Я не галлюцинация

      Растерянность       Всё, что происходит внутри него, вызывает тошнотворную, всепоглощающую растерянность — будто кто-то встряхнул его сознание, как снежный шар, и теперь осколки воспоминаний, эмоций и мыслей медленно оседают в неправильном порядке. Его чувства... с ними что-то не так. С ним что-то не так.       Сердце бьётся всё с тем же размеренным ритмом, но в груди зияет дыра, которую не заполнить ничем. Что-то сломалось. Какая-то крошечная, невидимая глазу деталь — словно перегорел проводок в сложном механизме. Короткое замыкание, мгновенное, почти незаметное, без дыма и огня, но система уже никогда не будет работать по-прежнему. И эта мысль — навязчивая, невыносимая — шуршит в его голове, как сухие листья под ногами поздней осенью. Она скребется, роется в уголках сознания, мечется из стороны в сторону, не давая ни на секунду забыть: ты сломан. Шум.       Откуда он? В ушах звенит, гудит, стучит — будто под череп засунули улей разъярённых пчёл. И вдруг...       Перед глазами возникают две механические обезьяны с деревянными молоточками. Их стеклянные глаза блестят в полумраке, а деревянные пальцы сжимают рукояти. БАМ. БАМ.       Они бьют. По голове. По мыслям. По всему, что ещё осталось целым. "Откуда здесь обезьяны?" Рациональная часть мозга пытается протестовать: "Их не существует". Но они есть. Они стучат, и с каждым ударом мысли рассыпаются, как песок сквозь пальцы. "Точно схожу с ума." Музыка.       Единственное спасение. Он никогда не любил громкие звуки, но сейчас ему нужно больше — больше басов, больше криков, больше хаоса, который заглушит этот адский шум в голове. Наушники плотно прилегают к ушам, словно пытаются отрезать его от внешнего мира. Рок-н-ролл. Старые мотивы, знакомые до боли. Гитары визжат, барабаны бьют в такт его сердцу, а голос вокалиста — то низкий, как рычание зверя, то пронзительный, как детский крик — заполняет все пустоты.       На мгновение становится легче. Рядом лежит Эндрю — его якорь, его спокойствие. Тело блондина расслаблено, ресницы подрагивают во сне, а волосы растрепались по подушке. Он устал. Устал так, что даже во сне его пальцы иногда дёргаются, будто пытаются что-то удержать. Нил смотрит на него, и что-то внутри сжимается. "Он — моя защита. От всего. Даже от меня самого." Но затем...       "Завтра мы пойдём к невропатологу." Мозг взрывается. Внутри черепа завывает сирена, а перед глазами вспыхивает неоново-красное слово: ОПАСНОСТЬ. Всё внутри сжимается в один инстинктивный порыв — бежать. Катапультироваться. Вырваться. Да хоть без парашюта.       Это уже не привычка, а жизненный принцип — не позволять копаться у себя в голове. Ни за что и никогда. Не показывать свою болезненную библиотеку воспоминаний. Не позволять сдувать старую пыль с полок своих страхов. Всё решать самому. Только так. Только в одиночку. Только в тишине, где никому не слышно, как он трескается по швам. Это разрасталось и взбухало в нём, как гнойная опухоль. Давление становилось нестерпимым. Вокруг — ночь, безучастная и вязкая. Весь дом захвачен сном, как под анестезией, а он — один в спальне на втором этаже, под потолком, словно загнанный в клетку зверь.       Все его существо долго сопротивлялось мысли о побеге. Ведь это же слабость, слабость, вновь допущенная. Это против его принципов. Против обещаний. Против Эндрю. Особенно против Эндрю. Он дал себе слово, что больше не убежит, но эти слова стали чужими. Как чужое тело, чужие руки, чужие мысли.       Но противиться инстинкту оказалось невозможным. Он винил во всём испорченный провод, неправильное подключение — «это ошибка сервера», повторял он про себя, как мантру. Это не он, это система дала сбой. В этом хаосе и надрыве, в перегретом мозгу не было вины, была лишь перегрузка. Паника. Оцепенение. Дальше — рывок.       Выхода, кроме как через окно, он для себя не видел. Ни двери, ни лестницы — будто бы их не существовало в его реальности. Было только одно окно. Одно решение. Один прыжок.       