volleyboys

      — О, вам что, тоже пришло? Вот же повезло курьеру, который доставлял сегодня приглашения, — донесся откуда-то слева (или же справа?) гулкий голос Хинаты. — Даже тебе пришло, Ушиджима-сан? Вот это Ойка-сан расщедрился! Видимо, для него это и правда важно!       Это имя, словно адская силовая подача его владельца, оглушительно бьет по ушам парня. Кагеяма отмечает, как у него бешено трясутся руки. Впервые за несколько месяцев, да так сильно, так неприятно, что кажется, будто у него в момент подскочило давление до рекордных данных — пора бы наведаться в медпункт. Связующий никак не возьмет в толк, что же такого произошло, что в один момент сбило все наслаждение от веселой игры, всю радость от сбора и тренировки команды… Это же всего-навсего какое-то дурацкое приглашение на какую-то дурацкую свадьбу, которых в Токио проходит миллион на дню.       Но это приглашение на твою свадьбу.       С ним.       — Кагеяма-кун, — к нему лениво подходит Ацуму, искренне не понимая, почему все так оживились после того, как щуплый курьер лет пятнадцати нерешительно вручил им аккуратную стопку белых пригласительных, на обороте которых значилось «приду» и «не приду». — С тобой все нормально?       Тобио медленно поднимает на него взгляд и чувствует, как Иваизуми откуда-то из своего тренерского угла проницательно смотрит на него, словно бы пытаясь угадать, что Кагеяма сейчас чувствует и что же будет делать дальше.       — Нормально.       Ни Ацуму, ни Шоё, ни, упаси господь, Сакуса с Ушиджимой не понимают, почему же у Кагеямы такая непонятная, словно бы напущенная реакция на это с виду обычное пригласительное. Тобио шумно сглатывает — Хаджиме прекрасно знает почему, знает, что на самом деле сейчас чувствует связка.       Первая мысль — кончено же, «не приду». Он не будет смотреть на то, как девушка, в которую он был безответно влюблен чуть ли не с младшей школы, выходит замуж за его самого заклятого врага; за вечного соперника, как оказалось, во всем.       Но ведь ты все еще всегда рада ему, несмотря на то, что с третьего года старшей школы у вас с Тоору парные кольца. Ты все еще лайкаешь его редкие посты в социальных сетях, несмотря на то, что вот уже как полгода помолвлена не с ним. Ты все еще поздравляешь его с днем рождения, с Рождеством и другими праздниками, несмотря на то, что через несколько месяцев выходишь замуж за другого. И ты все еще улыбаешься ему, называя не иначе, как «моим милым кохаем Тобио-чан».       Когда ты ещё жила в Японии, Кагеяма почему-то наивно полагал, что у него все ещё есть шанс. Ты работала в одной редакции с Акааши Кейджи и поэтому часто вместе с ним приходила то в «Онигири Мия», то в спортивный зал, где обычно тренировалась сборная команда Японии, где Тобио свободно мог тебя видеть — видеть и никогда не подходить ближе, чем на три шага. Тот факт, что у тебя есть парень, ему казался каким-то надуманным и эфемерным; но даже придумай Кагеяма идеальный мир и спрячься в нем с головы до пят, один неприятный и зудящий факт не изменится никогда — у тебя всё-таки есть парень и это — Ойкава Тоору.       Как же неприятно.       Разумеется, ты приходила и на матчи, потому что хотела поддержать свою страну, своего друга Иваизуми Хаджиме и в частности некоторых волейболистов, с которыми была знакома. И всегда болела за них — исключение составляли лишь матчи со сборной Аргентины. Ты так нежно улыбалась тогда, а Тобио все чаще и чаще смотрел на трибуны, замечая, что и связка соперников смотрит на того же самого человека. И человек тоже смотрел на связку Аргентины, а не Японии.       — И когда переезжаешь? — раздался голос Иваизуми, а Кагеяма навострил уши, пропуская мяч и получая подзатыльник от Хошиуми. — Всё-таки в Аргентину?       — Да… Конечно, тяжело оставлять работу и родителей здесь, но я вижу, что ему тяжело без меня. И мне тяжело без него, ты знаешь. Он же такой ранимый на самом деле… Да и мне будет спокойнее, если буду контролировать, сколько Тоору тренируется и как питается, — смеешься. — Он хоть и здоровый лоб, а такой балбес. Глаз да глаз за ним!       