Часть 6 Осколки нормальности
3 октября 2021 г., 18:29
Открыть глаза казалось просто невозможным. Веки были тяжелыми, будто кто-то привязал к ним свинцовые грузики. Все вокруг было слишком ярким — или же внутри слишком бледным, выцветшим, как старая фотография. Утро наступило с очередным безжалостным оборотом Земли вокруг Солнца, и Нил чувствовал себя преданным этим механическим, неумолимым ходом времени. Он был готов во весь голос проклинать светило за то, что огромный расколенный шар не убегает от планеты, не оставляет её в покое и мраке. "Почему оно всегда возвращается? Почему ничего не может просто исчезнуть навсегда?" — эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка.
В голове творился полный бардак, хаотичный и громкий, намного хуже, чем в комнате Ники ещё во времена учёбы в Пальметто. Там хотя бы можно было разобрать, где что лежит — здесь же все мысли перемешались в один клубок нервов и сомнений. Мысли разделились на три длинных кусочка и сплелись в косичку: первая, самая навязчивая, пульсировала в висках, вторая скреблась под черепом, а третья разливалась тягучей смолой по всему телу.
Первая часть думала об Эндрю — о его тёплых руках, которые вчера так крепко сжимали руль, о морщинках у глаз, которые появлялись, когда он действительно смеялся, а не просто вежливо улыбался. Вторая — о том, что он так и не сыграл в экси, о незавершённом матче, о клюшке, оставленной на поле, о криках товарищей, которые так внезапно оборвались. А третья кричала на всю его черепную коробку о том, что он устал, ему нужно отдохнуть, выключиться, перестать существовать хотя бы на пару часов, пока мир вокруг не перестанет резать глаза своими острыми углами.
Нил решил послушать последнюю, хотя и понимал, что это капитуляция. Он поглубже закутался в одеяло, сжавшись в комок, как еж, пытающийся защитить мягкое брюшко, хотя в комнате было совсем не холодно — даже немного жарко, душно, будто перед грозой. И прикрыл глаза, погружаясь в темноту, которая наконец-то не резала сетчатку.
Его больше ничего не волновало. Ни расписание на холодильнике, где его аккуратный почерк соседствовал с угловатыми буквами Эндрю. Ни какой сегодня день — понедельник, среда или, может, уже воскресенье — какая разница? Ни пробежка, которую он пропустил, хотя ещё вчера клялся себе, что начнёт наконец соблюдать режим. Ни его друзья, которые наверняка уже засыпали телефоны вопросами. Ничто на свете не могло дотронуться до него сейчас. Даже собственное тело казалось чужим, отдалённым, как будто он наблюдал за ним со стороны.
Он создал вокруг себя надёжный купол, прозрачный, но непреодолимый, как бы оберегаясь от внешнего воздействия. "Пусть мир крутится без меня", — думал он, чувствуя, как дыхание становится ровнее, а сердце бьётся спокойнее. Больше всего он сейчас боялся, что Эндрю его увидит в таком состоянии, увидит эту слабость, это поражение. Что он сам примет этот момент как непростительную слабость, как предательство всех их принципов, всех этих "держи себя в руках" и "соберись, тряпка".
Где-то за дверью послышались шаги — ровные, уверенные, знакомые до боли. Нил замер, затаил дыхание. "Пожалуйста, не заходи. Пожалуйста, не сейчас". Но шаги прошли мимо, и он смог снова выдохнуть, чувствуя одновременно облегчение и горькое разочарование от того, что его в самом деле оставили в одиночестве.