Он всё оставил в той комнате. Всё, что ему дорого. Даже Эндрю — как фотографию, забытую в тумбочке. Всё это он, не колеблясь, запер за собой. Прыгнул — прямо в липкую паутину инстинктов. Колени стойко выдержали напряжение, хотя в момент приземления он на секунду подумал, что они не выдержат, что сломается, рассыплется — но нет. Земля приняла его, как будто ждала.       Он не знал, куда шёл. Не знал, зачем. Вышел, как в забытьи, — в одной чёрной футболке, поношенных джинсах и тонкой ветровке. Одежда для бессонницы, но не для спасения. Обувь скрипела в тишине — он даже не заметил, как её надел. Всё происходило так, будто не с ним.       Он шёл. Просто шёл. Не потому что хотел уйти, а потому что оставаться было невыносимо. Голова, как будто, обросла внутри тяжёлым, жужжащим коконом, изолирующим от мыслей. Он не мог думать. Не мог чувствовать. Только идти. Прочь. От всего. От себя.       Он шагал по ночному городу, где всё тонуло в зыбкой тьме и редком свете уличных фонарей. Каждый фонарь был как островок надежды, но он проходил мимо — не останавливаясь. Его не интересовали свет и тепло. Ему нужен был только путь. Любой. Пусть даже в никуда.       Где-то вдалеке слышались отголоски чужих голосов — пьяные, хриплые, выцветшие. Они не вызывали страха, но и не давали покоя. Мир казался декорацией, слишком искусственной, чтобы быть настоящей. Воздух — как вода. Шаги — как удары сердца. Всё замедлилось, как во сне, в котором вот-вот проснёшься, но не можешь. Ему хотелось кричать, но он молчал. Хотел плакать, но внутри — сухо. Хотел вернуться, но не знал куда. Всё, что он мог — идти, снова и снова, пока утро не разрежет небо напополам.       Он шёл долго. Слишком долго, чтобы это ещё называлось «прогулкой». Уже не ночь — но ещё не утро. Время, когда город замирает, как после выстрела, и кажется, что мир навсегда забыл, как дышать.       На перекрёстках он не выбирал направление — просто поворачивал туда, где темнее, где меньше людей, меньше окон, меньше вероятности столкнуться с чем-то живым. Он не хотел встреч. Он и себя-то едва переносил.       Иногда он останавливался. Просто так. Без причины. Мог стоять несколько минут, глядя в асфальт, в колеса припаркованных машин, в мусор, скомканный под ногами. Мог развернуться и пройти обратно пару метров — а потом снова в ту же сторону, будто надеялся, что за время разворота изменится сам маршрут, и город станет другим. Иногда ему казалось, что за ним кто-то идёт. Он чувствовал спиной дыхание, слышал шаги, — но стоило обернуться, всё растворялось. И тогда он хмыкал себе под нос, нервно: «Ну да, конечно…» — и шёл дальше, быстрее, почти вбегая в ночь.       Он всё больше проваливался в какую-то зыбкую, странную остроту, как будто границы между ним и улицей, между им и мыслями стали жидкими, расплавленными. Его начинало штормить — не телом, а изнутри. То он чувствовал себя сверхчеловеком, как будто мог вскрыть небо одним только взглядом. То снова становился пустым, безвольным, мягким, как мокрый снег в ладони.       В какой-то момент он наугад свернул во двор, вышел через арку, миновал заколоченный подъезд, выброшенный матрас, и оказался на узкой, пыльной улице. Здесь пахло иначе: табаком, дешевым спиртным, телом. Окна были подсвечены изнутри, мягким, красным, фальшивым светом. Он знал, где оказался.       Он сразу понял — эта улица не просыпается утром. Здесь нет рассвета, только ночь — бесконечная, с закрытыми шторами и неотключающимся неоном. Нил медленно прошёл вперёд. Под ногами хрустели стекла. Из окон доносились обрывки фраз, женский смех — липкий, пустой. Он шёл, не глядя по сторонам. Но свет красных фонарей отражался в его зрачках, как пожар. И с каждым шагом он чувствовал, как внутри распускается странное спокойствие. Будто бы здесь, в этом фальшивом раю, всё наконец становится честным. Потому что всё на поверхности. Потому что никто не притворяется. Он остановился. Слегка расставив ноги, глубоко вдохнул. Воздух был густым, почти вязким, как сироп. Он закрыл глаза.       