Я не галлюцинация

      Это было очередное утро. Утро, которое тысячу раз уже описано в книгах — с строками о красивых, невероятно жёлтых лучах, что пробиваются сквозь плотную завесу облаков и осыпают всё вокруг искристым светом.       Пару предложений — о его тепле, о жаре, что плавит мир до невесомости. Потом ещё немного — о том, что день вовсе не был солнечным, и солнце тогда было лишь пятном, что ни за что бы не вписалось в то серое, дождливое утро.       Дождь не просто падал стеной из множества капель — он был похож на старый, заедающий кран, из которого вырывается неравномерный поток, распадающийся на множество тонких струй, переплетающихся между собой. В то же время кто-то хитрый, невидимый, словно играющий с ручками этого крана, заставлял поток то уменьшаться, то внезапно усиливаться.       Шум дождя менялся вместе с этим. От оглушительно громкого удара он перекатывался в едва слышное покапывание, как будто кто-то из капель осторожно перешёптывался с окнами. Но сам дождь — оставался всё с той же учащённостью, как биение сердца: кап — кап — по стеклу, бух — бух — внутри грудной клетки. Это были не два разных процесса. И даже не думайте, что они не связаны. Каждый процесс живого — взаимосвязан сложными нитями, протянутыми от одной частички к другой, и так бесконечно.       У каждого человека есть свои представления о начале дня — о том, каким он должен быть: кофе, запах свежеиспечённого хлеба, шум улицы, первые лучи солнца, поглаживание холодного пола босой ногой. Мы проживаем эти утренние ритуалы бесчисленное множество раз. Иногда они сливаются в одну непрерывную ленту, и день перестаёт отличаться от дня. Так смешиваются воспоминания, словно акварель на мокрой бумаге…       Но было ли представление утра у Эндрю? Разделял ли его Нил?       Это всё ещё вопросы.       Эндрю открыл глаза и почувствовал тяжесть за плечами, как будто ночь забрала с собой последнюю крупицу сна. В комнате пахло сыростью и холодом, и даже этот самый дождь за окном звучал как глухой приглушённый звон в ушах.       Он повернул голову в сторону, где на узком подоконнике качалась капля, висевшая будто на паутинке — на краю окна. Капля отражала уличные огни, расплывая их в размытые жёлто-зелёные пятна, и казалось, что она вот-вот сорвётся вниз, чтобы стать одной из тысяч в лужах на асфальте.       Нил лежал рядом, но не спал. Его глаза были широко раскрыты и неотрывно смотрели в потолок — или, точнее, куда-то за него, туда, где свет и тьма сливались в неразличимую зыбь. Иногда он моргал слишком редко, как будто боялся прервать этот странный контакт с чем-то невидимым.       В груди у него словно разрывалось несколько различных ритмов — то учащённое, то медленное, словно сердце играло с самим собой в прятки. Взгляд то сиял резкой, неестественной искрой, напоминая взрыв — гиперактивный прилив, полный энергии и странных, беспокойных мыслей. А через мгновение глаза Нила становились тусклыми, отрешёнными, словно опустошёнными штормом, уносящим всё живое с поверхности. Он будто жил на грани, не зная этого сам. Непредсказуемый вихрь эмоций и мыслей, который то захватывал его с головой, то уносил в глубокую, холодную бездну.       Эндрю знал, что нельзя торопить этот процесс, нельзя требовать от Нила сразу объяснений или признаний. Потому что этот больной танец между светом и тьмой — был совсем не под контролем.       Эндрю потянулся сквозь сонное оцепенение, его пальцы нашли тепло Нила под одеялом. Сначала это было просто прикосновение — лёгкое, как падающая за окном капля, едва ощутимое. Кончиками пальцев он провёл по предплечью Нила, чувствуя под кожей пульсацию, тот самый неровный ритм, что всегда выдавал внутреннюю бурю. Нил вздрогнул, но не отстранился. Его глаза, ещё секунду назад прикованные к потолку, медленно перевели взгляд на Эндрю. В них читалось что-то неуловимое — то ли вопрос, то ли немой призыв.       — Ты уже давно не спишь? — голос Эндрю был хриплым от сна, но в нём уже звучала та самая мягкость, которую он приберегал только для таких моментов. Нил в ответ лишь пожал плечами, но его рука под одеялом невольно потянулась навстречу. Их пальцы переплелись — сначала осторожно, будто проверяя границы, потом крепче, сжимаясь в немом «я здесь».       