***
Звук прибывшего Maserati выгнал всех из дома, как взрывная волна разгоняет стаю испуганных птиц. На улице уже было темно, и эта темнота казалась особенно густой после яркого больничного света, лишь острые как бритва лучи фар прорезали черную мглу, высвечивая пылинки, кружащие в холодном ночном воздухе. Мотор заглох с последним вздохом, будто и сам устал после этого долгого дня. Дверь с небольшим скрипом отворилась, и этот звук казался невероятно громким в ночной тишине, вышел Эндрю. Он выглядел уставшим до предела, до самой последней капли терпения, его обычно аккуратные волосы растрепались, а на бледной, почти прозрачной коже под глазами проступили синеватые тени, как будто кто-то размазал там акварель. Он обошёл машину спереди медленно, словно каждый шаг давался с огромным усилием, и отворил вторую дверь — она предательски скрипнула, хотя Эндрю старался открыть её как можно тише, очень тихо, чтобы никто не заметил, но вокруг стояла такая темная тишина, что малейший звук был слышен насквозь, как рентгеновский луч. Из машины неуверенно вышел Нил. Он выглядел не лучше блондина — его рыжие волосы потеряли свой обычный огненный блеск, а плечи ссутулились под невидимым грузом. Эндрю медленно, осторожно, помог ему вылезти, чувствуя под пальцами дрожь в мышцах парня, после взял за руку — ладонь была холодной и слегка влажной— и молча повёл в дом, их переплетённые пальцы выглядели как последний якорь, удерживающий Нила в реальности. Лишь мельком взглянув на небольшую толпу, что собралась возле входа — все они замерли в ожидании, как зрители в театре перед самым важным монологом. Все поняли, что тут лучше оставить все свои вопросы на завтра. Им было достаточно одного взгляда на бледное, опустошённое лицо Нила и сжатые до белизны пальцы Эндрю. Но Ники был бы не Ники, если бы послушался этого негласного правила. — Нил, ты как себя чувствуешь? — голос его дрогнул, словно гитарная струна, которую задели неумелыми пальцами. Он спросил это тихо, чтобы не потревожить тишину, но так, чтобы вопрос был услышан — балансируя на тонкой грани между заботой и навязчивостью. Нил остановился резко, будто наткнулся на невидимую стену, медленно повернул голову — шея казалась слишком хрупкой для этого движения— и слабо улыбнулся. Это была не улыбка, а скорее гримаса — уголки губ дрогнули, но глаза оставались пустыми, как заброшенные дома. Никто не понял, как расшифровать этот жест, принять это за положительный ответ или нет. Улыбка длилась меньше секунды, но за это время успела поселить в желудках всех присутствующих холодный камень тревоги. Слабая улыбка не удовлетворила их беспокойство — она лишь подкинула дров в костёр их переживаний. Они решили выяснить все завтра. "Завтра" — магическое слово, за которым можно спрятаться от проблем сегодняшних. Как только они вошли в свою комнату, дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав их от внешнего мира, мышцы на лице Эндрю расслабились — маска "всё под контролем" наконец упала, обнажив измождённое, почти детское выражение. Он почти дотащил — полупринёс, полуповолок— тело Нила до кровати и посадил его, руки дрожали от напряжения, не рискуя отпустить — пальцы впились в плечи парня так, что наутро останутся синяки. Ему казалось, что если сейчас между их кожей возникнет даже сантиметр расстояния, они больше никогда его не преодолеют, как два корабля, разминувшиеся в тумане. Ничто не станет как раньше. И это "раньше" уже казалось каким-то далёким, почти мифическим временем. И он держал. Держал изо всех сил, будто от этого зависела жизнь. Второй рукой он прикрыл затылок Нила, чувствуя под пальцами мягкие рыжие волосы, чтобы тот не ударился, пока будет ложиться. Движения были осторожными, почти ритуальными — как будто он укладывал спать не взрослого мужчину, а хрупкое стеклянное изделие. Глаза Джостена были уже закрыты. Веки подрагивали, следя за какими-то внутренними образами. Он спал. Или делал вид — Эндрю не был уверен. Эндрю тоже очень устал, устал так, что кости ныли, а в висках стучало, поэтому, даже не позаботившись об одежде, — рубашка так и осталась мятой, джинсы стягивали поясницу— он лег на другую сторону кровати. Матрас прогнулся под его весом, но Нил не шелохнулся. Сегодня он лёг немного дальше, чтобы не беспокоить своего парня. Обычно они спали, переплетаясь конечностями, но сегодня даже случайное прикосновение могло стать последней каплей. Несмотря на долгие и устоявшиеся отношения, — годы совместной жизни, пережитые кризисы и радости— иногда они специально сохраняли дистанцию. Как два