Музыка была слышна под каждой вывеской — низкие частоты вибрировали в груди, как глухой внутренний тремор. Ритм жизни здесь не прерывался ни на минуту. Он тек, сочился из дверей и окон, заполнял пространство между телами, между мыслями. Каждый фасад, как и люди внизу, казался наряженным в маску, в блеск, в короткий спектакль.       А вдоль улицы стояли скопления девчонок — в коротких юбках, в кофточках с вызывающе низкими вырезами. Их позы, как у танцовщиц, застывших на полуаккорде. Их кокетливые улыбки были словно пригласительные билеты, вручённые наугад каждому прохожему. Каждый идеально ровный, белый зуб говорил с притворной невинностью: "Ну же, возьми меня. Пойдём со мной в эту ночь."       И многие соглашались. Просто не могли иначе. Словно кто-то отключал у них волю, вытаскивал стержень из позвоночника. Они тонули в этих улыбках, как в мёде, липком и замедленном. А потом — с утра — сидели с мутными глазами на краю постели, вспоминая ночные похождения с этими уличными русалками.       Да, именно так — русалками. Так их тут и прозвали. Они манили неземной красотой, обещали невозможное, пели своими телами, а потом... просто сжирали. Не буквально, конечно. Они съедали другое — наличные. Всё, что было в кармане, в кошельке, даже забытые в куртке купюры. Их красота была валютой, а ты — банкоматом.       Нил не мог их судить. Нет. Каждый зарабатывает, как может. Мир не добрый, не справедливый, и уж точно не интересуется твоей моралью. Но внутри он всё же ощущал к ним опасение, почти страх — тихий, интуитивный. Для него они были не женщинами, а существами. Хищными, внимательными. Тварями. Они знали всё: кто с кем, кто пришёл, кто ушёл, кто заплакал, кто пропал. Их глаза впитывали город, как камеры, как чёрные зеркала.       Рядом с ними уже стояли их уловы — мужчины с затуманенными глазами, с провалами в рассудке. Нил прошёл мимо. Ни взгляда. Ни поворота головы. Он боялся, что если задержится хотя бы на долю секунды, его затянет, как и всех прочих. Впереди вырастал фасад другого клуба. Ещё пара дверей, и его словно затянуло туда воронкой. Внутренне он сопротивлялся, но ноги не слушались. Его шаг был то медленным, как у спящего, то вдруг резким, будто он споткнулся о собственное желание. Он подошёл к большой стеклянной двери — прозрачной, идеально чистой, как зеркало, в котором отражался человек, которого он не хотел видеть. На двери была надпись: "Работаем 24 на 7" — наивно, по-детски, мило, как будто клуб — это не точка вечного греха, а кофейня с пирожными. Шрифт был розовым, вычурным, с завитушками, и так и просился, чтобы рядом повесили звонкий колокольчик и нарисовали единорога. Над входом, на побеленной стене — большая вывеска: "yours z" на английском. Он долго смотрел на неё, не моргая, как будто пытался расшифровать послание. "Ваш Z" — чьё "ваш"? Кому "Z"? Что это за Z? Почему он, чёрт возьми, чувствует, что это про него?       На секунду ему показалось, что буква Z пульсирует. Живая. Что это имя, скрытое в кличке. Или проклятие. Или след. Он шагнул ближе, будто магнит внутри груди дёрнул его вперёд. Что он здесь ищет? Кого? Или от кого? Ответа не было. Но ноги не остановились. И свет не угасал. И музыка становилась только громче. «Ну уж точно не мой». Он даже усмехнулся. Почти вслух. А кто тогда такой Z? И откуда у него такое право быть «вашим»? Одни загадки. И всё это казалось не просто странным — это уже граничило с каким-то символизмом, как будто мир начал говорить с ним шифром, а он — пока единственный, кто может его расшифровать. Или не может. И это бесило. Он вошёл.       В его голове действительно прозвенел воображаемый колокольчик — звонкий, почти детский. Но его мгновенно заглушила низкая, гулкая музыка. Она не играла — она проникала, пробивала, шла отовсюду, словно прошивала череп и кости. И неважно, сколько в тебе боли, усталости, страхов — звук находил всё, всё, и разрывал изнутри. Нил даже не проверил, есть ли при нём деньги. Ему это казалось смешным — проверять. Как будто это важно. Он просто двинулся вперёд, протискиваясь сквозь потные, пахнущие телами и парфюмом массы, которые двигались, как слипающиеся капли ртути. Кожа к коже. Ткань к ткани. Пульс к пульсу.       