Кагеяма слышит, сколько нежности в твоём голосе и как любовно ты произносишь ненавистное ему сейчас имя. Как же это до зубного скрежета больно — так больно, что хочется украсть тебя на глазах у тренера, у сокомандников, у чертового Ойкавы; украсть, спрятать где-нибудь в Италии на берегу моря в только вашем домике и жить там припеваючи до конца ваших дней. И не передать словами, как же ужасно, по-щенячьи, больно и до одури сильно Кагеяма тебя любит — так сильно, что не может отпустить вот уже столько лет.       — А Дурокава что думает на этот счёт? — ты пропускаешь мимо ушей излюбленное прозвище твоего парня.       — Мы обговаривали это миллион раз и решили, что так правда будет лучше. И для меня, и для него отношения на расстоянии в тягость, но раз сейчас ему необходимо развиваться там, то… Я последую за ним, — он, Кагеяма, уж точно не стал бы ставить тебя перед таким жестоким выбором.       — Тебе не нужно приносить себя в жертву вашим отношениям и его работе, малышка, — строго говорит Иваизуми. — Если ты не хочешь бросать работу и семью, то…       — Когда любишь кого-то, то это совсем не жертва, Хаджиме-кун. Он ведь тоже моя семья, — мягко говоришь ты. У Кагеямы замирает сердце — семья?.. Он?.. — Я верю, что у него все получится. А он в свою очередь верит, что все получится у нас. А работа… я ведь могу заниматься переводом дистанционно, а Кейджи как-нибудь управиться и без меня. Тоору, конечно, настаивает, чтобы первое время я хорошенько отдохнула и не нагружала себя работой, но я не хочу добавлять ему хлопот.       Иваизуми скептично выгибает бровь, но ничего не говорит. Переводит взгляд на Тобио, и связующий в один момент тушуется, прикидываясь, что занят важным делом и не занимался подслушиванием вашего разговора последние минут пять. Но и связка, и тренер прекрасно все понимают — Кагеяма нагло врет, и неясно кому — самому себе или же другим.       — Надеюсь, увижу тебя на следующих соревнованиях, — улыбается Хаджиме, — и передай Дурокаве, что мы разделаем аргентинцев под орех. Вот так вот!       — И все ты со своим Дурокавой… — вздыхаешь ты и перенимаешь его заразительную улыбку. — Я ведь тоже скоро стану Дурокавой. Ой! Хотела чуть позже сказать, вот же балда…       — Что?! П-Почему ничего не сказала?! И этот засранец молчал, хотя мы разговаривали меньше недели назад! — у Хаджиме на лице отражаются и удивление, и радость, а у Кагеямы — адская смесь из шока и боли. Только сейчас он замечает красивое, тонкое, и нежное кольцо на твоём безымянном пальце; прямо под стать тебе — такой же милой и очаровательной. Кагеяма трет затылок — так вот что скрывалось под вашим с Ойкавой недавним путешествием во Францию. А он и не догадался…       Тобио прекрасно помнит, как уже в средней школе на переменах ты постоянно судачила с подружками о том, где по-вашему мнению самое лучшее место для романтического предложения; и он помнит, что всегда вырывалось из твоего рта — одна страна и одна и та же словно бы заученная фраза.       — Париж! Мне кажется, что я умру от счастья, если мой парень сделает мне там предложение.       Тобио запомнил тогда этот казалось бы ненужный факт. Но, видимо, об этом знал не только Кагеяма.       Иваизуми смеётся:       — Ну Тоору и жук! А ты знала?       — Честно говоря, я догадывалась, — смущённо ответила ты, перебирая в пальцах пряди распущенных волос. — Когда Тоору предложил слетать отдохнуть во Францию, я слегка удивилась — у него только-только выдался отпуск, и он решил провести его не в Японии… Это показалось мне странным, но я и думать забыла о том, что ещё в старшей школе прожужжала ему все уши о том, каким романтичным я считаю Париж… На мои вопросы зачем, и что мы там будем делать, — самый сезон же, полно туристов, — он почти ничего не отвечал, отмахиваясь, что мне не нужно беспокоиться и он уже все забронировал и обо всем договорился, — ты хихикнула.       Кагеяма сделал вид, что у него резко развязались шнурки на кроссовках и ему срочно нужно их развязать ещё сильнее прямо около вашей скромной парочки у входа.       — Ну и дела… — Иваизуми делает вид, что вытирает скупую мужскую слезу. — А я ведь помню, как этот придурок часами вился около дверей вашего класса и звал тебя на наши матчи, а теперь, поглядите — вы женитесь! Кто бы мог подумать, да? Ты же все время нра… — Хаджиме осекается, а Тобио чувствует, как похолодело все тело — нет-нет, только бы Ива-чан не проболтался… — В любом случае, я всегда желал вам счастья, малышка! Ты выглядишь действительно счастливой.       — Я правда счастлива, Хаджиме-кун. Я никогда не думала, что могу настолько сильно кого-то любить. И никогда не думала, что буду ощущать себя настолько любимой кем-то. Рядом с ним я чувствую, что мне не нужно ни о чем беспокоиться и переживать… Чувствую, что я в безопасности. Мне иногда даже кажется, что рядом с Тоору у меня напрочь отключаются мозги, — ты снова хихикаешь.       — Ну в это вы похожи! — хохочет Иваизуми. — Только аккуратнее, малышка, у Дурокавы они никогда и не включаются еще где-то с пяти лет.       Вы смеетесь.       И тут в Тобио что-то ломается окончательно.       Связующий отчётливо помнит тот день, когда он опоздал. Это был душный летний день в середине загруженной недели, и он опять каким-то образом забрел в Старшую Аобаджосай, где ты училась уже на втором году. Кагеяма мог, словно отбитый сталкер, наворачивать круги вокруг твоей школы, вокруг твоего дома и кружка английского, куда ты ходила вот уже шесть лет; он очень хотел быть рядом, но никогда не подходил близко.       Тогда он впервые увидел тебя такой — был тяжёлый, неприятный день; ты устала от учебы, от давления из-за экзаменов и тяжести перемены погоды; устала от бешеного фан-клуба имени связующего Сейджо, которые по непонятной тебе причине донимали тебя каждый день, не давая проходу и проворачивая разные мелкие пакости.       Ты тяжело опустилась на прохладные ступени, чувствуя, как к горлу подступают слезы.       Кагеяма осторожно наблюдал за тобой из-за дерева, не решаясь нарушить покой и подойти, но увидев, что ты начинаешь тихо плакать, его сердце сжалось — его любимая девушка плачет, а он даже и слова ей сказать не решается. Тобио сжал руку в кулак, и только собрался с духом, чтобы подойти к тебе и успокоить, как вдруг знакомый голос пригвоздил его к месту, резко выбивая весь воздух из лёгких:       — Эй, у вас что-то случилось? Боже мой… Милашка-чан, это же ты… Что такое? — Кагеяма давно не слышал, чтобы Ойкава мог так разговаривать — и если в начале его фраза сочилась привычным позерством, то сейчас… Сейчас в его голосе не было ни грамма привычной издёвки или желания порисоваться.       — А, Ойкава-сан? Ой, уходите, иначе сейчас точно прибегут ещё ваши… ваши… — ты спрятала лицо в коленях. — Уходите, у меня лицо опухло… И сопли текут…       Тоору засмеялся, присаживаясь на корточки напротив тебя. Склонил голову.       — Ладно, поди не умру от этого страшного зрелища… Ну, так что случилось?       — Ничего такого, я же сказала!       — От «ничего такого» люди обычно не плачут, знаешь ли!       — Вам-то зачем? Если пришли от нечего делать, то…       — Если не хочешь говорить, то позволь хотя бы побыть сейчас с тобой. Поплачь, если тяжело, это всегда помогает, — ты удивлённо подняла голову, встречаясь взглядом с капитаном волейбольной команды. Тот склонил голову и улыбнулся. Ты сквозь слезы улыбнулась тоже. У Кагеямы застрял ком в горле — конечно, ты тоже улыбалась ему, но никогда не улыбалась… так. Нежно и искренне. И он никогда не видел, как Ойкава улыбался кому-то так, кроме Иваизуми — тоже искренне. Между вами не просто проскакивали редкие искры — между вами искрило так сильно, что могло выбить пробки. — Не нужно держать все в себе, если не можешь с чем-то справиться. Это нормально иногда отпускать контроль и просто позволять другим людям помочь тебе.       — Я не…       — Ты знаешь, что правда нравишься мне?       И ты, и Тобио замираете. Ты — от шока и какой-то мимолетной радости, потому что Тоору нравился тебе тоже, а Кагеяма о того, что еще секунда — и его разорвет на мелкие кусочки. Потом мысли пожирали его все эти годы — что было бы, если бы это он тогда подошел к тебе, а не Ойкава? Влюбилась ли ты в него так же, как в Тоору? Остановился бы капитан, если бы увидел вас вместе, как остановился сам Тобио? Жаль, но на эти вопросы Тобио никогда уже не сможет ответить.       — Знаю. Вы мне тоже очень нравитесь, Ойкава-сан.       — Так что… если когда-нибудь вдруг захочешь поплакать… — он садится рядом с тобой на ступени. Ты инстинктивно прижимаешься чуть ближе. — Можешь использовать мое плечо, — Ойкава хлопает себя по белому плечу форменной куртки Старшей Сейджо. — Я всегда буду рядом.       Воспоминания всегда отравляют его изнутри на тренировках, на матчах, на отдыхе, на массаже, в медпункте, в ресторане с друзьями, в одиночестве на съемной квартире. Отравляют они его и на вашей свадьбе.       Будь Кагеяма чуть помладше, точно разрыдался бы, но ему положено держать лицо непроницаемым, когда видит красиво украшенный зал; когда видит твоих родителей и родителей Ойкавы; когда видит, как Иваизуми суетливо поправляет черное свадебное кимоно своего лучшего друга; когда видит, как Ойкава утирает слезы, когда видит тебя, идущую под руку со своим отцом. Но никто не видит, как и Кагеяма тайком утирает слезы — ни один проигрыш на матче не сравним с этим горьким чувством, которое он испытывает сейчас; кажется, что у него вот-вот и разорвется сердце от боли и горя. Мацукава подозрительно косится на него, но тут же отворачивается, потому что новобрачные уже кланяются родителям и церемония идет дальше.       Какая же ты красивая в этом белом свадебном кимоно-сиромуку… Как же тебе идет эта бирюзовая заколка на блестящих волосах. Как же идет тебе эта счастливая и смущенная улыбка на очаровательных губах. И Кагеяма не хочет признавать, но как же до зубного скрежета тебе идет Ойкава. Но Тобио шел бы гораздо, гораздо лучше.       Кагеяма чуть ли не до белых костяшек сжимает руки в кулаки. «Приди в себя!», — кричит ему сознание, но он просто-напросто не может больше смотреть на твое счастливое лицо, не может находиться в этом здании, где все пахнет твоими духами, где из каждого угла слышится твой радостный смех. Он подрывается и чуть ли не бегом уходит в дальнюю комнату во время начала банкета, потому что сил терпеть уже нет. Он спиной чувствует, что кто-то идет за ним, и в глубине души надеется, что это все-таки ты.       Но нет.       — Всё нормально, Тобио-кун? — в данной ситуации это звучит как издевка. Ойкава, такой красивый и счастливый просто до одури, облокачивается о косяк двери, ведущей на балкон, где тихонько решил укрыться и переждать эту чертову бурю Кагеяма. — Не расстраивай её, пожалуйста.       — Зачем ты издеваешься?       — Издеваюсь? — вскидывает тот брови. — Ничуть.       Кагеяма понимает, что они никогда не разговаривали с Тоору на эту тему — на тему тебя. То, что бывший капитан Сейджо догадывается, Тобио знал — не знал лишь то, как он к этому относится. И кажется, стоило прояснить этот момент сегодня. Тобио понимал, что ты не любишь его, что вы никогда не будете вместе, но…       — Ты это специально? Специально пригласил меня, чтобы унизить?       Ойкава удивленно смотрит на него.       — Я пригласил тебя, потому что моя жена хотела видеть тебя на нашей свадьбе. Ты думаешь, сам бы я пригласил парня, который с младшей школы сохнет ней? Интересный ты, Тобио-кун. Ты здесь только из-за нее. И ради неё, ведь так?       Кагеяма ошарашенно смотрит то в пол, то на двери, то еще бог знает на что, только не на Ойкаву — лишь бы тот не увидел его покрасневшие глаза. Что значит — именно ты хотела видеть его на своей свадьбе?       — Вижу в твоих глазах немой вопрос. Ты дорог ей как младший брат. И она хочет видеть тебя в самый счастливый день своей жизни. Теперь-то понял?       — Но… Ты же знал, что я люблю её. Знал же?       — Конечно знал. Начал догадываться еще на первом году старшей школы, когда ты постоянно кружил около наших ворот, — Ойкава потирает руки и усмехается. Тобио ослабленно присаживается на чистый мраморный пол. Тоору закатывает глаза и осторожно, чтобы не замарать кимоно, садится рядом, приподнимая полы черного хаори.       — Ты знал… Всё знал, получается… Ойкава-сан, почему ты просто не ударил меня?       — Когда?       — Да в любой день. Хотел небось.       — Конечно хотел, — Ойкава вскидывает голову наверх, смотря на потемневшее небо. — Знаешь, Тобио-кун, я ведь в тот день не только из-за неё был так счастлив. Надо же, мой вечный соперник-кохай, обходящий меня на всех турнирах, и остался в неудачниках. Представляешь, как я был тогда рад. Но…       — Но?       — Но она тогда посмотрела на тебя и сказала, что Тобио-чан отчего-то выглядит расстроенным и ей тебя очень жаль. Она не догадывалась, что нравится тебе. Даже и подумать не могла, как сильно тебя ранит такое зрелище. Но… «Тобио-чан чуть ли не плачет. Может, мне подойти к нему, а, Тоору?» — вот что она сказала мне тогда.       Кагеяма поджимает губы.       — Она ведь тогда подошла к тебе, верно?       — Верно.       — Я понял тогда, что она и подумать не может, что ты тоже ее любишь. Я тогда злился на тебя, еще больше, чем когда ты отобрал у меня титул лучшего связующего префектуры — как же я тогда ревновал! Но затем вздохнул и подумал — сейчас она справиться о твоем здоровье и снова вернется ко мне. Она — моя девушка. Не твоя. Вот и всё.       — Почему не запретил?       — А разве я в праве? Она — свободный человек, а ты ей как младший брат, который вечно шмыгает носом и стоит с разбитыми коленками. Она возилась с тобой с младшей школы, так зачем же нарушать эту славную привычку? — усмехается.       — Но хотел же. Это же я.       — Хотел. Но понял, что не могу, — Ойкава хмыкнул. — Да и не хочу. Я понял тогда, что мы с тобой в этом и похожи, Тобио-кун. Я тоже готов на всё, чтобы она улыбалась. Всё, что я делаю — всё ради нее. Все мои жертвы, глупые поступки, все изменения, все мои неудачи и все мои победы — ради того, чтобы ей было хорошо. Я на все готов, лишь бы она была счастлива… Но…       Кагеяма молчит.       — Вот только есть между нами две большие разницы, Тобио-кун. Скажи мне, ты бы изменился ради нее?       Кагеяма снова молчит.       — Изменился бы?       — Я не знаю. Это сложно говорить о таком. Но я бы попытался.       — Теперь понимаешь? Я не пытался — я менялся. Сложно засунуть куда подальше свое бахвальство, свое хрупкое местами эго и нестабильную самооценку… Есть и еще одна разница — здесь выиграл я. И это ты не изменишь никакими подачами и никакими чудесными быстрыми с коротышкой-чаном. Смирись. А теперь… — Ойкава встает и хлопает себя по коленям, — натяни улыбку и возвращайся в зал. Даже не смей расстраивать её в такой день. даже если тебе больно. Сожми зубы и терпи. Как делал всегда.       Тоору уходит, а Кагеяма остается сидеть на холодном полу еще пять минут, прежде чем вздохнуть и собраться наконец-то с мыслями. Шмыгает носом и не понимает, что ему сейчас делать — слезы безостановочно катятся из глаз, падая на красивый и очень дорогой черный пиджак.       Тобио помнит, что в одной английской песне, которую они когда-то разбирали на занятиях в старшей школе, кажется, пелось, что победитель получает все, а проигравший должен пасть. Кагеяма всегда обходил Ойкаву в турнирах, в похвале тренера и во многом другом. Но выиграл ли он здесь?       Со свадьбы и с того самого злополучного разговора, после которого он встал и отправился поздравлять тебя, прошло уже много времени. Кагеяма молча смотрит на ваше с Тоору счастливое фото, сделанное на той самой свадьбе, в тот самый день. На безымянных пальцах обручальные кольца, твои глаза ярко светятся от счастья, а глаза его семпая никогда еще не смотрели ни на кого с такой любовью — в этом Кагеяма мог быть уверен на все сто двадцать процентов.       Он стоит на площадке и старательно разминается перед очередным матчем со сборной Аргентины. На другой стороне поля Кагеяма видит команду соперников и высокую фигуру их связующего, к которой подходит фигура пониже — разумеется, это ты. Ойкава смеется и осторожно целует тебя в лоб, что-то спрашивая в полголоса. Ты улыбаешься, указывая на кого-то чуть поодаль. Ойкава вытирает резко возникшие слезы с глаз, а ты ласково улыбаешься.       И снова внутри у Кагеямы что-то трескается.       Окончательно это что-то ломается, когда Тобио видит мальчика лет двух или трёх — он неловко ступает под руку с тобой, а едва уловимый сквозняк зала треплет его чуть завитые каштановые волосы. Чудесный и действительно красивый мальчик; Тобио несколько раз слышал от Иваизуми, что малыш выглядит точь-в-точь как Тоору в детстве. Просто как две капли воды.       — Папа! — ребенок смеется, на мгновение удивленно поворачивая голову в сторону японской команды. И Кагеяма замирает — действительно, копия Ойкавы. Вот только глаза у него твои.       Они же тогда выиграли в этом матче. Так почему он до сих пор чувствует себя проигравшим?