Эндрю приподнялся на локте, отбрасывая прядь волос со лба Нила. Его губы коснулись виска — не поцелуй, а скорее тёплое дыхание, обещание чего-то большего.       — Холодно, — пробормотал Нил, но его тело говорило обратное: он прижался к Эндрю, как будто пытаясь впитать его жар.       — Знаю, — Эндрю улыбнулся в его кожу, позволяя губам скользить вниз — к скуле, к уголку рта, задерживаясь там на мгновение.       Пальцы Эндрю уже не просто касались — они исследовали. Медленно, как дождь за окном, то усиливаясь, то затихая. Они скользили по рёбрам Нила, ощущая, как под тонкой кожей вздрагивают мышцы, как учащается его дыхание.       — Ты... — Нил начал, но Эндрю перекрыл его вопрос лёгким укусом в основание шеи.       — Шшш.       Дождь за окном теперь отбивал чёткий ритм, словно подстраиваясь под них. Рука Эндрю скользнула под футболку Нила, ладонь — горячая, чуть шершавая — легла на живот, заставляя того выгнуться.       — Слишком много одежды, — прошептал Эндрю, и его голос уже звучал иначе — низко, с лёгкой хрипотцой. Нил засмеялся — коротко, нервно, но позволил Эндрю стянуть с него футболку. Его руки, наконец, ожили: они впились в плечи Эндрю, потом в волосы, когда тот опустил голову ниже, оставляя влажный след по груди.       — Ты играешь нечестно, — выдохнул Нил, но его бёдра уже непроизвольно дёрнулись вперёд, встречая сопротивление Эндрю.       — А ты любишь, когда я играю нечестно, — парировал Эндрю, позволяя зубам слегка зацепить кожу на внутренней стороне бедра.       Эндрю замер на мгновение, его дыхание горячим веером расходилось по коже Нила. В голове пронеслось: "Стоит ли?" Нил сейчас был хрупким — это читалось в том, как его пальцы то сжимали простыню, то разжимались в немом вопросе. Но в глазах горел тот самый огонь, что всегда сводил Эндрю с ума — нестабильный, опасный, манящий.       — Да или нет? — Эндрю прошептал прямо в пульсирующую вену на шее Нила, чувствуя, как под губами учащённо бьётся сердце. Ответом стал резкий вдох и едва слышное:       — Да.       Это было всё, что нужно.       Эндрю двинулся ниже, оставляя влажные следы по грудной клетке, задерживаясь на сосках — сначала губами, потом языком, чувствуя, как они напрягаются под его прикосновением. Нил выгнулся, его рука вцепилась в волосы Эндрю, но не отталкивала — притягивала ближе.       — Ты... ты же знаешь, что я... — голос Нила сорвался, когда Эндрю провёл языком по линии живота, цепляя зубами затяжку спортивных штанов.       — Знаю, — Эндрю приподнялся, чтобы словить его взгляд. В глазах Нила плавала та самая буря — между желанием и страхом. — Но сегодня я хочу слышать только тебя. Никаких мыслей. Только это.       Он стянул штаны одним движением. Воздух в комнате был прохладным, но тело Нила пылало. Эндрю не торопился — сначала просто обхватил ладонью, чувствуя, как под его пальцами всё напрягается, наполняется жаром.       Эндрю не торопился.       Сначала просто дыхание — горячее, влажное — скользнуло по головке, заставив Нила резко вдохнуть. Потом губы — лишь лёгкое прикосновение, намёк на то, что будет дальше. Нил заёрзал, его пальцы впились в простыни.       — Терпи, — прошептал Эндрю, и язык медленно провёл снизу вверх, собирая каплю солёного предвкушения. Нил застонал, запрокинув голову. Его бёдра дёрнулись вперёд, но Эндрю крепко держал их, прижимая к матрасу.       — Я сказал — терпи.       Он взял его в рот медленно, чувствуя, как напрягается тело под ним. Губы плотно обхватили плоть, язык скользил по нежной коже, выискивая те места, что заставляли Нила терять контроль.       — Чёрт... Эндрю... — голос сорвался на хрип, когда Эндрю опустился ниже, принимая всё глубже.       Руки Нила вцепились в его волосы — не толкая, но и не отпуская. Эндрю позволил — ему нравилось это ощущение лёгкой боли, смешанной с тем, как дрожал под ним Нил. Ритм ускорился. Губы скользили вверх-вниз, язык давил на чувствительные места, а пальцы Эндрю впились в бёдра, оставляя следы.       Когда Нил начал терять контроль, его руки стали дрожать. Эндрю поднял взгляд — и увидел то, что искал: Нила здесь, полностью, без мыслей о прошлом или будущем. Только они. Только сейчас.       — Я... — голос Нила сорвался, когда Эндрю усилил давление, проведя языком по самому чувствительному месту.       