Я не галлюцинация

      Они подъехали к дому.       Нил скользнул взглядом по цифровым часам на приборной панели. Неоновые, ядовито-оранжевые цифры безжалостно фиксировали реальность: 15:00. Ровно сорок минут прошло с того момента, как он узнал свой приговор. Не юридический, не окончательный — а тот, который прячется между словами врача, звучащими почти ласково, почти успокаивающе. Он не помнил, как именно прозвучал диагноз, но чувствовал его по коже, как холодный ветер, который задувает изнутри.       Он всегда думал, что готов ко всему — особенно после того, через что прошёл. Слишком многое потеряно, чтобы бояться нового падения. Он считал, что его прошлое — эта спутанная, закровавленная история бегства и предательства — в какой-то извращённой логике закаляло его, делало сильнее. Но так ли это на самом деле? Сейчас он чувствовал себя не героем, выжившим вопреки, а скорее ошибкой. Жалким сбоем в алгоритме мироздания, от которого Вселенная, как уставшая мать, устало отворачивалась.       Он — ничтожная пылинка, откинутая гравитационной волной за пределы орбиты. Брошенный, задыхающийся в космическом вакууме, где нет звука, нет опоры, нет даже собственной тени. Мир был слишком ярким, слишком громким, слишком тяжёлым. Даже собственные мысли казались криками, разбивающимися о черепную коробку. Иногда он хотел выключить звук. Хотел исчезнуть в тишине.       Наверное, единственным якорем, который удерживал его от окончательной дезинтеграции, был Эндрю. Не спаситель, не герой — он бы никогда не допустил таких слов. Но... гавань. Тихая, с едва слышным дыханием моря. Укрытие, где можно просто быть. Не нуждаться. Не пытаться угодить. Свежий воздух, которым он иногда ещё умел дышать, не задыхаясь.       Нил вспоминал тот первый удар под рёбра, нанесённый Эндрю с точностью хирурга, будто бы по учебнику. Тогда он воспринял это как угрозу, как предупреждение, но теперь — с этой болезненной иронией, которая стала для него привычной, — понимал: именно в ту секунду что-то внутри него сдвинулось. Щёлкнуло. Включилось. Он не знал, благодарить ли за это судьбу или проклинать. Но точно знал: без этого удара — не было бы ничего. Ни команды. Ни синевы глаз, которые умели смотреть сквозь. Ни его самого.       Иногда он задавался вопросом — что было бы, если бы тогда всё пошло иначе? Если бы он свернул не туда, не встретил тех людей, не принял те решения? Вариантов было слишком много, и в большинстве из них он был мёртв. От пули, от ножа, от рук отца. Или медленно, незаметно — под тяжестью собственных мыслей, под гипнотическим гнётом безысходности. Он часто жалел о своих выборах, но это не мешало ему продолжать делать новые — так же стремительно, интуитивно, без оглядки. Он просто шёл, шатаясь на краю, не зная, ведёт ли эта дорога вверх или вниз. Возможно, он и правда был не на худшем пути. Но правильный ли он? Что вообще значит — «правильно»?       Иногда ему казалось, что всё было бы куда легче, если бы можно было заранее узнать результат. Взглянуть на финал, как на последнюю страницу книги, и потом вернуться — выбрать другой поворот. Уйти налево, а не направо. Убежать, а не остаться. Закричать, а не молчать. Сказать Эндрю «спасибо» или «прости» — в тот момент, когда ещё было можно.       Но его жизнь — не роман. Не игра с сохранениями. Это — поле битвы без карты. Лабиринт, где стены двигаются сами по себе. Он снова задал себе тот же вопрос: должен ли он жить правильно? Правила были размыты, словно написаны мелом на мокром асфальте. Он всё время натыкался на собственные ошибки, как на стекло в траве, — и резался, снова и снова. Свободы тут не было. Ни в поступках, ни в мыслях, ни в теле, которое то дрожало от избытка энергии, то не поднималось с постели. Всё было либо слишком быстро, либо слишком медленно. Либо слишком много, либо пусто до звона. Он то ощущал себя богом, способным изменить мир одним касанием, то — призраком, которого никто не замечает.       