Сквозь мятеж

Капитан осторожно попытался разглядеть рассказчика. Нет, он не знал этого красноармейца, правда, это не значит, что тот не знает его, так что напрямую этого человека не расспросить. И Николай продолжал держаться в тени – вроде бы просто рабочий, который жует свою краюху хлеба. - Заладил ты свое, - второй большевик слушать дружка не хотел и все надеялся отвязаться от этой истории. - Так а мне-то что делать? – не отступал рассказчик. – Вдруг та баба как раз из этих? Выходит, что спрятали ее… Ну сам посуди? Я ей говорю: «Руки в гору!», а она стоит как вкопанная. Сопротивление, значит! - Сам же говорил, у нее дитенок на руках был, как бы она руки подняла? И где тут тогда противление? - Но ведь и имени не называла! Это уж та, в кожанке… - Тебе-то что? – прервал собеседник. – Мозгами пошевели. Ежели эта, с дитем которая, и вправду какого нашего командира жена… как его? Уткина? Гусина? Да черт бы с ним, пусть хоть кого! Но если она и вправду супружница его, так тебе только перекреститься надо, что не заарестовал ее. - Я тебе что ж, из старых, чтобы креститься? - Ну и пес с тобой! Ты дослушай лучше! А ежели она мятежница, то откуда тебе знать, отчего ее та, в кожанке прикрыла? - Так незаконно же! Не по-товарищески! - Так у власти свой закон! Может, то делалось, потому что им сверху сказали ее куда-то увезти и тайно притом? Может, потому что виды на нее какие. Может, потому что по-свойски разберутся уже с преступницей, но другим о том знать не следует? Что им, отчитываться перед каждым простым солдатом? Кажется, такая мысль красноармейцу не приходила в голову, так что он крепко призадумался и не спешил упорно доказывать вновь, что раз не по-советски и не по-товарищески, то надо немедленно разоблачить. - Ну а ежели та в кожанке не того… - У нее полномочия были! – прервал категоричный и здравомыслящий собеседник. – Она все это время тут была и после в ВЧК ее с уваженьицем принимали, так что это уж точно не кто-то из мятежников. - А все равно бы доложить, куда следует, - робко заикнулся он. – Пусть бы разбираются сами, а то после скажут, что ж это ты, товарищ, промолчал? - Сразу надо было докладывать, - отрезал собеседник. – В тот же вечер, а не на следующий и уж тем более не через полгода. Молчал столько времени – вот и еще помолчи, не копай себе могилу. - Так засомневался! С кем не бывает-то? Та в кожанке ж была! И как она меня сразу – я и пикнуть не смел ей ничего супротив! Мужем все угрожала, мол, расскажет ему! Баба – а во власти! А ежели б и вправду пожаловалась? Уехали они вот не так и давно, и она с ними, баба эта. - Вот скажи еще про бабу! В советах все равны! Красноармеец вздохнул – кажется, баб он равными себе не видел, но понимал, что такой его довод точно никто слушать не пожелает. - Да и было то не в центре города, а в сторонке, - заговорил он об ином, - поди там, где ВЧК расположились. А и где укрываться нашим, если не в тех зданиях? Вот и засомневался, не знал я… - И теперь не знай! Никто твои глупости про то, что ты сомневался, слушать не станет, тебя во всем виноватым сделают. Краснооармеец почесал затылок. - Так если думал… - Вот долго думал! А теперь-то она, небось, по Парижам шастает, потому что любовница какого-нибудь командира… - Да чтобы наши командиры с такими!.. - Уж не тебе ровня! И баб они имеют с десяток, даже таких кралей, что по Парижам катаются. А тебя, чтобы не лез больше не в свое дело да язык за зубами держал надежно, к стенке отправят. - Меня – и к стенке? - А думаешь, не найдут для тебя грешков? Разве ж у тебя мамка не из купеческого сословия? - Так не из дворянского же. - Но дух уж не пролетарский в тебе! Скажут, что умышленно ты наговариваешь, а душа у тебя гнилая да продажная. Рассказчик окончательно сник. Кажется, его друг и раньше отговаривал его лезть в эту историю, но только сегодня смог донести до него всю опасность от его желания помочь раскрыть преступницу. - Значит, пусть себе ходит, так, получается? – пробормотал он. – Хоть мятежница она, хоть кто? - Не тебе решать, - спокойно подтвердил собеседник. – Ежели преступница она и мятежница, то и без тебя ее сыщут, у советов-то вон силища какая! Никакому офицерью не справиться! А ежели и вправду жена этому Гусеву, значит, тем паче к мужу отправилась с дитятей ихним. Красноармеец вздохнул только, но, кажется, смирился. Николай же запил свой кусок хлеба и поспешил обратно на работу – он и так уже задержался