Я не галлюцинация

      "Приезжайте"       Всего одно слово, небрежно брошенное Кевином, всполошило архив его памяти, вызвав картинки воспоминаний, что так бережно хранились в самых потаённых уголках сознания. Один за другим они врывались в его мысли, заставляя переживать всё снова — с самого начала.       Тяжёлый удар ракеткой под рёбра, тот самый, от которого тогда перехватило дыхание, а сейчас лишь холодок пробежал по коже. Следующие воспоминания смешались с бесконечными сомнениями, сплелись в нечто единое и нераздельное, как петля удавки — тогда она душила, сейчас лишь слегка сдавила горло.       Широченная улыбка Миньярда едкая, как лимонная кислота, ехидный смех и блестящие глаза словно покрытые ледяной глазурью. Клуб, неон, выхватывающий из темноты обрывки лиц, глупые шутки Ники, его голос, звенящий, как разбитое стекло, неодобрительный взгляд Кевина, взгляд, которым он мог пронзить насквозь.       Картинки набирали скорость, как плёнка в старом проекторе. Смерть Сэта тихая, как выдох, и от этого ещё страшнее). Вина горькая, как пепел на языке. Жёсткие шутки Ники, его пальцы, сжимающие стакан так, будто хотели раздавить его в порошок. Сомнения… раз за разом, круг за кругом, как белка в колесе, которое никак не остановить.       Жёсткая рука Эндрю на его шрамах, пальцы, тёплые и шершавые от мозолей, его недоверчивый взгляд , глаза, в которых читалось: «Ты мне врёшь». Первая правда вырвавшаяся, как пуля из ствола. Каникулы с Воронами, ночь, пахнущая кровью.                   БОЛЬ. БОЛЬ. БОЛЬ.       У него похолодел затылок, как будто кто-то приложил лезвие к коже, но процесс уже было не остановить — он раскручивался, как карусель, сорвавшаяся с цепи. Воспоминания на тонких нитях пролетали перед глазами, останавливаясь лишь на секунду.       Всё дальше. Дальше.       Странности, его собственные пустые улыбки, которые никто не замечал. Отрешённые слова, фразы, брошенные в никуда. Фильтр сигареты, остаток на губах, горький и липкий. Безликая эмоциональность - маска, под которой не было ничего.       Поцелуй на крыше (губы Эндрю, пахнущие мятой и никотином). Боль в затылке (удар, от которого искры посыпались из глаз). Новые слова в сердце (тихие, как шёпот, но перевернувшие всё).       Цифры.       Два. Один.                   Боль. Боль. Боль.       Тяжесть в запястьях, наручники, впивающиеся в кожу. Животный страх, холодный пот на спине. Ярость кипящая, как лава. Дальше — уже не останавливаясь.       Нежные прикосновения к щеке, пальцы Эндрю, осторожные, как крылья бабочки. Злость в руках напротив, кулаки, сжатые так, что кости трещали.                         ПОБЕДА.       Плёнка с хлёстким свистом остановилась…       Это был вечер, когда они ужинали напротив друг друга, разделённые массивным дубовым столом, его поверхность, отполированная до блеска, хранила следы бесчисленных ужинов — едва заметные царапины и пятна от вина. Длинная льняная скатерть белоснежная, с вышитыми по краям виноградными лозами струилась мягкими складками, образуя миниатюрные волны.       Между ними стояла фарфоровая посуда, тонкая, почти прозрачная на свету с ещё дымящейся едой — стейки с розовой сердцевиной, сочные, оставляющие на тарелке янтарные капли сока, запечённые овощи с хрустящей корочкой и нежной мякотью и два бокала - хрусталь, играющий бликами в свете люстры, наполненные виски.       Их руки лежали в сантиметре друг от друга, пальцы Эндрю — длинные, с выступающими суставами, Нила — чуть более узкие, с веснушками на костяшках. Им не нужны были свечи — пламя в их глазах, у Эндрю — холодное, как лёд на рассвете, у Нила — тёплое, как осеннее солнце, горело ярче любого огня. Алкоголь казался лишним, когда голова кружилась от простого взгляда через стол.       Они молчали.       