острова, соединённые лишь тонким мостиком понимания. Если одному так было нужно, другой без слов всё понимал и уходил в другую спальню. Никаких обид, никаких вопросов — просто необходимое пространство для дыхания. Они могли несколько дней сряду не разговаривать, но это молчание было насыщенным, как густой бульон, даже если сидели в одной комнате. Смотреть на друг друга и молчать, обмениваясь взглядами, которые говорили больше слов. Пить кофе за одним столом и молчать, но при этом передавать сахар именно в тот момент, когда он был нужен. Это молчание не было стеной между ними, оно было скорее прозрачной мембраной, наоборот, в те дни это служило ниточкой, связующей их. Тонкой, но невероятно прочной. Но, как правило, это длилось недолго — несколько дней, максимум неделя— и прерывалось резко. Как будто кто-то перерезал ножницами натянутую струну. Просто один из них мог заговорить первым, обычно это был Нил— а второй продолжал беседу с лёгкостью, будто паузы и не было. Сегодня не было одним из таких дней, сегодня было что-то другое, что-то новое и пугающее, но Эндрю почувствовал, что сегодня нужно немного подвинуться к краю. Дать Нилу пространство, которого он, возможно, даже не просил, но так отчаянно нуждался. Эндрю закрыл глаза, ощущая, как веки наливаются свинцовой тяжестью. В комнате было настолько темно, что даже привычные очертания мебели растворились в чернильной мгле. Он даже не потрудился включить ночник, когда они вошли, хотя обычно всегда оставлял приглушенный свет - на случай, если Нил проснется среди ночи дезориентированным. Свет из окна был перекрыт плотными шторами, которые они когда-то вместе выбирали в ИКЕА, смеясь над их абсурдно длинными названиями, и в комнату не проникало ни единого лучика - ни от уличных фонарей, ни от редких проезжающих машин. Темнота еще громче подчеркивала тишину, которая звенела в ушах навязчивым гулом. Её было слишком много в комнате - она заполняла каждый угол, каждый сантиметр пространства, как вода в затонувшей подводной лодке. Она вызывала самые темные мысли с дальних и пыльных полок библиотеки подсознания, те мысли, что обычно надежно заперты на замок повседневной рутины. Где-то в этой темноте, в полуметре от него, дышал Нил. Медленно, ровно. Слишком ровно для настоящего сна. Эндрю знал эту разницу - он выучил все варианты дыхания Нила за годы совместной жизни. Он хотел узнать ответы на миллионы своих вопросов, хотел разобрать Нила на молекулы, чтобы понять, что там внутри пошло не так. И все они касались Нила - каждое "почему", каждое "как" и "что теперь". Из-за всех этих вопросов возрастало его беспокойство, как снежный ком, катящийся с горы - сначала маленький комочек, а теперь уже лавина, готовая похоронить все под собой. Сердце начинало работать активнее — не просто быстрее, а как-то неровно, с перебоями, при мысли о том, что с его парнем может что-то случиться. "Опять. Может случиться опять." В голове уже летали воспоминания о временах его учебы в Пальметто, как кинокадры, прокручивающиеся с пугающей четкостью: он вспомнил тело еле живого Нила на больничной койке, бледное, с синяками под глазами, с капельницей в тонкой, почти прозрачной руке, и по его загривку прошлись мурашки, холодные, как зимний ветер. Руки сами сжались в кулаки под одеялом. Ногти впились в ладони, оставляя полумесячные отметины. Он защитит Нила. Неважно от чего - от внешних угроз, от него самого, от этих непонятных перепадов настроения. Защитит, даже если для этого придется стать стеной между Нилом и всем остальным миром. Через некоторое время он немного успокоился. Мысли, еще минуту назад носившиеся как испуганные птицы, начали укладываться в более упорядоченные цепочки. Усталость нахлынула на него, неожиданная и всепоглощающая, как цунами, и смыла все его беспокойства. На пока что. Они обязательно вернутся утром, эти тревоги, но сейчас... Сейчас можно просто закрыть глаза. Веки его глаз стали настолько тяжелыми, будто кто-то подвесил к ним гирьки, что мышцы не могли больше — просто не в состоянии были— держать их и поддались весу. Последнее, что он успел заметить перед тем, как погрузиться в сон - едва уловимый звук, как Нил переворачивается на другой бок. Или это ему показалось? Он уснул. Но сон был тревожным, прерывистым, как плохая телефонная связь - обрывки образов, не связанных между собой: больница, бегущий Нил, чьи-то крики...***