больше, чем можно было. Ну это ничего, мужикам скажет, что заплутал – в малознакомом городе такое со всеми случается, а он до сих пор не опаздывал, первый раз точно простят. *** За работой Крушевский анализировал то, что услышал. Нет сомнений, что это и есть след Лизы, невольно красноармеец дал самое точное, пусть и короткое описание: женщина с ребенком, которую он «подловил» возле бывшего здания ВЧК, откуда ему знать, что это ее бывший дом? Получается, что некая женщина в кожанке – жена кого-то из командиров большевиков – прикрыла Лизу, назвав ее тоже супругой какого-то Уткина или Гусина*, а может, и еще какая-то «птичья» фамилия, раз красноармеец ее вспомнить не мог, значит, по ассоциации называл что-то схожее. Впрочем, новая фамилия Лизы не имеет значения. Кто бы ни была эта женщина, она вряд ли сделала документы именно на Гусину – слишком рискованно (а она определенно знала, что прикрывает мятежницу, а не просто спутала). Так что скорее следует предположить, что она сделала Лизе паспорт на какую-то иную фамилию, наверняка кого-то менее значимого, чтобы было проще затеряться. Что дальше? Уехала Лиза с ней? Нет, вряд ли. Столько времени прятать у себя разыскиваемую «преступницу» попросту опасно для обеих, тем более, что красноармеец мог в любой момент отправиться со своими сомнениями в ВЧК. Конечно, само по себе помещение, где поселилась «баба в кожанке», обыскивать не будут, так что на какое-то время она могла укрыть Лизу там. После же наверняка поторопилась сделать ей какой-то паспорт – что ей было нетрудно, учитывая доступ к архивам, она попросту забрала оттуда любой документ кого-то из погибших с более-менее подходящим возрастом. И немедленно посадила на поезд… Какой? Увы, от Ярославля они идут в разные стороны. Вряд ли, конечно, в сторону Москвы или Петрограда, хотя там больше народу, а значит, проще затеряться. Тем более, что можно поселиться и на окраине города, где не шныряют на каждом углу большевики и не спрашивают документы. Так не угадать. Попытаться выяснить, на какой поезд она села? А как? На вокзале за это время женщин с детьми отправлялось в самые разные стороны. Да и расспросы только привлекут внимание к нему самому. Конечно, «баба в кожанке» наверняка посадила Лизу в поезд. Но если пытаться узнать, кого провожала чекистка, в какую сторону – точно арестуют. И уже в застенках подробно объяснят, что не его дело интересоваться действиями настоящих жен красноармейцев. Ну а после выяснят уже, кто он… Остается только одна ниточка. Кто эта «баба в кожанке»? Определенно, она знает Лизу. И не просто знает, а находится с ней в дружеских отношениях – иначе не стала бы ее спасать. Кто-то из прошлых подруг мадмуазель Журавлевой? Впервые в жизни Крушевский пожалел, что игнорировал светские балы. Так что сейчас он даже не представлял, кто был вхож в дом Журавлевых, с кем водили дружбу Елизавета и ее брат. Других идей у Николая не было. Но эта казалась похожей на правду. После замужества и отъезда в Польшу Лиза потеряла все связи с подругами, она настойчиво писала письма только Сычеву… Крушевский невольно поморщился при воспоминании об этом человеке. Черт бы его на сковородке жарил посильнее! Это единственное объявление, которое он прочитал в газете с искренним удовольствием: верный боец Красной Армии, настоящий товарищ Владимир Сычев погиб, освобождая… и тому подобное. Что ж, Лиза действительно писала только ему, даже родителей какое-то время избегала, обиженная на них и понимая их обиду на нее. Неудивительно, что за все время Лиза ни разу не упомянула никого из старых подруг, даже мельком не было чего-то вроде: «Ой, а Варенька-то замуж вышла» или «Наконец-то у Насти ребеночек появился». Прошлое осталось где-то далеко в прошлом, там, в гарнизоне, будто вообще существовали только они вдвоем. Да еще дальний облик Сычева… А вот теперь кто-то из прошлого появился. Какая-то подруга, судя по всему, вышла замуж за кого-то из командиров Красной Армии. И, по счастливой случайности встретив тут Лизу, решилась ей помочь. Все бы хорошо, но как отыскать эту подругу? Первое желание – разыскать того сомневающегося красноармейца и вытрясти из него фамилию «бабы в кожанке» - Крушевский подавил: никто ему ничего не скажет. А если и скажет, то после на него объявят охоту. Либо надо убивать этого большевика, но мысль о хладнокровном убийстве вызывала в капитане содрогание: это не то же, что на войне, решиться