Сквозь мятеж

- А, Николай, - растерянно пробормотала женщина. Кажется, она уже забыла сама, куда ехала и зачем, взгляд ее слегка блуждал и только с появлением мужчины стал хоть немного осмысленным. Видимо, наконец вспомнила полностью то, что делала. - Я, Мария Мирославовна, - Крушевский улыбнулся, чтобы как-то придать ей сил. – Как вы добрались? Капитан взял ее вещи – не очень большой, хоть и объемный чемодан, - подал локоть, чтобы смогла опереться. Женщина немедленно взялась за него, но, кажется, не столько для опоры, сколько для духовной поддержки. - Это ужасно, Коленька, - она вдруг как-то само собой перешла уже совсем на материнское обращение. – Эти взгляды косые, сердитые всюду. Дверь в отдельное купе выломана, все в общем сидят. Счастье что народу мало, а то б и не пройти нигде. Я на скамеечке с краю села, ну и пусть, что деревянная, каталась я на таких и раньше, но как же так-то… - Они не ездят на мягких, Мария Мирославовна, - мягко пояснил Николай. – Но ведь тут и недалеко. - Да пусть бы, да, - продолжала она. – А только как же двери ломать? А ежели какой женщине присесть от других в стороне хочется? Да того хуже, курят же всюду, хоть и написано, что места тут для некурящих. Опасно же то, Коленька, вагон-то деревянный, как бы не вспыхнул, ведь пепел всюду летит… - Ну ведь вас же Бог миловал! – по-прежнему осторожно и мягко заметил Крушевский. – Или вы замечание им сделали? - Ох, нет, молчала я, куда мне говорить с ними… - Вот и хорошо, зато не тронул никто. Вы уж простите меня, Мария Мирославовна, что заставил вас одну ехать… - Да что ты, Коленька, я понимаю!.. Ой, а я ведь поесть взяла, что со вчера… - Я не голоден пока, доберемся и там поужинаем. За такими разговорами они и шли по лесу. Крушевский порой внимательно поглядывал на женщину. Она не помешалась, но пережитое горе, конечно, сказалось на ней. Наверное, потому она была такой после поезда, будто бы потерянной. Видимо, память то возвращалась к ней, то уходила, вот и позабыла, куда шла, пока его не вспомнила. К счастью, ее памяти хватило на то, чтобы спокойно сесть на поезд и правильно сойти… - Вас проводил кто-нибудь? – вдруг спросил капитан, сообразив, что в таком состоянии она могла ведь и не дойти сама до вокзала. - Ах, конечно, Глебушка заходил. Крушевский невольно напрягся. С одной стороны, теперь становилось понятно, отчего она все взяла из вещей (на первый взгляд) и верно села на поезд, с другой же, надо было понять, что именно она рассказала Глебу. А также выяснить, не следовал ли за ними еще кто-нибудь, не проявил ли интереса на вокзале. - Вы говорили с ним? - С кем? - С Глебом. Что вы ему рассказывали? - Да ничего, сказала, что в деревню поеду, к тетке моей, там уж прокормиться проще да и думать не буду о… Мария Мирославовна вздохнула, но слезы сдержала. Крушевский же выдохнул облегченно: все же матушка Лизы действительно оживала с каждой минутой, понимала, что даже тот, кто помог скрыться, может выдать того, кого ищут большевики. - А как он вас в поезд посадил? - Ну как еще? На вокзал взялся помочь донести вот чемодан, вместе с божьей помощью и дошли. - А там? - Билет мне взял… - Вы сказали, до какой станции? - Нет, Коленька, что ты, я и не помнила станции, сказала, чтоб до города следующего взял. Сейчас поищу… Она порылась в карманах и достала смятую квитанцию. - Отлично, - пробормотал Крушевский, пробежав глазами бумажку. – А на поезд он вас посадил? - Да, дождался, как придет, помог зайти. Я с краюшку села, говорю ему, что мешать-то тут никому и не буду, глядишь. Он-то чемодан мне в ноги поставил, велел следить за вещами, мол, унесут – и не заметишь. А что мне волноваться, у меня там и ценностей никаких, вещички только взяла на память… - Может, пригодятся еще, - поспешил утешить ее капитан, чтобы не расплакалась. И немедленно добавил еще одно: - Вы умница, Мария Мирославовна, вы меня спасаете и оберегаете. - Думаешь, Глебушка скажет кому? - О вас