Это молчание было громче любых слов — в нём звучали невысказанные мысли, смех, который они сдерживали, и сотни других вещей, которые знали друг о друге без слов.       Им было плевать на идеально расставленные приборы: вилки, сверкающие, как хирургические инструменты, на скатерть, один угол уже слегка заляпан соусом, на мигающую лампочку, она трещала, как сверчок за стеной. Всё это было просто декорациями. Главное — они сидели напротив.       Их колени соприкасались под скатертью, джинсовая ткань шуршала при каждом микродвижении. Это был ритуал — как будто без этого контакта ужин терял смысл. Нил слегка надавил, его коленная чашечка упёрлась в кость Эндрю, получив в ответ едва заметный толчок. Эндрю никогда не уступал первым. Это был немой диалог:        — Я здесь.       — Я знаю.       Они ели медленно. Эндрю — разрезая мясо на идеально ровные кубики, Нил — ковыряясь вилкой в гарнире, растягивая момент. Тела, уставшие после тренировки, мышцы горели, как после ожога, постепенно расслаблялись.       Когда тарелки опустели, остались лишь жирные разводы и пара забытых морковок, они остались сидеть. Эндрю откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло под его весом. Он закинув руку за голову, мышцы пресса напряглись, обрисовываясь под тонкой тканью футболки. Нил упёрся локтями в стол и подпер подбородок ладонями.       — Кофе? — спросил Эндрю, его голос звучал хрипло, как всегда после долгого молчания.       — С двумя ложками сахара, — ответил Нил, хотя Эндрю и так знал.       На кухне зашипела кофемашина, а они продолжали сидеть. Потому что главное было не в еде. А в этих минутах тишины между ними.       — Кажется, сейчас пойдёт дождь, — произнёс Нил, словно возвращаясь мыслями из далёких глубин, его голос звучал рассеянно, как будто он говорил больше сам с собой, чем с Эндрю.       Эндрю резко повернул голову к окну, его шея хрустнула от напряжения после долгого сидения в одной позе), и в этот момент громовой раскат, глухой, словно удар по огромному барабану, оглушил его. Всего двадцать минут назад, когда он в последний раз смотрел в окно, небо было кристально чистым — лишь несколько перистых облаков, лёгких, как пух, украшали лазурный свод.       Теперь же мир преобразился до неузнаваемости.       Тучи тяжёлые, словно пропитанные свинцом заполонили всё пространство, их очертания размылись в серой пелене, как будто кто-то размазал акварель мокрой кистью. Пейзаж за окном стал монохромным — будто кто-то выключил цвет в реальности, оставив лишь оттенки графита и пепла. Самая массивная туча чёрная, как смоль, с фиолетовыми отсветами по краям) нависла над городом, словно гигантская грибная шляпка. Вдали прогремел ещё один раскат, на этот раз более протяжный, напоминающий скрип тяжёлых цепей, и следом сверкнула молния ослепительно-белая, на мгновение осветившая всё вокруг неестественным светом. Тучи, не выдержав собственной тяжести, насыщенные влагой, как губки, начали ронять первые капли. Дождь начался с отдельных робких ударов по стеклу, каждый — с характерным "тик"-звуком, словно тиканье гигантских часов, но быстро набрал силу. Вскоре струи воды прозрачные, словно жидкое стекло затянули окно движущейся пеленой, превращая внешний мир в размытый акварельный этюд.       Холодный воздух пахнущий озоном и мокрым асфальтом ворвался через приоткрытую форточку, заставляя кожу на их ногах покрыться мурашками, как будто тысячи невидимых иголочек легонько колют кожу. Эндрю резко поднялся, стул издал протестующий скрип, будто недовольный таким обращением, намереваясь закрыть окно, его пальцы уже потянулись к ручке, холодной от дождевой сырости, когда...       — Не надо, пусть будет открытым. Дождь хорошо пахнет", — мягко, но настойчиво остановил его Нил, его голос звучал тепло, как мёд, но с той интонацией, которую Эндрю никогда не мог игнорировать.       