ей точно не знакомы. Девочка смотрела удивленно, словно вовсе не ожидала меня здесь увидеть.       Ну… обычно меня здесь и не бывает, да. — Ты кто? — выдала она недоуменно, даже не подозревая, что значит для меня этот вопрос. Один и тот же, столько лет подряд… А я каждый раз впадаю в ступор, словно сомневаюсь в том, кто же я, действительно, есть. — Я Света, — произношу и запинаюсь. Не то чтобы мое имя что-то объясняло. Поясняю: — Смерть. Не твоя, другая. Гуляю просто.       Вероятно, было бы лучше промолчать.       Обычно призраки, стоит отвлечься, быстро возвращаются к своему занятию — ожиданию. Но девочка продолжала смотреть, пристально, будто анализируя. Ее взгляд скользил по мне: моим рукам, лицу, волосам и одежде, по окружению: белому свету и толпе призраков, наконец падая на собственное тело и то самое пятно. — Это странное место для прогулок, — и не поспоришь. — Ну, я ведь тоже необычная, — Чистый мир давно перестал быть для меня чужим. — Хотя согласна, внизу лучше. Но я кое-кого ищу, и там его нет. — А «внизу» это где? Мы наверху? — в голосе, взгляде девочки впервые начинает мелькать что-то детское. В детстве все любопытно, но любопытство здесь не поощряется. «Здесь»?.. Нет, здесь есть, кому его поощрить. — Это в мире живых. Но я не знаю, где мы, выше или ниже, — отвечаю просто. — Думаю, на самом деле мы ближе к нему, чем кажется.       Ребенок кивает, словно что-то понимает из моих слов. Иронично, если да, ведь и я сама смутно представляю, что имею в виду. — А кого ты ищешь? — интересуется она почти допросным тоном. Меня это не задевает, и не задело бы, даже не будь передо мной ребенок. — Шиноби. Я хочу кое-что узнать… — отвечаю просто и неожиданно для себя запинаюсь. — Про клан один. «Учиха». — Шиноби лучше искать среди тех, кто выглядит, не как все, — дает совет девочка, но ее голос теряет и те крохи эмоций, что там были, а глаза… Ее взгляд утыкается в спину призрака, что перед ней, и стремительно гаснет. Она забывает меня… И мне кажется, будто уже забыла, когда девочка вдруг поворачивает на меня голову вновь. — Это опасный клан.       Все.       Больше девочка ничего не говорит, но ее слова кажутся зловещим пророчеством. — Опасный… клан… — повторяю машинально. Криво улыбаюсь: — Ну, для меня ведь любые опасны?       Но этот не кажется «любым».

***

      Я продолжаю путь. Чем дальше, тем менее живыми ощущаются призраки, но любой из них неизменно пробуждается, стоит мне обратиться.       Шиноби встречаются редко, но не так редко, как могли, если бы я послушалась лишь совета той мертвой девочки. Потому что «не как все» — не та характеристика, что отличает ниндзя от других. Первым, кого я спрашиваю после нее, оказывается человек, от остальных почти не отличимый. Кареглазый шатен, совсем неприметный, мимо пройдешь — и не заметишь. И я прошла бы… если бы не заметила. — Вы шиноби? — спрашиваю прямо, любопытно склонив голову набок. Рука мужчины, до того лежавшая на бедре спокойно, тут же ложится на странного вида сумку. Ну, я такие уже видела. И никогда обычные люди не носили подобные сумки на ноге. Карие глаза щурятся недружелюбно и удивительно для Чистого мира остро. — Вы знаете что-нибудь о клане Учиха? — «Клане»? — выплевывает мужчина злобно. Я замираю, испугавшись внезапной агрессии. — О кланах у клановых ублюдков спрашивай! А я про этих уродов ни говорить, ни слышать не желаю! Выскочки породистые!.. Уебки!..       С вытянувшимся лицом, невольно отступаю назад. Призрак, продолжая извергать ругательства, распаляется все сильнее, но на меня внимания обращает мало, и я, пользуясь этим, просто сбегаю.       «Теперь понятно, зачем ему на упокой», — думаю и нервно хихикаю.