Барная стойка вынырнула из полумрака, как спасательный круг. Он вцепился в него. — Несколько коктейлей, любых. — бросил он бармену, не разбираясь, что именно получит. Уже на втором глотке он вдруг понял, что пить в одиночку — глупо. Преступно. Почти пошло. А у него сегодня — праздник, почти миссия, почти вознесение. В обычном состоянии он бы и близко не подошёл к незнакомцам, не пошёл бы в клуб один, да и в клуб — вообще бы не пошёл.       Но сейчас он чувствовал себя другим. Версией 2.0, как будто сняли старую кожу, сбросили балласт, и вот он — лёгкий, быстрый, остроумный, яркий. Он сел к первой попавшейся компании — весёлые, шумные, пьяные. Говорили на каком-то исковерканном английском, с акцентом — явно французы. Те весело встретили нового собутыльника, будто ждали именно его, и сразу включили в беседу. Болтовня была пустая — про диджея, про погоду в Марселе, про девушек — но это и было прекрасно. Эти слова, налипающие, бессмысленные, отвлекали. Они отрывали от всего. От воспоминаний, от мыслей. От Эндрю.       Коктейль сменял коктейль, глотки стали меньше, но быстрее. Алкоголь вливался в тело, как тёплая ртуть. Он грел кровь, и как будто медленно, с удовольствием, расплавлял мозг. В голове стало жарко, как в старом телевизоре. Мысли текли медленно и красиво, как мед в чайнике.       Только одна, тупо упрямая, как камень в ботинке, мысль мелькнула где-то на заднем плане: «Эндрю убьёт меня.»       Но она не нашла отклика. Не схватила. Не зацепила.       Словно брошенный ключ, который не подошёл ни к одному замку внутри него. В какой-то момент компания замерла. Переглянулись. Кто-то шепнул что-то — коротко, по-французски. Один из парней хлопнул Нила по плечу, как старого друга. Они встали, жестами подзывая его за собой.              Он пошёл. Конечно, пошёл. Это было похоже на ритуал, посвящение, процесс передачи огня, как в старых религиях. Он чувствовал себя... важным. Как будто наконец был признан. Принят. Он был частью чего-то.       Они вошли в туалет — шум за дверью стал глухим, как будто мир слегка приглушили. Нил почувствовал, как воздух сгустился. Француз запер дверь. Замок щёлкнул, как спусковой крючок. Пока он поворачивался к остальным, его заторможенное внимание догнало происходящее. Один из парней достал из внутреннего кармана куртки крошечный прозрачный пакетик. Внутри — аккуратная порция белого порошка. Как сахар. Как соль.       Кокаин. Или что-то другое. Кто знает? Внутри Нила что-то колыхнулось. Не страх — интерес. Острая, щекочущая смесь возбуждения и тревоги. Он будто бы одновременно стоял здесь — и наблюдал за собой со стороны. "Не делай этого." "Почему нет?" "Потому что Эндрю..." "А что Эндрю знает?" "А что, если это нормально?"       Мысли стали спорить, громко, на перебой. Его лицо при этом было спокойно. Снаружи — он просто улыбался. Всё было понятно, как ясный день. Ясно и пугающе одновременно. Безысходно понятно, как если бы кто-то поднёс к лицу зеркало, и ты впервые увидел не отражение, а свою суть. И не узнал её.       Нил знал, как действуют наркотики, знал по себе, видел до чего наркотики довели Сета... И больше он не хотел, даже ради простого любопытства. Он держался. Всегда держался. Даже когда всё рушилось, даже когда проваливался в такие пустоты, что только гул ветра в голове и слышал. Даже когда рвало изнутри — он отказывался. Просто потому что считал: "Я — не такой."       И вот он — Нил Джостен, 26 лет, стоит в зловонном туалете французского клуба, среди грязных плиток, заплеванного зеркала и странного электрического света, который мигает, как пульс перед обмороком. Он стоит — и не сопротивляется.       Мысль о том, что сейчас какой-то порошок проникнет в него, растворится в его крови, в его мозгу — его не пугает. Даже наоборот. Она странно успокаивает. Словно что-то наконец встанет на место.       