Джостен смотрел на него своими голубыми глазами, в этот момент казавшимися почти золотистыми от отражения лампового света — взгляд одновременно умоляющий и твёрдый. Он дважды моргнул — их немой код, означавший "доверься мне". Эндрю замер на мгновение , затем медленно опустил руку и кивнул (один резкий кивок подбородком — его обычный жест согласия. Он не хотел, чтобы они простудились, вспомнив, как Нил чихал весь прошлый месяц после подобного "наслаждения природой", но...       Дождь действительно пах волшебно.       Нил лениво покрутил вилкой между пальцев. Металл ловил свет, бросая блики на скатерть. Заметив направленный на него взгляд, Джостен усмехнулся уголком рта:       — Вчера на тренировке Рина сказала забавную вещь про подачи... —Какая ещё Рина? - голос Эндрю прозвучал плоским, намеренно безразличным, хотя пальцы сами сжались вокруг стакана. Какие могут быть "забавные вещи" о подачах? Всё уже сто раз разобрали, просчитали, отработали до автоматизма. Какой смысл пережёвывать очевидное?       — Та самая новенькая защитница, - Нил приподнял бровь, - ты же видел её в спортзале в прошлый вторник.       Эндрю фыркнул, намеренно отводя взгляд к окну, дождь всё ещё стучал по стеклу ровным ритмом. Пусть себе болтает. Его мысли крутились вокруг куда более важных вещей - вокруг этого вечера, вокруг того, как пальцы Нила выглядят на фоне белой скатерти, вокруг...       Гул телефона разорвал тишину, смешавшись с шумом ливня в дисгармоничный дуэт. Нил вздрогнул - всегда вздрагивал от неожиданных звуков, хоть никогда в этом не признавался.       Нил аккуратно положил вилку на край тарелки, металл тихо звякнул о фарфор, оставив после себя крошечную каплю соуса, медленно поднялся со стула и направился к источнику навязчивого звука. Телефон бешено вибрировал на столе, подпрыгивая и вращаясь, словно живое существо, пытающееся сбежать под аккомпанемент резкой мелодии, которую Эндрю терпеть не мог.       Парень поднял устройство, его пальцы автоматически обхватили тёплый от работы процессора корпус, мельком глянул на экран, яркие буквы имени "Кевин" резали глаза в полумраке комнаты, затем развалился на диване и прижал телефон к уху.       — Привет, Кевин, — произнёс он, переводя взгляд на Эндрю, его глаза скользнули по напряжённой фигуре блондина, застывшей у стола.Тот в ответ лишь раздражённо фыркнул, его ноздри напряглись, губы сложились в тонкую ниточку — привычная реакция на их с Дэем разговоры. Эти бесконечные диалоги могли длиться часами. Эндрю однажды засекал — три часа сорок две минуты, если быть точным, но не из-за душевных излияний. Нет, каждый их разговор превращался в: обмен колкостями о последнем матче, споры об экси, углы ударов, сила пробития, хват ракетки — будто от этого зависела судьба мира, и конечно дебаты о новых моделях инвентаря.       — Привет, Нил. Я звонил тебе несколько раз на этой неделе, вообще-то... — голос Кевина медленный, с характерными высокомерными нотками раздался в трубке.       — Ближе к делу, Дэй, — Нил переложил телефон, ухо уже начало неприятно гореть лишь от одного напыщенного голоса собеседника, он закинул ногу на ногу и откинулся на спинку, голова утонула в мягкой обивке, снимая напряжение с уставших после тренировки мышц шеи, — У меня сейчас не так много времени.       — Ты такой засранец, Джостен, — прошипел Кевин в трубку, голос его звучал резко, будто натянутая струна. — Я звоню по делу. На следующей неделе вы должны приехать ко мне домой. Это не приглашение. Приезжайте. Все приедут, — после этих слов в трубке раздался нервный кашель сухой, отрывистый, а затем — короткие гудки монотонные, как метроном.       