***

      Я спрашиваю многих, но не все говорят что-то дельное и не все вообще хотят со мной говорить. Новый призрак был очевидно клановым. Причудливый наряд был не так практичен и прост, как у бесклановых, но совсем иначе наряден, нежели у обычных людей. Одежду я люблю, и потому ориентироваться по ней мне проще всего, но тут, чего скрывать, косвенные признаки излишни. Потому что у этого человека были действительно пустые глаза: белые, точно слепые.       Поначалу я и правда думаю, что он слеп… Но вскоре эта иллюзия пропадает. — Здра… — едва успеваю начать, как у моего горла уже оказывается острие ножа. Медленно сглатываю, чувствуя, как от этого лишь сильнее давит лезвие на кожу. Мне, разумеется, страшно. Но я не должна демонстрировать это слишком сильно. — Здравствуйте. Вы шиноби?       У этого человека странные, пугающие глаза. Он похож на слепца, но что-то все-таки не так, и не только в его взгляде дело. — Очевидно, — бросает он, и я вынуждена согласиться. Теперь, пожалуй, и правда — очевидно. Лезвие под подбородком нервирует, пробуждает братскую могилу неприятных воспоминаний, но я мысленно успокаиваю себя, как только могу. И, едва только замечаю, что и он немного успокоился тоже, медленно и осторожно кладу руку поверх его, деликатно отстраняя… или нет. Дальше сантиметра убрать от себя опасность мне не позволяют. В голову приходит гениальнейшая мысль, что на месте меня никто не держит и можно просто отшагнуть… Но расстояние действует на призраков усыпляюще, а этот шиноби кажется именно тем, кого я искала. В сущности, небольшой дискомфорт можно и потерпеть. — А вы клановый? — спрашиваю, решая начать этот разговор хоть с небольшой подводки. — Очевидно, — призрак неопределенно фыркает, доходчиво выражая свое отношение к подобным вопросам. — Что с того? — Я хочу узнать о клане Учиха, — никогда еще так нос не задирала… как на зло — и ведь не от повысившейся самооценки! — Может, вы что-нибудь о нем знаете? — Может и знаю, — сощурился белесыми глазами шиноби. — Но сведениями делиться не обязан. Мы с Учиха последнее время в мирных отношениях… Чтоб моему клану моя болтовня еще боком вышла? Иди отсюда.       Вопреки прямому посылу, я оживилась. Клан этого человека в хороших отношениях с кланом Индры! Значит, он точно знает больше других. — А из какого вы клана? — задаю вопрос, проясняя для себя не то образ этого шиноби, не то узы, которые окутывают Учиха, не то мир в целом.       На меня посмотрели, как на идиотку. — Очевидно, — с нажимом повторяет он излюбленное свое слово… но в этот раз я лишь смутно предполагаю, в чем состоит очевидность. Эти его глаза, вероятно, отличительная черта его клана, вот только… — Хьюга. Я так понимаю, Учиха ты по глазам тоже не узнаешь?       Признавать, что именно их-то и узнаю, я не стала, опасаясь задеть самолюбие. Хьюга (правильно?) не кажется настроенным на общение, и все же насмехается, а не игнорирует. Но мне не нужны его смешки. — Я ничего не знаю о шиноби, — произношу как бы через силу, подавленно, отвожу взгляд… — Об их кланах и ни о чем таком. Просто… Человек, который мне дорог, оказался Учиха. А я даже не знаю, кто это. — М, классика, — «понимающе» угукнул мужчина, чуть не закатывая глаза. — Раз гражданская, вообще не советую с шиноби мутить. Ты ему не нужна. Если, конечно, говоришь правду.       «Ты ему не нужна» — колет в самое сердце, и я дергаюсь слишком ненаигранно и слишком резко, так, что, кажется, Хьюге уже и не требуется подтверждение искренности. А колет… Колет справедливо. Потому что он прав. Во всех своих домыслах прав.       Я… Я только хотела узнать… Это глупо, Индра меня не помнит, а если бы и да, то что может значить один злосчастный поцелуй? Ничего. Я не собираюсь лезть! Я просто хочу знать, что… все хорошо?.. — Разбитое сердце, злая любовь, история, что повторяется вновь~… — напел едва слышно призрак, точно чтобы добить, и впервые за все время посмотрел на меня как-то… жалостливо. Его жалость была из тех, что унизительны. В его глазах я была всего лишь влюбленной дурой… Быть может, он и прав. А может, нет. Я сама уже не знаю; знаю, что дура, но не понимаю, что чувствую. — Что ты вообще о своем шиноби знаешь? Имя-то хоть, а?       