Я не галлюцинация

Когда Эндрю услышал, что Нил находится в полицейском участке, в нем сразу вспыхнуло чувство ярости — смеси яда беспокойства и сгустка концентрированных эмоций, которые сводили с ума. Сердце билось в бешеном ритме, как будто каждая клетка требовала вырваться наружу, но он сдерживал себя, контролировал хаос внутри.       Почему этот идиот заставляет меня испытывать такие переживания? — вопрос крутились в голове, не давая покоя. Как ему удается пробудить во мне эти тёмные, смешанные чувства? Загадка Нила Джостена оставалась для Эндрю неразрешимой — пленительной и интригующей, словно тайна, которую хочется разгадать, но боишься разрушить.       В следующие пять минут после звонка в голове Эндрю разыгрывались сцены, как он, не сдерживая гнева, собирается хорошенько отчитать Джостена, отодвинуть на край и разложить всё по полочкам. Но вместе с этим бурным порывом в сердце жило и другое, тихое, болезненное желание — понять, почему Нил заставляет его повторять своё имя до хрипоты, почему он заставляет искать себя в пустоте? Эти мысли — словно тихие крики, которые невозможно заглушить.       Ему не нравились эти бесконечные прятки — они только скрывали правду, что Нил сбежал. Не оставил ничего, кроме пустоты и странного, почти навязчивого «Я в порядке». Эндрю знал — это ложь. Ложь, от которой горько на душе. Почему он всегда говорит это, даже когда ясно, что всё далеко не так? Это было попыткой убедить кого-то — или, возможно, себя самого? Нил, как всегда, взял на себя всю тяжесть, не в силах вынести груз своих мыслей и чувств, и просто сбежал... спрятался в своей тени, в бездне собственного разума.       Нет, эти мысли казались Эндрю абсурдными. Нил уже не тот, кого он знал раньше — тот, кто вечно хотел сбежать. Теперь он будто жил на другой волне, и это волновало Эндрю одновременно и радостно, и тревожно. Ему казалось, что Нил наслаждается жизнью — пусть и своей нестабильной, но настоящей. Его тело порой судорожно напрягалось, глаза блестели огнём, и в этом огне была вся его противоречивая сущность. Экси, клуб, шум, свет — всё это было не просто местом, а чем-то почти священным, местом, где Нил мог быть собой, каким бы он ни был.        Этот Нил уже не был тем безликим призраком, которого Эндрю когда-то видел. У него был дом, и теперь этот дом — они вместе. Старый Нил, который считал себя недостойным будущего, наверное, никогда бы не поверил, что судьба может подготовить ему такой поворот. Он всегда скрывался за масками, играл роль, пока однажды кто-то не сорвал их с него, не обнажил хрупкость под ними.       Эндрю часто вспоминал странные слова Ники: что Нил был одновременно учеником, препарирующим лягушку, и самой лягушкой. Тогда это показалось ему странной шуткой, но теперь эти слова звучали как истина — эта борьба внутри Нила была видна всем, кто хотел видеть.       А потом одна фраза из песни врезалась ему в память: «Жизнь как сигаретный дым». Что это значит? Для Эндрю жизнь была непредсказуемой, словно дым, который кажется прозрачным, но на самом деле плетёт запутанные узоры из витков и колючек. Иногда дым изгибается плавно, красиво, а иногда вдруг режет взгляд колючими иглами — так же, как и чувства, которые он испытывал к Нилу.       Он наблюдал, как в глазах Нила мелькает эта буря — то спокойствие, то ярость, то страх, то жажда жизни. Внутренний хаос, который ни один из них до конца не понимал, но оба чувствовали.       Эндрю не хотел тратить время зря. Ему горело внутри — он хотел быть первым, кто услышит историю Нила, а не довольствоваться пересказами и слухами, которые, как всегда, искажают правду.       