Эндрю, заметив удивлённое выражение на лице Нила, его брови взлетели к волосам, а губы слегка приоткрылись, тут же поднялся и направился к нему. Нил швырнул телефон, устройство, кувыркаясь в воздухе, сверкнуло экраном — он отскочил от подушки, сделал в воздухе два нелепых кульбита и приземлился на край дивана, едва не соскользнув на пол.       Блондин облокотился о край стола, скрестил ноги так, что джинсовая ткань натянулась на его коленях и спросил:       — Что он хотел?       — Хочет, чтобы мы приехали на следующей неделе... — Нил говорил медленно, словно переваривая информацию, его пальцы непроизвольно теребили край свитера.       — Сказал, что это обязательно... Что все приедут...       В груди у него ёкнуло что-то тёплое и трепещущее. Он действительно был рад возможности увидеть всех вместе — пусть они и встречались с Кевином и Ники время от времени, раз в месяц, если график позволял, пусть регулярно созванивались с Аароном и остальными, а групповые чаты то и дело взрывались сообщениями... Но все вместе? В последний раз это было... Он даже не мог вспомнить.       — Отпрашивать нас с тренировки будешь ты, — резко оборвал его мысли Эндрю, уголок его рта дёрнулся в едва заметной усмешке. — Удачи в словесной схватке с тренером, — он приподнял бровь, левая всегда изгибалась чуть выразительнее правой, но в глазах светилось то же оживление. Нил не сдержался — он буквально подпрыгнул с дивана и врезался в Эндрю всем весом, тот лишь крякнул от неожиданности, но устоял. Повиснув на нём, как рыжая коала, руки обхватили шею, ноги — талию, он уткнулся носом в тёплую кожу его шеи чуть солоноватую от пота, пахнущую их общим гелем для душа — смесью мяты и эвкалипта. Дыхание его участилось, грудь вздымалась быстро-быстро, вбирая знакомый запах — крем для бритья с легкой горчинкой, свежий стиральный порошок и что-то неуловимо домашнее, тёплое, как плед в зимний вечер.       Блондин нежно провёл пальцами по рыжим прядям. Волосы Нила, всегда непослушные, теперь торчали в разные стороны, как у испуганного ёжика. Затем Эндрю наклонился и оставил лёгкий поцелуй на его лбу, губы едва коснулись тёплой кожи, оставив после себя неуловимое ощущение.       — Мне надо убрать со стола, — произнёс он, с трудом отрываясь от объятий. Его руки сопротивлялись, будто приклеенные к спине Нила.       Нил висел на нём, как огромный рыжий котёнок. Его улыбка растянулась до ушей, глаза блестели, как два весёлых солнца. Нет, не глупая — счастливая такая, от которой в груди становилось тепло. Эндрю аккуратно отсоединил его от себя, его пальцы слегка дрогнули, будто нехотя отпуская и направился на кухню. Его спину окутал золотистый свет из дверного проёма.       — Я помогу! — Нил буквально взорвался энтузиазмом, его голос звонко прокатился по комнате, рванув за ним, но тут же споткнулся о собственные ноги. Его левая ступня предательски зацепилась за правую. Он совершил нелепый танцевальный пируэт, руки взметнулись вверх, как у марионетки, перепрыгнул с ноги на ногу, лицо его при этом сморщилось в гримасе концентрации и, поймав равновесие, виновато поднял взгляд.       — Нет, Нил, — Эндрю уже стоял в дверном проёме, блокируя проход, его тень длинной полосой легла на пол. — Я лучше сам справлюсь.       — Но... — Рот Нила уже открылся для возмущённой тирады, но его нога снова нашла препятствие — на этот раз порог двери, носок его ноги с громким стуком зацепился за выступ.       Он взвился на месте как пружина, цыкнул от внезапной боли и едва не рухнул вперёд. Эндрю фыркнул, звук вышел нарочито презрительным, хотя уголки губ дёрнулись, слегка сморщил нос и выставил вперёд ладонь, совсем как дорожный знак "стоп").       — В кухню ни ногой, Джостен!       Нил глубоко вздохнул, грудь его заметно поднялась и опустилась, смирившись с поражением. Он принял весь вес испепеляющего взгляда Эндрю и покорно опустился на диван. Пружины жалобно запищали.