Как я и думала, желание понасмешничать — вполне себе причина продолжить диалог. Так разговор может и зайти в нужное русло, но… отчего же так тяжело?       Насилу сглотнув ком, откуда-то взявшийся в горле, отвечаю, сама уж не сдержав усмешки: — Нет… — это действительно смешно, если не знать всех обстоятельств, ведь я и правда не знаю, как его зовут. Знаю лишь, как звали. — Я знаю, что он шиноби. — Все? — ему все смешнее, что хорошо, но от того, как он смотрит, я уже не знаю куда отвести взгляд. Становится откровенно неловко, хотя я виновата разве, что Индра о характеристиках своего будущего воплощения не говорил? — И что Учиха, — если оставить последнее, то первое — уже избыточная информация. — Оставила бы ты своего, хах, возлюбленного в покое, — призрак насмешничает, но, должна признать, советы дает дельные. — А Учиха… Полезешь к нему, наворотишь, а с меня потом спросят.       Я молчу секунду, две. Склоняю набок голову, чуть заметно приподнимаю бровь. Удивительно, как по-разному люди воспринимают этот мир. Кто-то знает, что он мертв и зачем здесь находится, думает о своем месте уже не в жизни — в очереди на упокой. А кто-то… Но вторые мне нравятся больше, хотя им, возможно, тяжелее. Они еще кажутся живыми. — Я не собираюсь «воротить», — вовсе не собираюсь. — Если вы скажете мне хоть что-то… хоть что-нибудь… О вас никто не будет говорить плохо. — Почему нет? Плохо ты, девочка, шинобинские порядки знаешь, — усмехается Хьюга, но речь его замедляется, словно он что-то начинает осознавать. — Потому что о мертвых либо хорошо, либо никак, — отвечаю просто и жду. Это рискованно, но и я теряю терпение (неужели так сложно сказать хоть пару слов?). Рискованно, потому что реакция могла быть любой. Могла, но… Призрак заторможенно моргнул, как-то озадаченно наморщился. — Да…я же умер. Точно, — произнес он и впервые отвел взгляд от меня, осмотрелся, увидел души спереди и сзади. Резюмировал: — Очевидно. — И я тоже, — подкидываю пищи для размышлений. — А тот человек — нет, он переродился. В Учиха. И я хочу знать, что это за клан.       Шутки отходят в сторону, и взгляд призрака становится совсем иным. Более серьезным и пристальным (как ни странно, ведь обычно, напротив, людям становится плевать). Он смотрит, смотрит долго и молчаливо.       Когда вокруг его глаз вдруг мгновенно набухают вены, я не удерживаю вскрика, эхом тут же разнесшегося по Чистому миру. Сцена из фильма ужасов быстро находит свой конец, но я так и остаюсь на расстоянии трех отпрыгнутых шагов от шиноби. Когда говорил о том, что некоторые шиноби — настоящие мутанты, Джун это имел в виду?! — Но ты какая-то необычная, — сказал совершенно спокойно Хьюга, будто не глазел на меня сейчас!.. — Кейракукей вообще нет. Ни каналов, ни тенкецу.       Японская речь, отголоском следовавшая за переводом и до того мне знакомая, вдруг теряет смысл, но я понимаю, о чем речь. У меня нет «магии». Я не такая, как люди этого мира (может и как люди вообще, ведь — как знать? — в моем мире некому было на них смотреть), и здесь дело уже не во внешности или менталитете. Устройство моего тела другое, и органа, а-ля кровеносной системы, для магии у меня просто нет.       Ну нет, так и что с того? Есть люди, у которых сердце с правой стороны, а у этого вен вокруг глаз как будто даже больше, чем должно быть. Живут ве…дь… кхм. Живут. И умирают. Как все.       Мой тупняк с переводом занимает достаточно много времени, чтобы призрак впал в некое раздумье. Я на мгновение пугаюсь: вот дура! Если он «заснет», разбудить потом будет гораздо труднее. Но Хьюга думает не о своей смерти. — Знать не знаю, что ты, — выносит вердикт, переводя взгляд и внимание на меня. — Но лезть к Учиха не советую. Отчего-то кажется, что ты можешь, хотя и мертва.       