Он кончил с тихим криком, пальцы впиваясь в плечи Эндрю. Тот не отстранялся, принимая всё, пока Нил не опустился на матрас, дрожащий и запыхавшийся. Тишина. Только их дыхание и дождь за окном.       Эндрю приподнялся, чтобы поймать губы Нила в поцелуе — медленном, солёном на вкус.       — Вернулся? — спросил он, когда Нил наконец открыл глаза.       В ответ тот просто потянулся к нему, прижимаясь лбом к его плечу. Никаких слов. Они были лишними.       Эндрю провёл рукой по его спине, чувствуя, как под пальцами постепенно уходит напряжение. За окном ливень стихал. Но в комнате всё ещё пахло кожей, сексом и чем-то неуловимо ихшим. Стоило ли? Ответ был в том, как Нил теперь спал — глубоко, без привычных вздрагиваний. Да. Стоило.       Эндрю осторожно высвободился из объятий Нила, прикрыв его одеялом. Тот даже не шевельнулся, лишь глубже зарылся в подушку.       Кухня встретила его холодным светом утренней лампы. Эндрю включил плиту, поставил кофеварку и принялся резать хлеб. Механические движения успокаивали. За окном уже светало, дождь сменился редкими каплями, стекающими по стеклу.       Кофе закипел, наполняя воздух горьковатым ароматом. Эндрю налил две чашки — одну покрепче, для себя, другую — сладкую, почти неприлично разбавленную молоком. Как любил Нил.       Он вернулся в спальню, поставил кружку на тумбочку и сел на край кровати.       — Вставай, — проворчал он, ткнув Нила в бок. Тот застонал, натянул одеяло на голову.       — Убью.       — Попробуй.       Нил приоткрыл один глаз, потом второй, медленно фокусируясь на Эндрю. Взгляд задержался на чашке кофе.       — Ты… сварил мне кофе?              — Не делай из этого выводы.       Нил приподнялся, потянулся, и одеяло сползло, обнажив следы от пальцев Эндрю на его бедрах. Он взял кружку, сделал глоток и закрыл глаза с выражением блаженства.       — Лучше, чем секс.       Эндрю фыркнул. — Придурок.       Нил рассмеялся, кофе едва не пролился. Утро было тихим, мирным. Таким, каким, казалось, никогда не будет. Но вот оно. Настоящее.       И Эндрю позволил себе в этом моменте — просто быть. — Я собираюсь позвонить Бэтси, — вдруг сказал Миньярд, и его голос прозвучал как вопрос, но глаза оставались твердыми, будто он уже принял решение. Молчание, что последовало, словно повисло между ними густым воздухом, делая это предложение всё более похожим на неизбежный факт. Ни отрицания, ни согласия — только тишина, растянувшаяся в ожидании.       — Ты можешь сделать это, — наконец произнёс Нил, всё же догадавшись, что Эндрю ждал его мнения. До этого момента Нил тщательно избегал психотерапевтов, если не считать тех принудительных сеансов с Бэтси, которые он разбавлял немым молчанием, словно защищая себя от чужих глаз и чужих слов. Может, он зря так делал. Но делиться тем, что не касалось напрямую, казалось ему пересечением невидимой грани — грани, которую даже самому себе объяснить было сложно.       Сейчас его отношение к психотерапевтам менялось, медленно и неуверенно, но он всё ещё противился личным встречам. Однако, если Эндрю считал это необходимым, Нил сдавался. Посмотрит в глаза правде. Он знал, что всё его прошлое вскроется наружу, как раны, которые не оставляют без последствий. Все страхи — никогда не исчезнут, только спрячутся глубже, чтобы снова вынырнуть, когда их не ждёшь. Ему не нравилась эта бесконечная игра в прятки.       Эндрю удовлетворённо вздохнул и вышел в другую комнату. Вскоре за стеной раздался тихий разговор — слова, едва слышные, отрывочные. До Нила долетали лишь обрывки — но он не пытался их поймать. В этом и заключалось их доверие. Ещё одно загадочное слово, такое же тёмное и сложное, как само понимание себя. Оно было с ними всегда — делило их и одновременно объединяло. Не словами, а пульсом.       Снова бум-бум-бум — ровное, но с лёгкой аритмией сердцебиение. На шее у Нила проступала голубая вена, видимая под тонкой кожей, словно живая ниточка, связывающая его с миром. Можно было наблюдать, как она изгибается, уходит под ключицы, продолжая свой путь внутрь тела. И в ответ — биение сердца, слегка неровное, но постоянное, как веха времени.              Эндрю появился из-за угла, держа в руках телефон, который он сжимал чуть крепче, чем обычно. Он редко позволял себе показывать нервозность, но Нил видел это — внимательно, как будто расшифровывая чужие коды.       — Лучше поехать в аэропорт сейчас, нормально? — спросил Эндрю, глядя Нилу прямо в глаза. Он не хотел давить, не хотел спешки, но видел, что решение надо принимать сейчас.       — Нормально, — ответил Нил коротко, хотя внутри всё путалось, словно его мысли метались от резких вспышек беспокойства к мёртвому безразличию. Его голос звучал ровно, но за ним скрывалась зыбкая глубина — мгновения, когда разум обретал острый, почти болезненный фокус, и те, когда он тонул в пустоте, словно в бескрайнем море.       Нил встал и, будто медленно пробуждаясь, направился в спальню. Его руки зашарили в глубине большого шкафа — чуть не запутались среди повседневных вещей — и наконец вытащили старую, добрую толстовку. Она не облегала тело, оставляя пространство между тканью и кожей, словно создавая невидимый барьер между ним и окружающим миром.              Ткань пахла прошлым, унося в далёкие дни, когда всё казалось проще, а страхи — на расстоянии.       Затем он достал небольшую сумку и аккуратно, словно собирая ценные осколки, вложил туда лишь самое необходимое. В его действиях читалась привычка, отпечаток старого Нила — того, кто всегда был готов к побегу, к стремительному уходу от всего, что теснило и душило.       Эндрю тоже быстро собрался, не тратя время на пустые движения. Для них обоих это уже была норма — перелёты, сумки с минимумом вещей, жизнь на ходу. Дом — там, где они вместе. Там, где могут встретиться взглядом, где можно спокойно завтракать друг напротив друга за одним столом, даже если завтра этот дом будет в тысячах километров. Проверив, всё ли взято, они вышли во двор. На специально отведённом участке стояла их машина — немой свидетель бесконечных переездов и смены мест.       Они сели в машину: за рулём — Эндрю, рядом — Нил. Тот положил руки на колени и опустил голову на ладони. Поза казалась неудобной, словно застывшая часть спектакля, который он разыгрывал — попытка спрятаться, остаться незаметным, быть невесомым. До аэропорта ехать оказалось меньше двадцати минут. Перед тем, как оставить машину на специальной стоянке, Эндрю ещё раз проверил — взял ли все документы из бардачка. Потом повернулся к Нилу:       — У нас билеты на час дня, придётся ждать.       — Ладно, — Нил ответил так же просто, словно повторял чужие слова, и не переставая сохранять свою нелепую позу. Его взгляд был пуст, а тело — словно застывшее между нервным напряжением и усталостью.       Они оставили машину на стоянке и направились внутрь огромного прозрачного здания. Оно казалось живым — словно гигантская амеба, медленно и неумолимо поглощавшая каждого, кто переступал её порог. Сквозь стеклянные стены можно было увидеть бесчисленные толпы людей на каждом из этажей — бегущих, спешащих, замерших в ожидании.       Прохождение регистрации и паспортного контроля заняло своё время, которое растекалось медленно и бесшумно, словно капли дождя за окном. Время тянулось слишком долго, ноги гудели от усталости, а руки, сжимая сумки, будто вот-вот сдадутся под тяжестью. Каждый шаг отдавался тяжёлым эхом в сознании. Когда объявили посадку, Эндрю ощутил долгожданное облегчение. Рядом Нил не помогал ничем — он был похож на маленького ребёнка, за которым нужно было постоянно присматривать, словно за хрупкой фигуркой, балансирующей на краю равновесия. Его глаза казались тусклыми, но в глубине проскальзывала мимолётная искра — словно вспышка света среди тумана.       Посадка прошла без происшествий. Они заняли свои места в самолёте, и Эндрю откинул голову, пытаясь размять затекшую шею. Нил сел рядом, небрежно положив сумку под ноги. Его мало волновало, что та могла испачкаться или порваться — сейчас это казалось пустяком. Он уставился в окно, словно пытаясь проникнуть взглядом в саму суть ожидания, в тишину перед взлётом.       Когда объявили о начале взлёта и оглушительный гул двигателей наполнил салон, Нил повернулся к Эндрю. Его взгляд встретил взгляд Эндрю, и он улыбнулся — такой же мягкой и подбадривающей улыбкой, как делал всегда, несмотря на всё. Затем голова Нила тяжело опустилась на спинку кресла, словно отрешённая от реальности.       Осталось всего несколько часов. Несколько часов до дома, до спокойствия, или, возможно, до новых штормов внутри.