Но экси… Экси была другой.       В игре всё было просто. Есть мяч. Есть цель. Есть команда — не семья, нет — но что-то близкое. Там он чувствовал, что нужен. Что его действия имеют вес. Что он — не ошибка, не помеха, а часть. Не лучшая, не главная, но часть. Этого было достаточно. Экси принимала его, когда всё остальное отвергало. Даже если он был не лучшим игроком — по крайней мере, на поле он знал, куда бежать. А вот в жизни — нет.       Было же и то, что объединяло экси и его реальность. Не мяч, не скорость, не даже ощущение контроля. Это был Эндрю. Он был — и оставался — связующим звеном, тонкой, почти невидимой нитью, что соединяла два мира Нила, удерживала их от окончательного распада. Если бы можно было изобразить его внутренний мир — он был бы трещащим по швам пейзажем, где всё висело на грани обрушения, но именно Эндрю становился несущей балкой, удерживающей шаткую конструкцию от краха. Нил не был уверен, верит ли он в судьбу. Или в параллельные вселенные, где всё могло быть иначе — где он не бежал, не убивал, не лгал, а просто... жил. Но в одном он был абсолютно уверен: их встреча не была просто удачей. Он бы не осмелился назвать это таким непостоянным и презренным явлением, как везение. Нет. Это было что-то большее, чем случайность. Почти как закон — гравитация, что всегда возвращает тебя к центру. Его центру.       Но теперь уже прошло сорок минут. Ровно сорок минут, как Эндрю не произнёс ни слова. Ни взгляда, ни жеста. Молчание было таким плотным, будто обволакивало изнутри и не позволяло дышать. Казалось, даже воздух в салоне машины застывал, подчиняясь какой-то особой тишине, в которой не было места ничему живому.       Иногда Нилу начинало казаться, что Эндрю и вовсе не дышит. Его тело, привычно собранное в позу напряжённой тишины, напоминало статую. Но теперь это напряжение не казалось ему обычным — оно пугало. Оно было чужим. Странным. И в этом было что-то необратимое.       Он боялся пошевелиться. Боялся спугнуть молчание, как лесную птицу. Казалось, что даже малейшее движение нарушит хрупкое равновесие, и всё — весь этот день, вся их связь, всё между ними — развалится, рассыплется, как пепел под дождём. Он сам был — как оголённый провод, дрожащий от перегруза, готовый вспыхнуть от одного прикосновения. Как будто любое слово, любой взгляд, даже дыхание способно пробить током до боли, до крови, до срыва.       Он сидел, сжав кулаки на коленях, и не чувствовал пальцев. В груди распухало нечто, похожее на страх. Страх, сдавливающий изнутри, как ремень безопасности, застёгнутый слишком туго. Это было не то привычное чувство опасности, которое он знал с детства. Это был другой страх — странный, липкий, почти отчаянный. Он был напуган. Джостен был до ужаса напуган тем, насколько глубоко может ранить молчание любимого человека.       А потом — как будто из другого мира, как будто сквозь толщу воды — прорвался голос Эндрю. Спокойный. Ровный. Убийственно тихий.       — Выходи из машины. Я тебя не трону.       Нил вздрогнул. Эта фраза была, как удар под дых — внезапная, точная, не оставляющая воздуха. Она вонзилась в него, как заноза, как последнее звено в цепочке самобичевания, которое он ковал весь этот день. Он привык к проницательности Эндрю, к его жёстким, но честным словам, и всё же сейчас — именно сейчас — ему не хотелось слышать это. Не от него. Не таким тоном.       