нет, а обо мне – не знаю, - покачал головой Крушевский. – Вы для него точно не враг, а как он видит меня – неизвестно. Николай заметил во взгляде женщины ужас и примирительно добавил, чтобы не рушить ее надежды на хорошее в людях: - Впрочем, может, он и не станет выдавать меня умышленно, однако у большевиков всюду свои люди, так что Глебу в любом случае лучше ничего обо мне не знать, тогда и случайно не проговорится. - И то правда… Впереди стали видны крыши домов и старой церкви – совсем простенькой, только крест невысоко и виднеется. Еще дальше – купола Толжского монастыря. - Вот мы и прошли, - вслух произнес Николай. – Деревня Устье. - А кто ж тут у тебя, Коленька? Кто родной или… - Сейчас и узнаем, - отозвался капитан. *** С няней он не виделся с самого детства: когда нужда в ней пропала, отец дал Аннушке расчет, та перебралась в деревню рядом, в дом покойного мужа. После юный Коля однажды ездил к ней с тогда еще живой матушкой, нянюшка жила неплохо, пусть и небогато, но небольшого содержания, что ей тогда выплатил отец, хватало на то, чтобы не жить только на то, что сама в огороде вырастит. Хватило ли ей тех денег? Смогла ли отложить? Или от них уже ничего не осталось и Анна Васильевна давно живет впроголодь? Да и вообще, жива ли она еще, времена теперь тяжелые, а она уж не молода. Когда Крушевский хотел отправить сюда Лизу, он был уверен, что женщине с ребенком уж точно не откажут. Как примут его самого, он не знал. Однако Анну Васильевну он увидел, еще не доходя до ее дома. Постаревшая, чуть ссутулившаяся она сидела на лавочке у дома, перебирала какие-то травы – видимо, чтобы засушить к осени. Услышав же шаги, она подняла голову и пару минут внимательно смотрела на подошедших. - Коленька, - прошептала женщина. - Я, Анна Васильевна, - отозвался он, вкладывая все чувства, что оставались у него к этой женщине, второй матери. – Как же вы узнали? - Глаз-то твой… И Аннушка легко поднялась со скамьи, сердечно обняла капитана, словно бы все эти годы он исправно прибегал к ней, как в детстве... - Вот хоть увижу на старость лет! - Бросьте, ну какая старость, - немедленно отшутился Николай. – Вы еще и свадьбу справить можете. Но в сердце кольнуло: столько лет прошло, а он больше и не появлялся, не интересовался нянюшкой. Сначала его безрассудная пьяная молодость, после война – он и отца-то видел редко, что говорить о ком-то другом! Сюда вернулся – и окунулся в это проклятущее восстание, вновь даже в отчий дом не заходил до вчерашнего дня. Так что вроде бы и времени не было ни на что. Однако сейчас было совестно просить помощи, раз сам ни разу не поинтересовался… Но и выбора у него не было. Не для себя – сам бы он отправился куда-то, где мог помочь делом, где-то в Сибири собираются антибольшевистские силы. Но не везти же за собой Марию Мирославовну. - Анна Васильевна, - начал было он. - Да идемте в дом-то! – спохватилась та. – И вы… - Это мать моей жены, Мария Мирославовна, - заметив взгляд няни, представил Крушевский. – Собственно, мы потому тут, ваша помощь нужна. Анна Васильевна, вы не могли бы… - В дом, Коленька, в дом, - замахала она руками. – Я чай поставлю, там и поговорим, не дело у порога топтаться. Возразить было нечего – и вправду, обсуждать дела на улице не стоит, мало ли кто что услышит, а после доложит. Ярославль не так далеко отсюда, потому опасность вовсе не пропала никуда. Потому Крушевский позволил увлечь себя в дом, где Анна Васильевна быстро отыскала общий язык с Марией Мирославовной, накрывая на стол в четыре руки и доставая каждая то, что у нее было припасено, будто бы желая устроить не просто чаепитие, а царственный пир – насколько это сейчас было вообще возможно. Николай же позволил себе краткий отдых – ни о чем не думать, ни о чем не заботиться и просто насладиться уютом. Бог оберегал его и помогал ему: позволил уберечься там, в городе, легко отыскать Марию Мирославовну, пробраться в отчий дом и забрать семейные