Он сразу понимал — тащить Нила на автобусе было бы неудобно и долго, а главное — он ни за что не станет «волочить тушу» после всего, что тот натворил. Поэтому решение было однозначным: возвращаться за машиной. Быстро и без лишних разговоров. Он миновал ворота участка и неожиданно столкнулся лицом к лицу с Кевином. Тот стоял, словно поджидая, и взгляд его был острым и настойчивым — словно пытался словами спросить то, что было слишком неуместно произносить вслух. В глазах Кевина ярко мигал вопрос, словно огромными буквами: «Что с ним?» Но Эндрю не дал и шанса на разговор — он просто спешил.       Однако Кевин не собирался так просто отпускать ситуацию. Схватив Эндрю за рукав толстовки, он пристально посмотрел на него тем самым странным взглядом, который одновременно вызывал раздражение и беспокойство. Чтобы не оставлять молчание, он наконец спросил:       — Что с ним?       — Не знаю, — сухо ответил Эндрю, — мы возвращаемся домой.       — Ты спросил у него, как он себя чувствует? Где он вообще?       — В полицейском участке, — голос Эндрю стал тверже.       — Блядь, что он там делает?       — Я заберу его, — и без лишних слов Эндрю сел в Мерседес и быстро выехал на дорогу, ведущую к тому, кто теперь был смыслом всей его спешки.       Руки Эндрю безжалостно сжали руль, сжимали его так, что вены набухали, а напряжение отражалось в каждом движении — в водительских жестах, в потемневших от усталости глазах. Асфальт под колесами был такой же серый, как и его мысли — холодный, однотонный. Единственное, что поддерживало хотя бы малую толику порядка — ровная белая линия, указывающая путь.       Вождение всегда было для Эндрю чем-то вроде медитации, способом упорядочить хаос в голове, заставить нервы замолчать. Но сейчас и это не помогало — он нажимал на педаль газа до упора, не щадил машину, не думал о том, что будет потом с ней или с собой. В его теле кипело беспокойство, и оно требовало выхода. Когда машина остановилась у здания с большой синей надписью на французском, Эндрю сорвался с места, выскочил из салона и влетел внутрь, не обращая внимания на прохожих и шум улицы. Он жаждал увидеть его — Нила. Его лицо, его рыжую макушку, которые так дорого ему были.       Войдя в комнату, Эндрю ощутил на себе тяжесть атмосферы — напряжённость и тревогу, которые висели в воздухе, казались почти осязаемыми. Он подошёл ближе к слабому свету лампы и наконец увидел то, что всегда называли клеткой или обезьянником. Сейчас это слово не имело значения — важным было только то, что за этими холодными металлическими прутьями находился Нил.       Он сидел, сгорбившись, будто пытаясь уменьшиться в размерах, словно тень самого себя. Руки его дрожали — еле заметные подергивания вырывались наружу, выдавая внутреннее напряжение, которое он не мог или не хотел контролировать. Глаза иногда бегали, не задерживаясь ни на одном предмете, как будто пытались поймать невидимую нить мыслей. Иногда на лице мелькало краткое безумие — порыв ярости, сменяющийся почти детской растерянностью.       Эндрю знал — это не просто усталость или страх. Это было что-то глубже, неуловимое, болезненное и непонятное даже самому Нилу. Но именно это делало его таким живым и неотделимым от своей противоречивой судьбы.       Он выглядел потрепанно — но это слово слишком простое и плоское, чтобы описать его состояние. Он был словно старая тряпичная кукла из антикварной лавки, которую забыли и оставили на полке, покрытую пылью и временем. На его лице висела улыбка мясника — холодная, жуткая, как будто вырезанная ножом на мраморе. Волосы, рыжие и спутанные, превратились в настоящее гнездо — дикое, колючее, в котором, казалось, поселилась вся буря его внутреннего мира. Лицо не сияло свежестью — напротив, глубокие тёмные впадины под глазами словно говорили о бессонных ночах и тяжести, которую он носил на себе. Как же он мог так измениться всего за один вечер?       