Наверное, со стороны он действительно выглядел, как будто находится внутри хрупкой скорлупы — прозрачной, тонкой, как стекло. Не защищающей от мира, но создающей видимость защищённости. Видимость, которую могло разрушить одно движение, одно слово, одно прикосновение. И Эндрю — именно он — мог бы разбить её в крошево, не напрягаясь. Но Нил знал: он не угроза. Он не хотел его бояться. Он не боялся его. Это не в нём было дело.       Всё это — в нём самом. В том, как сдвигалась реальность, как дрожали края восприятия, как перепутались сигналы в мозге. Он больше не понимал, что чувствует. Хотел ли он, чтобы Эндрю молчал дальше — или кричал? Хотел ли он прижаться к нему или исчезнуть? Внутри него кипела каша из несостыкованных желаний, изломанных мыслей, обрывков решений. Он не знал, чего хотел. Не знал, кто он есть. Но знал одно — только одно:       Эндрю — единственный, кому он доверяет. Единственный, ради кого у него всегда, несмотря ни на что, будет ответ "да". А остальное... к чёрту остальное.       Нил медленно потянулся к двери. Его движения были осторожны, будто каждое шевеление давалось с усилием, как будто он проходил через вязкую воду, а не просто выходил из машины. Эндрю краем глаза уловил, как тот задержал дыхание — слишком глубоко, слишком резко — и только потом распахнул дверь.       Шаг. Другой. Он встал, будто неуверенный в собственной устойчивости, как человек, который не знает, держит ли его земля. Эндрю молча наблюдал, как Нил обходит капот и замирает возле него, не приближаясь, но и не отступая.       Он ничего не сказал. Он не должен был говорить. Сейчас каждое слово было бы слишком. Какой бы он ни был — прямой, безжалостный, точный — именно сейчас ему следовало молчать.       Эндрю выдохнул медленно, глубоко, впервые за долгое время. Его дыхание и правда было странно неровным последние минуты. Он не позволял себе паники — никогда, — но сейчас внутри него было странное ощущение, как будто некий механизм дал сбой. Он наблюдал за Нилом, как за чем-то опасно красивым, — слишком хрупким и слишком близким к краю.       Нил будто гас перед глазами. Не в физическом смысле — он всё ещё стоял, всё ещё дышал, пусть и еле заметно, — но его энергия... исчезала. Он не просто устал. Это было что-то другое. Как если бы его внутренний огонь, то самое, что всегда делало его таким неудержимым, — начал выгорать изнутри.       У Эндрю кололо где-то под рёбрами. Он знал, что это за взгляд — тот, с которым сейчас стоял перед ним Нил. Слишком тихий. Слишком тяжёлый. Слишком близкий к обрыву.       — Пойдём, — сказал он, наконец. Просто. Без нажима. Нил кивнул — еле заметно, будто даже на это у него уходила последняя энергия. Он шёл за ним, немного волоча ногу, словно тело не успевало за мыслями. Эндрю не оглядывался. Он чувствовал его присутствие позади — как ощущают электричество: невидимое, но ощутимо вибрирующее в воздухе.       В доме пахло тишиной и чем-то пыльным. Эндрю почти машинально снял кроссовки, поставил их ровно. Нил — наоборот — оставил ботинки небрежно у стены. Это уже становилось каким-то маркером: чем хуже он чувствовал себя, тем больше в нём исчезала аккуратность. Его небрежность была симптомом. Эндрю знал. Он замечал.       Он не спрашивал, как прошло. Не спрашивал, что именно сказал врач, какие слова остались в ушах звоном. Нил сам расскажет. Или не расскажет. Это его выбор. А Эндрю... Эндрю знал своё место. Знал свою роль.       Он прошёл на кухню, открыл шкаф, достал стакан воды. Поставил его на стол, не говоря ничего.       — Я не понимаю, что со мной, — прошептал Нил позади. Голос был едва слышен, как будто он говорил сквозь фильтр. — Мне кажется, я разваливаюсь. Я… я не уверен, что вообще живой. Эндрю обернулся.       — Ты живой, — сказал он. Просто. Без пафоса. — Я вижу. Он подошёл ближе, остановился напротив. Не касаясь. Не торопясь.       — Ты разваливаешься — это тоже нормально. Иногда это часть процесса. Нил посмотрел на него, и в этом взгляде было столько боли, что Эндрю захотел ударить что-то, кого-то — весь грёбаный мир. Но он сдержался. Потому что сейчас не время. Сейчас — это про тишину. Про выдержку. Про неотступность.       — Я здесь, — сказал он тихо. Чуть тише, чем обычно. И этого было достаточно.       Нил хотел забежать в спальню и спрятаться там, в темноте и тишине, вместе с Эндрю, под мягким куполом одеяла, где ничто не могло бы до него дотянуться. Он мечтал уткнуться лбом в его тёплую грудь, прижаться всем телом, закинуть ногу на бедро Дрю, как раньше, когда мир ещё не качался у него под ногами, и просто дышать. Дышать его запахом, терпким и родным, как дыхание леса в раннее утро — с привкусом хвои, зимней стужи и лёгкой дымки сигаретного пепла.       Он называл этот запах любовью.       Слово слишком простое, слишком беззащитное — но другого у него не было. И именно так пахла его любовь: немного горько, слабо обжигающе, но неизменно спокойно. Этот запах был его якорем.       Он хотел вернуться в команду, к своим. Хотел снова очутиться среди Лисов, впитать в себя их смех, шум, живую неразбериху. Обнять каждого, утонуть в этом тепле, в этой полубезумной, но такой живой и родной атмосфере. Поспорить с Кевином о чём-нибудь бесполезном, будто спор сам по себе был жизненно важным процессом; встать вплотную к безнадёжно высокому Мэтту и, как всегда, с показной серьёзностью «меряться ростом»; позволить Элисон снова подстричь свои волосы — чуть небрежно, с мягкой руганью, как всегда; выпить горький кофе с Дэн, не говоря ни слова, но зная, что каждое молчание между ними значимо.       Он хотел раствориться.       Исчезнуть на миг — не из жизни, но из взгляда Эндрю, который смотрел на него сейчас так, будто не знал, как удержать, как помочь. В этом взгляде была почти детская беспомощность, не свойственная Миньярду. Она обнажала что-то внутри, и это пугало сильнее, чем всё остальное.       Нилу хотелось схватить его за воротник, встряхнуть, закричать в лицо, как отчаянный человек, в котором осталось слишком много любви и слишком мало способов её выразить. Он хотел прокричать, что Эндрю может трогать его сколько угодно, что он не просто не против — он жаждет этого прикосновения. Что он — весь его, без остатка, со всеми занозами, с ранами, с хаосом внутри. Да, иногда он — как стихийное бедствие. Да, проблем от него, как от ребёнка, что бегает с ножницами наперевес. Он — магнит для боли, для катастроф, для всего, что идёт наперекор здравому смыслу. Но он и правда любит. Без меры, без тормозов, без страха. Именно поэтому это так разрушительно.       Видимо, Миньярд уловил всё, что Нил не успел — или не смог — произнести. Всё, что застревало в горле, пульсировало в висках, лихорадило в груди. Потому что на его лице промелькнуло нечто — удивление, лёгкое, мимолётное, как солнечный блик на воде. Он чуть приоткрыл рот, будто собирался что-то сказать, но замолчал. Вместо слов — жест.       Он аккуратно взял Нила за руку. Так берут вещь, что может в любой момент рассыпаться в пыль. Тепло и осторожно. Подушечками пальцев провёл по его ладони, по мозолям и натёртостям, по грубой коже, давно привыкшей к клюшке. Пальцы Эндрю касались её так, будто держали лепесток розы, слишком тонкий, чтобы существовать в этом мире.       