ценности. Всевышний вел сюда и укрывал от всех бед и матушку Лизы, как охранял он и нянюшку с ее добрым сердцем. Вот наконец можно и почувствовать себя спокойно… Если бы только Лиза с Ванечкой были тут! А их тут не было, даже не появлялись, иначе бы Анна Васильевна точно об этом упомянула уже. В доме царила тишина, чистота и покой – они были первыми гостями, кто появился тут… *** Крушевский запрещал себе думать об этом, но он до последнего надеялся обнаружить в гостях у нянюшки жену. Где-то внутри него жила вера, что вот войдут они в дом – и Ванечка бросится ему на шею… Почему Лиза не тут? Забыла то, что он ей говорил? Или ее схватили где-то по дороге? Или она испугалась сюда направиться, решила уйти подальше? В конце концов, она считает его умершим, поэтому ее единственная цель – уехать с Ваней как можно дальше от Ярославля, начать новую жизнь. Впрочем, все равно было бы вроде логично сначала пойти туда, куда он ей сказал, чтобы получить хоть какую-то помощь поначалу. Но тут она не появилась. Неужели кто-то ее перехватил? Почему тогда он не слышал об этом ничего? Или этот кто-то - знакомый? Скажем, кто-то из друзей Миши, взялся помогать сестре старого друга… Тоже не подходило – тогда бы Лиза появилась бы у матери. Если она уносила ноги, то так, что ей некогда было даже проверить Марию Мирославовну. Это более-менее сходилось. Допустим, ее укрыл кто-то из старых знакомых. И отправил из города первым же обозом или поездом. Вот только теперь у нее точно нет повода отправляться сюда, в эту деревню, а где ему ее искать? Крушевский, занятый своими мыслями, просто позволял женщинам самим вести беседу, что-то рассказывать он сам бы не мог. Николай полагал, что ему придется пересказывать все, объяснять Анне Васильевне, но все решилось за него – Мария Мирославовна тихо пересказывала нянечке все, что знала, и все, что относилось к жизни капитана и к тому, что привело их сюда: начала со свадьбы, отъезда Лизы за мужем и вот таким их возвращением, которое обернулось преследованием Сычева, восстанием завершала… Крушевский медленно потягивал травяной чай, позволяя женщинам все обсуждать самим и вместе тихо всхлипывать. Оно и к лучшему, он слов подобрать не мог, только и мог сейчас – попросить Анну Васильевну приютить тещу. Почему Лиза не тут, в Устье? И где ее искать теперь? В любом случае начинать поиски надо будет в Ярославле, только там он сможет что-то разузнать. Все постепенно, думал капитан. Он решил одну проблему – привел сюда Марию Мирославовну, теперь она точно в безопасности, няня ее не оставит без помощи, им обеим будет не так одиноко. Теперь надо браться искать Лизу, возможно, она ушла или уехала недалеко, будет переживать за родителей и брата, а значит, попытается вернуться и выяснить что-то о них. Зная решительный характер Лизы, это очень похоже на нее. Если, конечно, ее не остановит тот, кто ее спас. Николай все больше старался убедить себя в том, что был кто-то третий, кто вмешался и помог жене и сыну. А он сейчас переведет дух и отправится ее искать. Или сначала попробовать устроиться на какую-то работу? Последняя мысль возникла внезапно, но Крушевский с досадой понял, что она самая правильная. Он перебрался в деревню, а здесь каждый посторонний – чужак. Кем представит его Анна Васильевна? Да кем бы ни назвала, все равно чужак. И мнение о нем поменяют только спустя какое-то время, когда он будет вместе с другими заниматься какими-то делами, что-то делать для деревни. Кроме того, у него нет никаких документов, кроме настоящих. А с настоящим паспортом ему сейчас не сунуться никуда, особенно в город – там документы проверяют на каждом шагу, нельзя постоянно верить в удачу и испытывать ее. - Ну ничего, ничего, - говорила тем временем нянюшка, - Коленьку я своим племянником назову, а вас матушкой его, сестрой, значит, двоюродной моего мужа-покойника, о его родне тут и не знают толком, давно кто куда разъехались на заработки. Так