Когда он снова проснулся, на будильнике у кровати стрелки показывали в противоположные стороны, словно поссорились и разошлись навсегда. Одна смотрела вверх, застыв у изогнутой цифры 12, а вторая ушла в самый низ, к 6, будто пыталась сбежать от самой себя. В итоге сейчас было полпервого - это можно было ощутить не только по времени, но и по липкой теплоте воздуха, наполнявшего комнату. Под одеялом лежать стало невыносимо жарко, простыня прилипла к спине влажным пятном. Поэтому он встал резким движением, как будто пытаясь убежать от собственного тела. Но подъем оказался слишком стремительным. Кровь с грохотом прилила к голове, в глазах сначала потемнело, потом побелело, и мир поплыл перед глазами, как плохо настроенное телевизионное изображение. Колени вдруг предательски подкосились, став ватными и нечувствительными. Казалось, еще мгновение - и он рухнет на пол, снова погрузившись в беспамятство. Но рука успела ухватиться за стену, пальцы впились в обои, оставляя в них полумесячные вмятины. Тело дрожало, как в лихорадке. Голова стала горячей - казалось, мозг начал плавиться от перегрева, превращаясь в вязкую субстанцию. Через несколько долгих секунд перед глазами постепенно прояснилось. Черные пятна, словно стыдливые зверьки, по очереди исчезали в углах комнаты. В ноги медленно возвращалась сила, но облегчение было недолгим - вместе с ясностью зрения пришла и ясность мысли, а с ней - все те вопросы, от которых он пытался убежать во сне. Повернувшись, его взгляд встретился с зеркалом. Отражение показалось ему чужим: всклокоченные рыжие волосы, темные круги под глазами, густая щетина на впалых щеках. Он понял, что до сих пор в вчерашней одежде - футболка помялась, а джинсы скрутились вокруг ног, как змеи. Решение переодеться пришло само собой, но тело сопротивлялось, будто одежда была его последней защитой от чего-то невидимого. Когда он спускался по ступенькам, снизу донесся гул голосов с кухни. Каждый звук врезался в сознание, как нож: звон посуды, смех, шуршание пакетов. Голова гудела, словно в ней поселился рой разъяренных пчел. Ему отчаянно хотелось сбежать в тихое место, зарыться с головой в подушки и не существовать хотя бы пару часов. Но вместо этого он продолжал спускаться, как марионетка, управляемая невидимыми нитями. Руки отказывались подчиняться, свинцовая тяжесть не позволяла поднять их, чтобы взять чистую одежду. Воздух казался слишком плотным, словно он пытался дышать не в своей атмосфере. В воспаленном мозгу родилась странная мысль: молекулы воздуха наверняка специально, ему назло, сцепились друг с другом покрепче, образовали непроницаемую стену. Ему безумно захотелось взять ножницы и разрезать все эти химические связи, освободить себе путь. Но ножниц под рукой не оказалось, и он оставил эту безумную затею, беспомощно оглядывая комнату. Взгляд наткнулся на знакомый чемодан, полузабытый в углу. Не раздумывая, он надел первое, что попалось под руку - старую футболку с выцветшим принтом и мятые тренировочные штаны. Ткань пахла пылью и чем-то еще, что он не мог определить. Следующим шагом в его воображаемом плане побега было спуститься на первый этаж. Каждая ступенька давалась с трудом, ноги словно были наполнены бетоном. Шаг тянулся за шагом, как в замедленной съемке. И вот он уже внизу, но вместо привычного шума и гама - гробовая тишина. Дверь открылась с едва слышным шорохом, который, однако, прозвучал как выстрел для сидящих на кухне. Когда он вошел, все обернулись, как по команде. Разговоры прекратились, руки замерли над тарелками, несколько пар глаз уставились на него с одинаковым выражением - смесь жалости и страха. Это зрелище раздражало больше всего. Он не хотел, чтобы все так беспокоились, он же так старался притворяться, что все в порядке! Или хотя бы чтобы они делали вид, что верят в его маскировку. Не глядя никому в глаза, он направился прямо к холодильнику. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Хотелось чего-нибудь ледяного, что могло бы потушить пожар внутри. Настолько погрузившись в свои мысли, он даже не заметил, как к нему подошел Эндрю - пока тот не положил руку ему на плечо. Прикосновение обожгло, как раскаленный металл. Нила всего передернуло, он резко дернулся, словно получил удар током. Эндрю отпрянул, как ошпаренный кипятком, на его ладони еще долго сохранялась дрожь неожиданности. Все это заметили - в комнате повисло напряженное молчание. - Эй, Джостен, какого тебя так разнесло? - не выдержал первым Кевин. Его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. Все повернулись к Кевину с неодобрительными взглядами, но в то же время каждый из них жаждал услышать ответ из уст Нила. Тот лишь медленно повернулся и прошептал одно слово: "Прости". Но в этом шепоте было столько