Он сжал его руку. Нежно — но с уверенностью. Так, как держат то, что не хотят отпускать. И тогда — посмотрел. Прямо в глаза. Никаких стен, никаких фильтров. Только взгляд.       — Извини, — сказал он просто. Но за этими словами было больше, чем за многими признаниями.       Его глаза были цвета неба — не того безжизненно чистого, а живого, переливчатого. Голубизна с глубиной. Цвет свободы. Цвет простора. Цвет той самой высоты, о которой мечтаешь, даже когда знаешь, что тебе туда нельзя.       Нил почувствовал: эта свобода — здесь. В этих глазах. В его голосе. В его присутствии. Он чувствовал, как будто его отпускают — не в смысле «отталкивают», а в смысле: разрешают быть. Любым. Сломанным. Неправильным. Изменчивым. И всё равно — любимым.       Джостен не задерживался ни в одной из комнат, словно дом стал ему тесен, словно стены его давили, и каждое пространство между ними пульсировало шумом мыслей. Он двигался быстро, почти неосознанно, раздеваясь на ходу, оставляя за собой беспорядочный след одежды — как сброшенной брони, как отмерших слоёв, мешающих дышать. Футболка соскользнула с плеч и повисла на дверной ручке. Джинсы упали где-то в коридоре, чуть в стороне от дорожки, по которой он шёл. Один носок зацепился за ковёр, второй — улетел под стенку. Он будто сжигал мосты, обнажаясь не только телом, но и всем своим вымотанным, трепещущим нутром.       Эндрю молча следовал за ним, наклоняясь, подбирая одежду, аккуратно складывая её в небольшую, почти нелепую стопку, которую придерживал на плече одной рукой. Он не торопился — и не потому, что был спокоен, а потому что в нём зрело тревожное осознание: с Нилом происходит что-то важное. Его нынешнее молчание не было равнодушием, скорее — попыткой не спугнуть, не нарушить, не вторгнуться в зыбкое пространство между усталостью и надломом.       Когда он поднял с пола оставленные трусы, то на миг остановился. Взгляд скользнул по комнате, по изгибу стены, за которой уже скрывался Нил. Эндрю чувствовал, как внутри разрастается странная смесь заботы и напряжённого желания. Всё происходящее казалось нереальным. Будто он смотрел на эпизод из чужой жизни, где тело Джостена — хрупкое, обнажённое, тянущееся к покою, — было не призывом, а криком.       Завернув за угол, он наконец увидел его: Нил медленно шёл в сторону кровати, полностью нагой. Его спина была напряжённой, лопатки будто врезались в воздух. В каждом движении чувствовалась сдержанная усталость — как у воина, пережившего бой, но не до конца поверившего, что всё закончилось.       Его тело, натренированное, гибкое, сильное — сейчас казалось слишком настоящим, слишком уязвимым. Узкая талия перетекала в плавную линию бедер. Мускулистые икры, крепкие, как сталь, при каждом шаге напрягались. Ягодицы — округлые, живые — вызывали желание прикоснуться, просто чтобы убедиться, что он здесь, что он — настоящий.       Нил ввалился на кровать с той же внезапной решимостью, с какой до этого сбрасывал одежду. Лицом вниз, раскинув руки, будто хотел сдаться. Не кому-то, а самому моменту, тишине, темноте комнаты. Он лежал без движения, и в этой неподвижности было всё: изнеможение, напряжение, невозможность думать и действовать. Энергия, что только что горела в нём, испарилась, оставив после себя опустошение — знакомое, почти родное. Эндрю тихо вошёл следом, положил собранные вещи на тумбочку. Подошёл к кровати и протянул руку, но замер, не дотрагиваясь.       — Да или нет? — спросил он негромко. — Можно прикоснуться? Я хочу размять твои плечи.       — Да, — прозвучало в ответ, глухо, но ясно. — Ты можешь. Всегда.       — «Всегда» — слишком всеобъемлющее понятие. Не стоит говорить так про будущее, — мягко возразил Эндрю.       