Он молча наблюдал. Высокий брюнет, явный лидер этой группы — слишком красивый, слишком уверенный — неспешно скручивал купюру в аккуратную трубочку. Десятидолларовая банкнота — зелёная, как яд. Потом достал кредитку, грациозно, как фокусник, выровнял порошок. Его руки двигались с идеальной точностью. Спокойно. Механически. Слишком спокойно, чтобы это было нормально. И Нил вдруг понял: этот француз сломанный, но умеет прятать это красиво. Как и все здесь.              У каждого из них — трещины под кожей. Каждый улыбается, шутит, пьёт — а под всем этим шевелится что-то испорченное. Просто кто-то научился жить с этим. Кто-то — нет. А кто-то, как он... даже не знает, в каком он лагере.       Две дорожки. Вдох. Всё. Больше никто не говорил. Только кивки, только движения, отточенные, как ритуал. И вот — очередь Нила. Кто-то уже заботливо выложил порцию. Подарочек. Милость.       Он посмотрел на это всё сверху — как будто его сознание всплыло над головой. И вдруг всё показалось ужасно глупым. Ужасно театральным. Зачем они это делают? Почему он должен? "И что теперь? Мне сказать им спасибо?" — мелькнуло в голове. Он хотел бы рассмеяться. По-настоящему, разрывающим горло смехом. Но не смог. Горло пересохло. Всё лицо будто затянула маска — чужая, неповоротливая. "Мне всё равно." И он сам испугался этой мысли. Не потому что она появилась — а потому что была правдой.       На самом деле, ему действительно всё равно. Не в позе, не в протесте, а в тишине. В полном отсутствии интереса. Он не понимал, почему. Почему ему всё так странно безразлично? Клуб, тело, наркотик, даже сам он — размыто, без веса, без запаха. Может быть, это и есть предел. Дно, от которого нельзя оттолкнуться, потому что оно — внутри тебя.       Он провёл пальцами по лицу — будто хотел убедиться, что оно всё ещё есть. Что он существует. В голове мелькнуло: «А если Эндрю узнает?» «Ну и что?» «Тебе же не всё равно...» «А если всё?»       Где-то на задворках сознания бушевал хаос — как пожар за стенкой. Но до него не доходило. Только искры. И ни одна не могла загореться внутри. Он опустил голову. Дорожка ждала.       Он, ни на что не обращая внимания, медленно наклонился и прислонил уже пользованную купюру к ровной линии белого яда. Разум не сопротивлялся — наоборот, он как будто отступил, спрятался, словно дикий зверь, почуявший приближение огня. Нил вдохнул. С непривычки чуть не чихнул, но сдержал порыв. Ноздрю жгло, дыхание стало резким, будто простуженным. Руки слегка тряслись в предвкушении. Или от страха. Или от возбуждения. Он не знал.       Когда они вернулись за тот же столик, каждый был в своей собственной реальности. Кто-то смеялся сам с собой, другой пытался завязать бессмысленный разговор, третий смотрел в потолок, как будто надеялся, что там откроется небо. А Нил просто откинул голову назад и прикрыл глаза.       "Ну и зачем я это сделал?" — подумал он. Это не было стыдом, не было раскаянием. Скорее — риторическим вопросом, как будто он вёл внутренний монолог перед пустым залом. Он хотел, чтобы его тело двигалось. Только и всего. Он хотел адреналина, хотел вспышки, хотел что-то почувствовать. Что угодно, кроме пустоты.       Музыка становилась всё громче, всё навязчивее. Сначала казалось, что звук исходит извне, но потом он начал подозревать, что мелодия играет внутри его черепа. Там, между мыслями. И он поднялся. Неуверенно. Как будто не он поднимался, а марионетка, за верёвочки которой кто-то дёргал с потолка.       Он пошёл на танцпол. Или, вернее, просто поплыл туда, как корабль, у которого оторвало якорь. Разум больше не держал — он отпустил, позволив телу двигаться по течению тел и мелодии. Он не танцевал, он существовал в движении. Его тело дёргалось в такт биту, словно повторяло за кем-то, кого не видно, как будто подчинялось другому голосу.       В какой-то момент он почувствовал чью-то ладонь. Большую, настойчивую. Сначала — на бедре, потом — сместившуюся ниже. Жаркое, влажное дыхание у него за спиной. Чужое. Чрезмерно близкое. Мозг среагировал медленно, но тело — мгновенно. Он отпрянул. Почти резко, почти яростно. Привычки тела не могли допустить чужого. Не могли допустить — не Эндрю.       