боли, что Эндрю сразу понял - что-то не так. Что-то фундаментально сломалось. Но что? Он же всегда был рядом с Нилом, буквально жил его дыханием. Такая реакция на простое прикосновение... Это заставило вновь пережить самые неприятные воспоминания. В голове всплыли образы: бледное лицо в больничной палате, дрожащие руки, пустой взгляд. "Нужно к Бетси", - промелькнуло в голове Эндрю. Только она сможет помочь. Только она понимала Нила почти так же хорошо, как он сам. Но сначала нужно было пережить этот неловкий завтрак, эти полные жалости взгляды, это всепоглощающее чувство вины, которое уже начинало разъедать его изнутри. Нил не пробыл на кухне и десяти минут. Позавтракал - нет, скорее механически проглотил несколько кусков тоста и выпил стакан апельсинового сока, который оставил во рту странный металлический привкус. Даже не пообедал, а просто выполнил необходимый для выживания ритуал, после чего быстро удалился обратно в комнату, как призрак, растворяющийся при дневном свете. Его движения были резкими, угловатыми, будто он боялся, что если замедлится, то прилипнет к этому месту навсегда. Эндрю последовал за ним через пять минут, оставив остальных за столом в гнетущем молчании. Они только переглядывались, обмениваясь немыми вопросами, но никто не решался произнести вслух то, о чем все думали: "С ним что-то не так. С ним действительно что-то не так". Когда Эндрю вошел в их - нет, теперь уже просто в свою - комнату, то увидел лишь бесформенный комок под одеялом. Нил укрылся с головой, как в детстве, когда боялся монстров под кроватью. Только теперь эти монстры жили у него внутри, и от них нельзя было спрятаться под пуховым одеялом. Эндрю медленно подошел и присел на край кровати возле того места, где теоретически должно было находиться лицо его парня. Матрас слегка прогнулся под его весом, но фигура под одеялом даже не шелохнулась. Он вздохнул и тихонько сказал, стараясь, чтобы голос не дрогнул: - Ты сегодня выглядишь особенно паршиво. И я хочу узнать, что случилось. Пауза повисла в воздухе, густая и тягучая. Затем из-под одеяла донесся приглушенный, хриплый ответ: - Иди-ка нахуй... Эндрю сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это не был обычный их шутливый перепал. В голосе Нила звучала какая-то чужая, незнакомая интонация - плоская, безжизненная, как будто слова произносил не он, а кто-то другой, используя его голосовые связки. - Завтра мы поедем к нервопотологу, - сказал Эндрю, намеренно делая ударение на "мы". - И мне плевать, что ты думаешь по этому поводу. Из-под одеяла донеслось лишь: - Плевать... Это было сказано с такой безнадежной апатией, что у Эндрю похолодело внутри. Он понял - сегодня из Нила больше ничего не вытянешь. Ни угрозами, ни лаской. Что-то в нем сломалось, какая-то важная шестеренка перестала крутиться. Поэтому Эндрю просто залез на кровать и лег рядом с Нилом, старательно соблюдая дистанцию - так, чтобы ни один участок их кожи не соприкасался. Он чувствовал тепло, исходящее от тела под одеялом, слышал неглубокое, прерывистое дыхание. И постепенно, убаюканный этим звуком, уснул - не крепким здоровым сном, а каким-то поверхностным, тревожным, будто его сознание боялось полностью отключиться. Когда Эндрю проснулся на следующее утро, первое, что он почувствовал - непривычную пустоту рядом. Нила уже не было в кровати, а его место больше не хранило частичек тепла - простыня остыла, как тело после смерти. Блондин мгновенно сел, сердце бешено колотилось где-то в горле. И тогда он увидел распахнутую настежь форточку. Занавески тихо колыхались на утреннем ветру, как призраки, машущие ему на прощание. В комнате пахло свежестью и... свободой. Той самой свободой, которую так отчаянно искал Нил. Он все понял без слов. Нил сбежал. Опять. Не оставив ни записки, ни намека, ни даже глупой смс-ки с криво написанным "извини". Даже без вещей - его рюкзак все еще висел на спинке стула, телефон лежал на тумбочке. Он просто исчез, растворился в утреннем тумане, как будто его никогда и не было. Бросил все. Бросил его. Эндрю медленно подошел к окну и посмотрел вниз, на мокрый от росы газон. Там не было ни следов, ни других доказательств побега. Только несколько помятых травинок, которые уже выпрямлялись под лучами восходящего солнца, стирая последние свидетельства того, что здесь кто-то был. Он сжал подоконник так сильно, что пальцы побелели. Где-то глубоко внутри, под слоем шока и непонимания, уже начинала расти ярость - не на Нила, нет. На себя. Потому что он обещал защитить его. Обещал не отпускать. И снова не справился.