Нил, не оборачиваясь, проговорил:       — А кто знает, что будет в этом будущем? Но я более чем уверен, что это не помешает мне доверять тебе так же, как сейчас.       Блондин присел рядом. Его ладони — сначала осторожные, будто неуверенные — легли на напряжённые мышцы плеч. Он чувствовал, как под кожей пульсирует напряжение, как тело с трудом поддаётся расслаблению. Пальцы начали медленно двигаться — кругами, спиралями, осторожно растирая. Он добавил вторую руку, и его прикосновения стали глубже, основательнее. Правая ладонь прошлась вдоль позвоночника, не торопясь, изучая каждую мышцу, каждый зажим.       Он чувствовал, как под его руками Нил медленно оттаивает. Лопатки чуть разошлись, плечи расслабились. Левую руку он спустил ниже, к пояснице, обвёл её по дуге, чуть касаясь боков. Каждое движение было продуманным, выверенным, почти священным. Он не просто массировал тело — он будто собирал по кусочкам уставшую душу, разглаживал трещины и разломы, стараясь вернуть Джостена себе.       Нил тихо выдохнул. Не вслух, не резко — просто звук ушёл в матрас, в тишину. Его тело стало лёгким, как пух. Он не думал, не анализировал — он позволял себе быть. Когда Эндрю спустился чуть ниже, к границе ягодиц, он замер на секунду, и, не получив возражения, аккуратно провёл пальцами по коже. Там не было похоти — только доверие. Только признание: ты живой, ты мой, и я здесь, чтобы ты не исчез.       Комната была тёмной, но это была не та тьма, что пугает. Это была тьма-утешение. Укрытие. Тишина, где между двумя сердцами не нужно было слов. И в этой тишине Нил впервые за день почувствовал, что может позволить себе отпустить контроль. Хоть немного. Хоть на миг.       — Возможно, я могу размять не только плечи... Ты против? — голос Эндрю был тихим, чуть хриплым, с той характерной для него отстранённой ровностью, в которой всё же угадывался едва заметный жар.       — Не дразни, — почти простонал Нил, утонув лицом в подушке. Его голос был сдавленным, чуть вибрирующим — смесь истощения и внезапно проснувшегося желания. Он не оборачивался, но чувствовал, как ладони Эндрю скользнули ниже, уверенно, будто с давно выученным маршрутом. Пальцы сжали округлые половинки его ягодиц — сначала мягко, потом чуть сильнее. В этом прикосновении было всё: желание, потребность, — и непрошеная, болезненная тревога, не отпускала даже в такие моменты.       Эндрю задержался, чуть прикусив нижнюю губу. Он хотел оставить след — не ради отметки, не ради власти, а чтобы доказать самому себе: он здесь, он рядом, и Нила нельзя утащить ни страху, ни хаосу, который в последнее время всё чаще вспыхивал у того внутри. Он хотел провести зубами по коже, оставить на ней две едва заметные полоски — как клятву, как молитву.              Но даже в этот момент его не отпускали мысли. Поведение Нила в машине — нервное, мрачное, полное какой-то необъяснимой фрагментарности — не выходило из головы. Он вспоминал взгляд, брошенный мельком, и руки, сжавшиеся на коленях в слишком знакомом жесте.              Отголоски тревоги ползли под кожу, обжигали. Он задавался вопросами, которых раньше избегал. Насколько диагноз — если всё подтвердится — изменит их жизнь? Насколько готов он сам? Но в сердце было неотвратимое, глухое знание: он не уйдёт. Никогда. Ни при каком развитии событий. Это был не выбор. Это было как дышать. Он продолжал массировать ягодицы, чередуя прикосновения — от лёгких, едва ощутимых, до более крепких, цепких, будто боялся, что Нил может исчезнуть, испариться, как часто случалось в его гипоманиакальных метаниях: то взрыв энергии, то бессонные ночи, то обрывки планов и несдержанных слов, за которыми он всегда прятал то, о чём не мог говорить.       