Эндрю не хотел садиться на стул рядом с полицейским. Нет, он хотел быть рядом именно с Нилом — пусть даже за решёткой, пусть эти холодные железные прутья давили на сознание обоих. Главное — быть рядом с ним, чувствовать его рядом, хоть и через все эти преграды.       Но ситуация была другая — хрупкая и подвешенная, словно нить, натянутая до предела. Одно лишнее слово от Нила — и никакой залог уже не спасёт. Одно неверное движение или слово Эндрю — и его могут посадить сюда же, в эту холодную камеру. Поэтому Эндрю решил играть по правилам — выжидать, не проявлять эмоций, быть терпеливым и ждать подходящего момента, словно хищник, который прячется в тени и выбирает время для атаки. Он сел на стул рядом с мужчиной, который представился офицером полиции.       Как только это формальное и холодное знакомство закончилось, Эндрю снова обратил взгляд к Нилу. Эти взгляды могли говорить больше, чем любые слова — они могли общаться часами, не произнося ни слова. Через пространство комнаты, через холод железной клетки, через саму тишину — их глаза разговаривали друг с другом. Это не была специально выработанная техника или многолетняя практика — это были чувства, сохранённые годами. Эндрю не отрывал взгляд от Нила, и тот, казалось, либо что-то понимал, либо просто принимал этот взгляд. Но сейчас, за беспрерывным морганием его век, не было видно ни мыслей, ни чувств, ни даже признаков того, видит ли он вообще Эндрю.       С каждым словом офицера в Эндрю росло раздражение, словно горячая волна, медленно поднимающаяся из глубины. С каждой фразой Нила его накрывало ещё более сильным приливом тревоги и волнения. В его голове скапливались вопросы, как камни в водовороте — всё больше и больше, и не было ни одного ответа, чтобы облегчить этот груз. Что же теперь делать? Но он продолжал слушать, стараясь держать себя в руках. Когда Нил говорил, что просто зашёл в клуб, Эндрю изо всех сил пытался сохранить спокойствие — а на деле напряжение жгло его изнутри.       Он пытался следить за беспокойным движением ноги Нила. Эта тонкая, почти костлявая нога, постоянно дергалась, словно стараясь вырваться из-под контроля. Его взгляд не отрывался от медленного перекатывания мышц под кожей — безмятежных и плавных, но таких живых. Этот ритм был как якорь, заставлявший отвлечься, хоть ненадолго.       Но когда речь, произнесённая голосом Нила — одновременно хрупким и усталым — зашла о наркотиках, Эндрю пришлось отвлечься от ноги, от всего. Он посмотрел прямо в лицо Нила, пытаясь заглянуть в те глубокие, почти прозрачные глаза, где голубая радужка казалась тонкой рамкой. Но тщетно. Нил закрыл глаза, будто погружаясь в какой-то свой мир — важный, непостижимый — и отказывался смотреть на мужа.       Эндрю заметил: напряжение в Ниле было почти осязаемым, как натянтая струна. Но иногда наступали мгновения удивительного расслабления, когда на губах его появлялась улыбка — загадочная и немного детская, а глаза, прищурившись, бегали по потолку камеры. Это была почти метаморфоза: сначала — лев, скованный стыдом и болью за прошлую ночь, потом — ленивец, уставший и обиженный, что ему не дали возможности повеселиться.       Второй Нил казался возмущённым, будто он протестовал против того, что его затолкали в этот карцер, а теперь ещё и муж смотрит на него, запертого в клетку. Ирония ситуации была горькой. Он хотел сбежать от всего — от боли, от страха, от самого себя — но снова оказался пойманным. Хотя казалось, что опыт у него в побегах немалый, и весьма продолжительных. Но снова — ловушка. Или он просто позволил поймать себя вновь. Схватили, заперли, и теперь заставляют сидеть под этим издевательским взглядом офицера.       