Интуиция у него хорошая, что еще скажешь. — Почему? — ведь видел, что к нему я подойти не побоялась. Я… не собиралась лезть. Может только издалека взглянуть. Но за этим советом (действительно, дельным, как и прошлые) скрывалось нечто большее, чем простое «шиноби — опасны». — Учиха — один из сильнейших кланов в Хи-но-куни, — перебил, одновременно игнорируя и отвечая на мой вопрос. — Они скрытные и не любят чужаков. В этом наши кланы похожи, как и в том, что их кеккей-гинкай — додзюцу. «Шаринган». Это общеизвестная информация…       Призрак на секунду смолкает, и я понимаю — дальше не общеизвестная информация, и неудивительно, что он сомневается, имеет ли право мне ее дать. Вот только что теперь терять? Больше нечего; кому суждено было умереть за длинный язык, уже здесь. — О способностях никто в деталях не распространяется, — произносит шиноби и, сделав паузу, фыркает. — Учиха специализируются на катоне и метательном оружии, но слишком близко к ним лучше не подходить — шаринган. Их додзюцу предсказывает движения, копирует техники и наводит иллюзии. Говорят, оно тоже видит чакру, пусть и хуже бьякугана.       Хьюга был краток, но информативен и сам это понимал. Его взгляд все чаще устремлялся вдаль, неопределенно переходя от пустоты к вечной очереди. Что ж, он долго держался. — Интересно, далеко ли простирается эта очередь.. — сказал мужчина вдруг. — Достаточно, — расплывчато ответила я, не став уточнять, что достаточно для того, чтобы сойти с ума, если не пребывать в трансе. — И что там?.. Зачем я здесь стою?.. — вопросы разумные, а в глазах — белых, пугающих, как сам Чистый мир, — то вспыхивает вновь та острая внимательность, то гаснет, сменяясь мутной сонливостью. Вопросы разумные, но не те, которыми задаются те, кто принял свою смерть. — Тебя там ждут, — и вновь — расплывчато. Точность и «материальность» фраз — для тех, кто жив или считает себя таковым, а ему… пора. — Ничего страшного. Просто поговорите.       Меня вновь забывают, возвращаясь к привычному положению в очереди, но напоследок… Собрав остатки сознания, призрак вдруг поворачивается ко мне в последний раз и говорит лишь два слова: — Не лезь.

***

      Знамения казались однозначными. Одно за другим следовали предупреждения, зловещие предзнаменования. И, кроме того, что встретила его вновь совершенно случайно, а затем того юношу из того же клана, ничто не намекало, что это — судьба. Я отчаянно цеплялась за любой повод стать ближе к тому, кем стал Индра, оправдывая каждую мысль и каждый шаг заботой, любопытством и уверяя саму себя, что не собираюсь к нему лезть. Ложность этого заблуждения была очевидна. Но теперь, даже если я поддамся соблазну, если решусь подглядеть за тем, как он живет…       Это будет слишком опасно. Опасно, потому что он шиноби. Опасно, потому что рядом с ним будет его клан. Опасно, наконец, потому, что я не смогу остаться незамеченной.       Я думала, что могла бы стать невидимой. Гулять по «слоям» страшно, у меня уже есть травмирующий опыт, но я готова была пойти на этот риск. Вот только… Призрак с белыми глазами сказал, что Учиха могут видеть чакру. В его словах было много умолчаний, но я все их понимала. Взглянув на меня, он понял, что я не человек. Что у меня нет магии, что у меня нет банально того куска тела, где она содержится и который есть у всех.       Он сказал, что «шаринган» видит магию лишь немного хуже. «Слоями» я лишь прикрываюсь, так защитят ли они меня от чужих глаз? Ведь если меня увидят, то все поймут. Я всегда могу исчезнуть… Но, говоря об «иллюзиях», призрак имел в виду прежде всего «контроль». Подвластна ли я ему — кто сможет утверждать?       Девочка-призрак сказала, что это — опасный клан.       Бесклановый шиноби сказал, что кланы — это… эм… плохо.       Призрак Хьюга, давая мне один совет за другим, даже в последние мгновенья сознания говорил мне: «Не лезь».       И, вопреки эгоистичным и глупым желаниям, я собиралась всем им внять. Добровольно я к Учиха уж точно не сунусь. А Индра…       Сердце кольнуло. Индра…       А Индру я должна отпустить.       Борясь с несбыточными мечтами, я засиделась допоздна. Зрела полночь. Да… Добровольно я точно к ним не сунусь.       Но на листке первозданно-чистой бумаги в тетради смерти на глазах вырисовывались знаки. Действительно, знаки судьбы, складывающиеся по слогам азбуки во вполне знакомое слово:       «Учиха» .