Он развёл половинки ладонями, и перед ним открылся вид, от которого перехватывало дыхание. Его ладони покрылись мурашками. Он знал каждую линию этого тела, но каждый раз оно будоражило его заново — как возвращение домой. И вдруг Эндрю резко отстранился и встал.       — Подожди минуту. Я сейчас, не вставай, — сказал он быстро и исчез из комнаты. Нил с трудом приподнял голову, обернулся, не понимая, что происходит, и сдавленно спросил:       — Ты куда?..       Он лежал, не зная, чего ждать. Тело по-прежнему гудело от прикосновений, но теперь оно смешивалось с легкой тревогой, знакомой ему до боли. Опять это чувство: что его оставят, что всё сорвётся в последний момент. Эти обрывки мыслей — неуловимые, быстрые, неостановимые — проносились в голове, будто кто-то щёлкал слайды слишком быстро.       Через несколько секунд дверь отворилась, и на пороге появился Эндрю. В его руках был небольшой тюбик и пачка презервативов. Он стоял уверенно, а на губах играла лёгкая полуулыбка — та, что появляется редко, но всегда обжигает.       — Оу… вижу, ты настроен серьёзно, — пробормотал Нил, стараясь пошутить, хоть в голосе и звучала лёгкая дрожь.       — Нет, — ответил Эндрю спокойно, подойдя ближе. Он поставил всё на тумбочку и сел на край кровати. — Просто забочусь о твоей заднице. Он склонился ниже, и их лбы почти соприкоснулись.       — И не только о ней.       Он подошёл к все ещё лежащему на животе Нилу и сел на край кровати рядом с ним. Тени от задернутых штор лениво ползли по голой спине Джостена, подчеркивая каждый изгиб его тела — напряженного, будто струна, но уже начинающего расслабляться под прикосновениями Эндрю.       С лёгким хлопком пластмассовой крышки Миньярд открыл тюбик и вылил каплю прохладной смазки прямо между ягодиц Нила. Тот резко ахнул, вздрогнув всем телом, и чуть прогнулся в спине, выгибаясь, как кошка.              — Холодно… — прошептал он, но в голосе не было ни капли протеста — только томное, почти пьяное наслаждение. Эндрю усмехнулся, наблюдая, как мурашки побежали по его коже. Его пальцы тут же последовали за смазкой, размазывая её медленными, почти гипнотическими кругами. Нил застонал, низко, глубоко, и бедра его непроизвольно подались назад, навстречу прикосновениям.       — Ты так отзывчив… — прошептал Эндрю, наклоняясь так, чтобы губы почти касались его уха. — Как будто создан для этого. Его свободная рука потянулась к презервативу, разорвала упаковку с едва слышным шуршанием. Он не спешил, наслаждаясь моментом — тем, как Нил задерживает дыхание, когда его пальцы скользят по чувствительной коже, как мускулы слегка подрагивают в предвкушении. Первый палец вошёл легко — всего одна фаланга, пробный толчок.       — М-м-м… — Нил выдохнул, и звук этот был настолько развратным, что у Эндрю перехватило дыхание. Он повторил движение, глубже, и на этот раз Джостен выгнулся дугой, впиваясь пальцами в простыню.       — Продолжай… — голос его дрожал, но в глазах горел огонь. — Из тебя выходит отличный массажист.       — Лучший сервис для особого клиента… — Эндрю усмехнулся, добавляя второй палец. Теперь его движения стали ритмичными — глубокие, уверенные толчки, заставляющие Нила то замирать, то содрогаться всем телом. Его внутренние мышцы постепенно расслаблялись, но всё ещё сжимались вокруг пальцев Эндрю, будто не желая отпускать. Нил потянулся к своему возбуждённому члену, но Миньярд перехватил его запястье, мягко, но твёрдо прижав к матрасу.       — Не беспокойся, я позабочусь о тебе. Эти слова значили больше, чем просто обещание. Это была клятва. Признание. Всё, что Эндрю не мог выразить иначе — он вложил в этот момент, в каждое прикосновение.       — Мужчина моей мечты… — Нил выдохнул, запрокидывая голову. Эндрю не заставил себя ждать. Его ладонь скользнула к члену Нила, смазка размазалась по головке, и первый же медленный, плавный stroke заставил Джостена застонать так громко, что у Миньярда ёкнуло внизу живота.       Он ускорился, синхронизируя движения с пульсирующим ритмом их тел — пальцы одной руки продолжали растягивать Нила, методично, почти хирургично, в то время как другая работала над его членом в изменчивом темпе: то стремительно, заставляя Нила выгибаться всем телом, то замедляясь до мучительного, едва ощутимого скольжения, когда каждый нерв будто обнажался, становясь гиперчувствительным. Нил уже не мог думать.       Мысли распались на отдельные вспышки — белый шум в ушах, липкий жар между лопаток, прерывистое дыхание Эндрю у самого виска. Он тонул в этом сладком, густом удовольствии, которое подкатывало к горлу волнами, сжимая живот раскаленными тисками. Каждое движение пальцев внутри него, каждое сжатие кулака вокруг члена — все сливалось в единый, невыносимый экстаз, где не оставалось места ни для чего, кроме этого момента.       — Дрю… я уже… — его голос сорвался, превратившись в хриплый стон. Тело напряглось, как тетива, каждый мускул очерчивался под кожей, будто высеченный из мрамора.       Эндрю наклонился ближе. Его губы коснулись влажной шеи Нила, горячего пульса под тонкой кожей, когда он прошептал всего одно слово — приказ, разрешение, молитву:       — Кончай. И Нил взорвался.       Это не было обычной разрядкой — это был катаклизм. Волны спазмов прокатились по его телу, выгибая спину неестественной дугой. Он не кричал — звук застрял где-то в грудной клетке, вырвавшись наружу лишь сдавленным, прерывистым хрипом. Эндрю чувствовал, как его пальцы внутри внезапно сжались, как горячие шелковые тиски, как тело под ним трепетало в последних судорогах наслаждения. А потом — тишина.       Только тяжелое дыхание, только капли пота на сцепленных пальцах, только слабый трепет бедер Нила, все еще переживающего отголоски оргазма. Эндрю не убирал руки, позволяя тому медленно возвращаться в реальность, потому что после такого — мир должен собираться обратно по крупицам.       Эндрю медленно вынул пальцы, наблюдая, как Нила пробегает мелкая дрожь — последние отголоски удовольствия, упрямо пульсирующие в каждом нерве. Он прижался губами к его плечу, ощущая под кожей бешеный ритм сердца.       — Ты в порядке? — прошептал он, и голос его звучал хрипло, будто пропущенный через песок.       Нил лишь слабо кивнул, лицо все еще прижатое к матрасу. Но когда Эндрю попытался отстраниться, его рука внезапно схватила его за запястье — крепко, почти отчаянно.       — Не уходи.       Это было больше, чем просьба. Это было признание. Эндрю улыбнулся и лег рядом, притягивая Нила к себе. Тот не сопротивлялся — его тело, еще минуту назад напряженное до предела, теперь казалось удивительно податливым. Он перевернулся на бок, позволяя Эндрю обвить его руками, прижать спиной к своей груди. Кожа к коже. Сердцебиение к сердцебиению.       — Я никуда не уйду, — Эндрю провел ладонью по его животу, чувствуя, как тот все еще быстро дышит. — Слишком уж хорошо ты выглядишь вот так.       Нил фыркнул, но не стал возражать. Его рука накрыла Эндрюну, пальцы сплелись — крепко, намеренно, как будто он все еще боялся, что тот исчезнет.       За окном падал вечер, окрашивая комнату в синие тени, но здесь, в этом маленьком мире из спутанных простыней и обжигающих прикосновений, время будто остановилось. И это было все, что им было нужно.