Когда допрос наконец закончился, и громоздкий офицер вышел, оставив их одних, Эндрю сразу притянул Нила к себе. На него нахлынуло такое сильное ощущение, будто все эмоции, которые он сдерживал внутри, прорвались с оглушительным шумом. Это была не просто маленькая трещина, из которой медленно просачивалась вода — это была огромная дыра, через которую хлынули миллиарды тяжёлых капель. Все сегодняшние страхи, переживания и невыносимая неопределённость вылились потоком, заполнив пространство между ними.       Он чувствовал, как глаза Нила жгут его взглядом, словно каждый капилляр под кожей пульсировал огнём. Казалось, что вот-вот из этих глаз польются слёзы, но Нил держался — слишком долго, чтобы сейчас сдаться. Он хотел просто раствориться в этих объятиях, забыть обо всех проблемах, о том, что с ним что-то не так. Внутри Нила словно жила двойственность: одна часть понимала и чувствовала тяжесть происходящего, другая — как будто отключалась, уходила в тишину, где почти ничего не было.       Эндрю замечал в его движениях ту самую нежность, с которой Нил цеплялся за привычное — запах одежды, мягкость кожи, знакомую и родную. Его руки дрожали в его ладонях, как будто боялись отпустить. Лицо Нила порой светилось странной улыбкой — будто он превращался на глазах, из льва в ленивца, из мужчины, стыдящегося своей слабости, в того, кто жалеет, что не смог насладиться жизнью до конца.       Пальцы Эндрю непроизвольно скользнули по коже Нила, задержались на знакомых шрамах — тонких, словно нити на его щеке, и более глубоких, покрывающих живот. Он провёл ладонью по этим следам прошлого, которые говорили без слов, напоминали о боли и борьбе, пережитых битвах и внутренней ране, которую Нил скрывал. Нежность прикосновения была тихой молитвой, обещанием, что он рядом и не даст больше никому причинять ему боль.       Эндрю видел, что Нил пытался сказать ему всё, открыть свои глубочайшие страхи и переживания, но слова застревали где-то глубоко внутри. Вместо слов из глаз падала одна слеза, затем ещё — и ткань рубашки на плече Эндрю становилась мокрой. В этот момент он почувствовал, что готов разделить с ним эту боль.       Когда Эндрю смотрел в его глубокие голубые глаза, он всегда видел в них мед — тёплый, густой, с лёгким металлическим оттенком. Но сейчас эти глаза обещали новые штормы — волны, которые будут накрывать их снова и снова, унося всё глубже в тьму. Он не знал, сколько ещё сможет выдержать, но одно было ясно — он не отпустит Нила. Не сейчас, когда тот так нуждается в нём больше всего.       — Прости, прости меня, Эндрю, — голос Нила дрожал, словно тонкий лед под ногами, — я не знаю, что на меня нашло… Я правда не знаю, что мне делать, Эндрю. Всё возвращается, как волны бьются о берег, и я не могу от них уйти. Я лишь хотел очиститься от этого, от этих тёмных мыслей, забыть… Но это не был побег. Я не хотел бежать…       — Я знаю, — тихо, с такой нежностью, что можно было бы потеряться в каждом слове, — мы выясним, что с тобой происходит. Мы возвращаемся домой, в Калифорнию, и там поговорим с Бэтси... — он осторожно взял подбородок Нила в ладони, словно боясь раздавить его хрупкость, — и поднял голову, чтобы встретиться с его глазами.       Волосы Нила были в полном беспорядке, словно после бури, каждый прядь танцевал своей непредсказуемой жизнью. Его губы дрожали, неуверенно шевелясь, а глаза — те самые бездонные голубые озёра — казались ещё более прозрачными и уязвимыми. Но Эндрю видел не просто лицо. Это было лицо, которое он любил целовать перед сном, в тишине ночи, в первые минуты рассвета, когда город ещё только просыпается. Он любил целовать его, когда утро озарялось золотыми лучами, когда на небе загорались первые искорки зари. Он любил это лицо всегда — просто всегда.       