***

      Комната выглядела так, будто здесь только что прошёл ураган. Подушки с дивана сброшены на пол, простыни смяты в неопрятные комки. Повсюду валялись вещи — на спинке кресла, его бархатная обивка теперь скрывалась под грудой футболок, на кровати, где одна рубашка застряла между прутьями изголовья, даже на входе, где одинокий кроссовок лежал подошвой вверх, будто специально поджидая невнимательную ногу.       Посреди этого творческого беспорядка, скрестив ноги так, что колени торчали в разные стороны, как у неугомонного подростка, сидел Нил. Две дорожные сумки чёрные, как ночь, различающиеся лишь цветом молний — одна серебристая, другая золотистая зияли перед ним пустыми ртами.Он сидел так уже добрых тридцать минут, беспомощно разглядывая гору вещей. Собранные им стопки одежды аккуратные, но подозрительно высокие выглядели как миниатюрные небоскрёбы, готовые рухнуть при первом же неосторожном движении.       — Дрю, ты уже сложил документы? — голос Нила прозвучал нарочито невинно. Он прекрасно знал, что Эндрю давно разложил всё по папкам — ещё вчера вечером, с присущей ему педантичностью. Это был прозрачный намёк, крик о помощи, замаскированный под простой вопрос. Тишина глубокая, как колодец была ему единственным ответом. Нил тяжко вздохнул, грудь поднялась, затем опала, словно волна, провёл ладонью по взъерошенным волосам и смахнул каплю пота со лба, он уже успел проступить, несмотря на прохладу в комнате.       Ну что ж... Начнём сначала.       Обувь: кроссовки, сандалии, пару нарядных туфель — на всякий случай — вниз. Одежда: джинсы, футболки, несколько рубашек — сверху. Средства гигиены : зубные щётки, бритвы, флакон с любимым гелем Нила — в боковые карманы. Спортивные штаны и их фирменные толстовки с вышитыми логотипами команды — последний штрих. Уф... Вроде поместилось.       Тишина в доме, нарушаемая лишь тиканьем часов на кухне, казалась зловещей. Где же Эндрю? Нил поднялся, суставы его похрустели, протестуя против долгого сидения на полу и отправился на поиски. Гостиная — пуста, лишь пылинки танцевали в луче света. Зал — ни души, телевизор молчал, экран тёмный и холодный. Зато кухня... Ещё на подходе его встретил насыщенный аромат кофе, горьковатый, с лёгкой кислинкой — Эндрю всегда варил его покрепче.       Ну конечно.       Нил взял две кружки, керамические, тёплые от налитого кофе и направился к выходу. Дверь поддалась с лёгким скрипом, петли давно требовали смазки. И тут же — порыв ветра, прохладный, пахнущий закатной свежестью обдал его лицо, смешавшись с кофейным ароматом. Нил поёжился, мурашки побежали по его рукам и сделал шаг вперёд. Эндрю сидел на крыльце. Его спина, обтянутая тонкой майкой, чётко вырисовывалась в предрассветных сумерках. В пальцах длинных и изящных он держал сигарету, почти догоревшую — пепел вот-вот должен был упасть.       Нил опустился на ступеньку рядом. Дерево, нагретое за день, всё ещё хранило тепло. Их с Эндрю плечи почти соприкоснулись. Он терпеливо наблюдал, как тот делает последнюю затяжку. Искра ярко вспыхнула, осветив на мгновение его острые скулы, затем парень аккуратно придавил сигарету о пепельницу. Из рук Нила он принял чашку. Пар густой и ароматный окутал его лицо, когда он сделал первый глоток, горячая жидкость обожгла язык, но это была приятная боль. Закат разлился по небу: розовые полосы, как мазки акварели по влажной бумаге.       Эндрю допил кофе до дна, последние капли с горчинкой осели на губах), затем потянулся к заднему карману. Оттуда появилась помятая пачка. Его пальцы длинные, с выступающими суставами извлекли одну сигарету, затем сжали упаковку в комок. Бумага хрустнула, поддавшись давлению. Этот смятый шарик он вручил Нилу, торжественно, как передают эстафетную палочку. Нил принял "подарок", его брови поползли вверх в комичном недоумении, он повертел в руках комок , затем положил рядом на ступеньку, где его сразу же подобрал ветерок.       Руки Джостена заныряли в карманы, ткань шуршала под напором пальцев: правый — ключи, смятый чек, а левый — пусто. Разочарованный вздох выдал его. Возвращаться в дом совсем не хотелось. И Эндрю это услышал. Не словами — кожей. Он сделал глубокую затяжку, пепел на конце ярко вспыхнул, затем выпустил дым колечками. Они поплыли в розовеющее небо, медленно распадаясь.       Сигарета, уже наполовину укороченная, перешла к Нилу — Эндрю протянул её двумя пальцами - жест, отточенный годами. Благодарный кивок и огонь, такой тёплый и живой перешёл к новым губам. Дым смешался с закатом, когда солнце, теперь совсем крошечное, сделало последний поклон и скрылось. Темнота накрыла их мягко, как одеяло, оставив только:       Тёплое касание плеч.