что племянником и будет… С войны-то вот почитай только вернулся, а дома своего нет, отец-то умер, вот и подался с маменькой сюда, ко мне. - Спасибо вам, Анна Васильевна, - улыбнулся Николай. – Нам бы только какое-то время продержаться. Особенно Марии Мирославовне, я и уйти могу… Тем более, мне Лизу с сыном искать надо. - Куда уйти? – покачала она головой. – Прятаться в лесах что ли? Нет уж, обживайся тут, маменьке помогай да мне… тетушке. Слова ее отвечали его собственным мыслям, так что Крушевский позволил себя уговорить, но мысленно дал себе зарок: он выждет время, найдет возможность получить другие документы и появиться в городе, чтобы разузнать новости. А заодно, конечно, подзаработает: куда бы они ни двинулись потом, без денег им не обойтись. Может, Лиза все-таки появится сама… *** Документы справить оказалось легко – достаточно было в паспорте покойного мужа нянюшки 1837 год рождения поправить на 1887. В деревне бумагу никто не спрашивал, так что не знали, что по паспорту он заполучил точно такое же имя, как его покойный «дядя», хотя и то бы особых подозрений не вызвало, в честь родных ведь детей и называют. Однако деревенские попросту верили слову Анны Васильевны, а вот для города паспорт Николай спрятал, хотя пока туда направляться было рано. Крушевский утешал себя тем, что Лиза не уехала далеко, могла тоже где-то укрыться, а после уже приедет сюда. И она уж точно не схвачена – о таких арестах трубят так, что даже не захочешь, все равно узнаешь, пусть и в глухой деревне. Вот про арест Карпова*, который остался командовать вместо Перхурова, кричали повсюду. Немцы, которым он сдался, передали и его, и других пленных большевикам, хоть и обещали иное – что газеты расценивали как товарищеское сотрудничество соседей и полностью одобряли, разумеется. Избежала ли этого Лиза? Крушевский хотел думать, что да, если вспомнить, как за ней охотились раньше, обозначив ее как связную, наверняка об ее аресте написали бы хоть где-то. Как и о Перхурове – пока тому удалось скрыться. Так что Николай сначала помогал няне по дому, после решил поспрашивать о работе в деревне. Дел, конечно же, хватало. Над капитаном порой посмеивался кто-то из деревенских мужиков, мол, вояки-то уж и граблями орудовать не могут, но Крушевский все насмешки пропускал мимо ушей. Для всех он был племянником Анны Васильевны, которого по молодости забрали в солдаты, там уж кое-как до ефрейтора дослужился, вот и не умеет толком ничего, кроме как воевать. Впрочем, если бы кто что и заподозрил, мог и не побежать в Ярославль: жизнь в деревне все же сильно отличалась от того, что так желали видеть большевики. Российское крестьянство не стремилось примкнуть к союзам, которые вроде бы землю и обещали, но говорили при этом о непонятной общей собственности. А русский пахарь не о том мечтал, он желал иметь свой кусок земли и свою корову, но не предоставить свой дом и скот в пользование всем рабочим, кто пожелает – такие случаи уже были, красноармейцы не стеснялись забирать у крестьян то, что у тех было в домах. Потому и выходило, что для села что царь, что советы были едины, как о том и сказал когда-то капитану староста… Лето окончательно сменилось осенью, забот в деревне хватало, так что Николай делал, что мог, пока так и не решаясь покинуть это место. В Ярославле, как он слышал, еще заседали какие-то важные шишки из Москвы или Петрограда, так что соваться туда было по-прежнему опасно. Но об арестованных женщинах никто не слышал, что успокаивало. Потому Крушевский продолжал ждать, жадно просматривая те газеты, которые с некоторым опозданием приносились в Устье. Большевики писали о подавлении мятежа в Ярославле, прославляли храбрость своих солдат, писали о том, что некоторые организаторы восстания арестованы или убиты, даже прилагали к этому фотографии. Лизы среди них не было – Николай внимательно просматривал и описания, и фото всех, от убитых до арестованных. После в газете прошла