Это слово вспыхнуло, как сигнальная ракета. Эндрю. Эндрю. Его имя было гвоздём, вбитым прямо в грудь. Мир снова качнулся. Всё произошедшее — бессмысленно. Глупо. Жалко. Как плохой сон, от которого тошнит после пробуждения.       Он вышел с танцпола. Музыка больше не манила. Свет раздражал. Люди — казались манекенами, застывшими в хаосе. Он чувствовал себя так, будто оказался на чужом празднике жизни, куда его не приглашали. Всё происходящее — казалось последней ночью в его жизни. Сердце стучало слишком громко. Его трясло. Он снова был на грани.       Он повернулся резко, инстинктивно, как зверь, которого потревожили во сне, и, всё ещё находясь под действием кокаина, без раздумий врезал парню, что его лапал. Кулак угодил прямо в челюсть парню, что схватил его за зад — тому самому высокому брюнету, лидеру компании, который только час назад делал из наркотика искусство. Тот, ошарашенный, сначала просто моргнул, как будто не сразу понял, что произошло.       Потом — не спеша, будто всё ещё не веря — поднялся на ноги, оценил Нила взглядом. Нил шатался, его тело уже подгибалось от алкоголя и чуждого, синтетического жара, пульсирующего под кожей. Но в следующую секунду брюнет ударил в ответ — резко, точно.       Это уже не была драка. Это была вспышка. Безумие. Маленькая война внутри клуба.       Нил бил. Просто бил. Не важно куда. Не важно кого. Ему не нужен был противник — лишь направление для ярости. Всё тело работало по команде из центра безумия: кулак выпрямлялся, плечо напрягалось, мышцы сокращались, и удар следовал за ударом. Всё вокруг размывалось — лица, свет, звуки. Пот стекал по его вискам, как капли масла по стеклу. Горячо. Так жарко. Казалось, он горит изнутри, как лампочка, включённая в перегреве. Но он продолжал. Рука, механическая, как заводная, поднималась и снова обрушивалась.       В какой-то момент всё просто прервали. Чья-то рука — чужая, жёсткая, уверенная — схватила его запястье. Нил дёрнулся, хотел было вскрикнуть, но повернул голову и увидел — высокого мужчину в полицейской форме. Его лицо было как гравюра: строгое, каменное, чужое.       — Здравствуйте, господин полицейский! — Нил буквально проорал ему в лицо, пробивая сквозь шум музыки, как через воду. Фраза, сказанная с театральной вежливостью, прозвучала как издёвка.       — Пройдёмте со мной, пожалуйста, — буднично ответил полицейский и повёл его, волоком, цепко, почти нежно, как опасную собаку.       Нил не сопротивлялся. Он не мог. Всё топливо выгорело. Кулаки стали ватными, ноги — чужими. Он шёл, как пьяный призрак. Как игрушка, у которой спёрли пружину. Но внутри — всё ещё кипело. Всё ещё вспыхивало. Настроение его не падало — наоборот, оно скакало, как мяч в запертом пространстве. Энергия снова поднималась. Слова в голове путались в очередь, ждали, чтобы быть произнесёнными вслух. Он уже почти забыл, где находится, кто он, зачем всё это.       И он даже не заметил, как оказался в полицейской машине. Всё словно переместилось без перехода — как монтажный склей в фильме. Один кадр — кулаки и кровь. Второй — сиденье маленькой Renault Twingo, всё та же потливость, всё тот же ритм в голове, будто музыка всё ещё играла в костях.       В машине было душно. Невыносимо. Воздух лип к телу, как вторая кожа. Ремень врезался в грудь. Всё сжималось.       Он обернулся к водителю, будто хотел сказать что-то важное, но увидел: полицейский — просто силуэт, без лица. Всё теряло чёткость. А тело продолжало жить своей жизнью. Он вдруг понял: на нём слишком много одежды.       Брезгливо, с резким отвращением, он начал стаскивать с себя всё, что было. Куртка — в сторону. Футболка — на пол. Джинсы — за сиденье. На нём осталось только нижнее бельё. Полицейский даже не повернулся. А Нил смотрел в окно. И где-то вдали, сквозь утреннюю пелену и неон, начинался новый день, который выглядел как наказание за всю прошедшую ночь.