Нил же, напротив, нашёл зыбкое спокойствие, укрывшись в глубине этих родных карих глаз. Эти глаза — то были не просто карие, а словно цветочный мёд, в котором отражалась вся свежесть лета. При свете заходящего солнца они переливались оттенками тёмных ягод бузины — нежные, глубокие, живые. Бузина красива лишь ради цветения, но глаза Эндрю красивы каждый день, независимо от времени и настроения. Их спокойные зрачки, словно чёрные жемчужины, ярко контрастировали с голубой радужкой Нила. Этот мир — этот взгляд — был для Нила всем, что у него осталось. Всем, что ему действительно нужно. Если подумать, экси тоже стал для него чем-то жизненно необходимым. Но что есть экси рядом с этими глазами? Кевин, услышав это, сразу бы насмешливо выбил из него всю лишнюю сентиментальность. Но Нил никогда не поделится этим с Дэем — даже с другой частью самого себя.       Он перевёл взгляд на губы Эндрю. Он обожал их — их мягкость, как они ворчали, когда он злится на Нила за лишнюю беспечность на тренировках, как эти губы нежно касались его в самые трудные моменты. Он просто любил чувствовать их.       Но тут же оторвался и потупил взгляд в пол. Вина — эта тяжёлая и липкая, как густой мёд, — вновь прильнула к нему, жадно поглощая, не давая дышать. Он не знал, что делать, куда идти. Раньше он боялся взглянуть в глаза Эндрю и увидеть там осуждение. Теперь же боялся не увидеть ничего — пустоту, безразличие.       Внезапно его пробил истерический, нервный смех — жёсткий, пронзительный и дикий. В нём была вся неустойчивость, вся внутренняя борьба, которую он скрывал. Ему хотелось вырваться из этих объятий, убежать от самого себя, от того Нила, которого больше не узнавал ни он, ни Эндрю. Он боялся, чтобы муж не увидел в нём чужака — не Нила Джостена, а какую-то разбитую, чужую тень.       — Прости, я не знаю почему... — голос Нила срывался, будто тонкая струна натянута до предела.       Эндрю лишь крепче прижал его к себе. Кожа Нила была тёплой и мягкой на ощупь — словно нежное покрывало, которое обволакивало всё его тело, даря хотя бы на миг ощущение безопасности. Эндрю чувствовал, как будто в эти объятия затягивалась вся боль, вся тревога, которая мучила Нила.       Прошло ещё несколько минут молчания — наполненных тяжелым дыханием и пустотой невысказанных слов. Наконец Эндрю решил: пора уходить.       Он взял Нила за руку — крепко, но аккуратно — и повёл его к выходу. Их шаги эхом отдавались в холодном коридоре, а за ними тянулись нескрываемые взгляды, будто сотни вопросов без слов поднимались из этих взглядов и давили на плечи. Каждый, кто встречал их на пути, словно хотел понять, что же произошло, но никто не осмеливался спросить вслух.       Они вышли из отделения полиции. Недалеко у выхода стоял их Мерседес — чёрный, спокойный и привычный, как дом. Но когда подошли ближе, Эндрю сразу заметил: пассажирская дверь была приоткрыта.       Он тихо выругался под нос — настолько он торопился, что даже забыл её закрыть. Сердце сжалось от раздражения, но потом он взглянул на Нила — и раздражение растворилось.       Нил неохотно отступил на шаг назад, словно неуверенный, но Эндрю открыл дверь шире и мягко подтолкнул мужа внутрь. Тот сел, неохотно отводя взгляд, словно боясь, что его душа в этот момент слишком прозрачна и ранима.       Сам Эндрю сел за руль и завёл двигатель. В салон ворвался знакомый, почти успокаивающий рык мотора — этот звук всегда был для них символом движения вперёд, символом возвращения домой.       Нервные комки внутри Нила начали медленно растворяться. Они уже почти дома. Они едут в Калифорнию — туда, где всё может стать лучше, или хотя бы более понятным. Эндрю сунул руку в карман и нащупал ладонью холодное металлическое лезвие ключа — знакомое и надёжное. Он провёл пальцами по его зубцам, словно этот маленький предмет мог открыть не только дверь машины, но и двери в новую жизнь. В их общий дом.