новость о расстреле, были перечислены мятежники (подвергнутые, конечно же, как писали в прессе, законной каре). Николай несколько раз перечитал строки. Более шестидесяти человек… Тишина. Лиза словно бы пропала. О ней не было упоминаний в газете, она не появлялась в деревне. И Николай снова ждал. Теперь он был убежден, что жена просто скрылась и унесла Ваню. Где именно скрылась? Непонятно, но кто-то ей помог. Возвращалась ли она за это время в Ярославль? Может быть. Или тот, кто ее спас, попытался что-то разузнать про Марию Мирославовну, потерпел неудачу – об этом и рассказал Лизе. Если все так, теперь жена не появится ни в Ярославле, ни в Устье – незачем, здесь, как она думает, ее никто не ждет. С первым снегом кто-то из мужиков предложил отправиться на заработки в город – здесь так водилось: по зиме в деревне работы почти не оставалось, зато в городе можно было хороших денег получить, помогая что-то отремонтировать, кого-то подвезти, кому-то потаскать вещи – каждый зарабатывал, как мог. Крушевский долго раздумывать не стал: важные чины Ярославль покинули, а значит, тут больше никого не искали, в самом же городе оставалось очень мало тех, кто знал его в лицо – бомбежки большевиков, к счастью или к сожалению, способствовали этому. О казнях больше тоже не писали, лишь порой в газете появлялись сообщения с призывами о помощи в восстановлении города. Лиза вряд ли прячется в Ярославле, там наверняка уже по камушкам весь город проверили. Однако же начинать поиски, куда она подалась, следует именно оттуда, иного следа ему не найти. Так что с первым же обозом капитан направился в Ярославль. *** Город выглядел ужасно после всех бомбежек. Крушевский старался не обращать внимания на то, что его окружает, но взгляд поминутно выхватывал то один, то другой уголок, таких знакомых мест! Подобное угнетенное настроение на него накатывало только после защиты Осовца, когда он потерял всех… Николай старался сосредоточиться только на том, что важно. Попробовать устроиться на какую-то работу. А там, за работой по восстановлению, например, разговориться о происходившем в городе в последние месяцы: его любопытство сочтут обычным деревенским желанием обо всем разузнать, никто ничего не заподозрит. Первое осуществить было легко – почти сразу по приезде его увлекли за собой деревенские мужики. Они, бывалые тут, хорошо знали, как и где пристроиться, достаточно просто было следовать за ними. Второе было сделать гораздо сложнее. Поначалу Николай просто прислушивался к разговорам других, все равно о новостях города спрашивали и крестьяне. Вот только рассказывали тут в основном о другом: как большевики шныряли по домам и выискивали мятежников, как и что потеряли при бомбежках, как почти голодали эти месяцы… Крушевский старался держаться чуть в стороне и глубже надвигать на лицо шапку – вдруг все же окажется рядом кто-то, кто пусть и мельком, но видел его среди руководителей восстания. В итоге поначалу ничего узнать не удалось. Так и потянулись еще одни скучные будни: вместе с парнями из деревни Николай спал в холле одного из домов – бывшем купеческом, ныне его большевики хотели переделать то ли под какой-то клуб, то ли под партийное здание; его же днем помогал ремонтировать. И все прислушивался и прислушивался к разговорам, не прозвучит ли хоть что-то похожее… Свободного времени было мало, по-хорошему, только чтобы поесть, но капитан старался погулять по городу, особенно потолкаться близ торговцев, сюда всегда стекались сплетни со всей губернии. - Дожили, - как-то услышал он бубнеж какого-то красноармейца, - баба мне указывать будет! Где ж это видано?! - Да ты рассказывал уже! – попытался остановить его собеседник. – Почитай полгода прошло уже! - А вот и не полгода! – распалялся первый. – Но где это видано, чтобы бабе власть давали? А вдруг та девка с дитем все ж была из мятежников? Тогда ж выходит, что эта, в кожанке, ее покрывала! Крушевский боялся дышать.