пытать, а после убить он был не в силах. Значит, думал он уже ночью, лежа на своем тулупе, надо выяснить про чекистку иначе. О ней могли писать в газетах, как о некоей героине-жене капитана-красноармейца, просто тогда он на эти заметки не обращал внимания. Если же нет… Тогда выбора у него не будет, надо будет попытаться отыскать Глеба и поговорить с ним, просить помочь еще раз, теперь – ради другой женщины. Крушевский не хотел никак обозначать свое присутствие в городе, по-прежнему считая, что его могут выдать, неважно, умышленно или нет. Но если другого выбора не будет, если это единственный способ найти Лизу… Правда, тогда надо будет сначала как-то оповестить Марию Мирославовну, что он может пропасть и навсегда. Крушевский привычно просчитывал возможные действия при самом разном раскладе: если так – то он делает так, а если пойдет вот так – то он поступит иначе… Всего не предвидеть, конечно, но сейчас он отвечал не только за себя, а потому приходилось просчитывать все вариации. За эти месяцы он даже привязался к Марии Мирославовне, действительно, почти как к матери, так что сейчас это был не только долг, но и собственное желание оберегать женщину. Однако же пока есть возможность отыскать жену, он сделает все возможное, чтобы вновь быть с ней и Ваней. Значит, надо сделать все, чтобы теща знала, где он и, может быть, не ждала бессмысленно. Перед няней неудобно выходит, но Николай оправдывался мысленно, что Мария Мирославовна эти месяцы тоже помогала, как могла, Анне Васильевне, а потому, если женщины останутся без него, будут поддерживать друг друга. *** Оставшийся месяц работ Крушевский собирал газеты за все прошлое время с июля. В Устье могли попадать не все, а ему нужно даже мелкое упоминание о чекистах, которые были в этот период в Ярославле или даже близ него – неизвестная подруга Лизы могла прибыть туда из интереса на денек, скажем. Читать их было некогда, работы было слишком много. Да и мужикам Николай сказал, что будет по газетам учить грамоте матушку и тетю, так что собственный интерес к газетам за уже пройденные месяцы выглядел странно. Это в Устье он мог читать что угодно, не привлекая к себе особого внимания, а здесь постоянно был на виду у других. Конечно, власть советов провозгласила стремление к грамотности всех, и в первую очередь призывала читать их газеты, однако этому следовали пока немногие. Ему же, вроде бы занятому только делами в доме тетки, было не до газет, попалась одна раз в месяц – и довольно. Так что пока капитан собирал всю прессу, убирал в свой заплечный мешок, сдерживаясь и не позволяя себе их просматривать. Он уже ничего не изменит, спешить ему некогда, после все перечитает. Исключения он не делал и для тех газет, которые уже видел и которые были в деревне – возможно, Анна Васильевна давно их истопила. Еще Николай по-прежнему крутился в городе, стараясь услышать какие-то упоминания о чекистке, но больше ему не везло. Как не видел он и сам никаких «баб в кожанках», только мужиков. А ведь специально пару раз покрутился неподалеку от ВЧК, когда было побольше свободного времени. Держался, конечно, в стороне, здесь его могут по-прежнему разыскивать, но всматривался внимательно во всех, кто приходил и уходил, сам не зная, на что вообще рассчитывать. Не повезло вовсе: он не видел никого знакомого, не видел ни одной женщины, пусть даже и не в кожанке, а в иной форме, разве что порой появлялись уборщицы да парочка отдельных то ли просительниц, то ли преступниц – не поймешь, конвой их приводил или просто сопровождали для охраны, сейчас к ВЧК было и не подойти, вероятно, боялись нового восстания, прошлый раз их разоружить было слишком легко. С этим Николай и возвращался в Устье. И здесь он пожалел, что мужики все были уставшие после работ – на обратном пути уже никто не балагурил, не вел никаких разговоров, в основном дремали, порой перекидывались вопросами, кто что на полученные деньги купит. Крушевский о деньгах думать не хотел. В отличие от деревенских он не только заметил, что цены выросли, но и понимал, что купюры обесцениваются с каждым днем. Вот сейчас он получил вроде бы и неплохие деньги, но во что они превратятся месяц спустя? А год? Кто знает, когда они смогут наконец куда-то уехать… Уехать… Это была вторая тяжелая тема для размышлений. Именно потому Николай и жалел, что не может ни на что отвлечься. Уставший, может быть, больше чем его спутники, он не мог перестать думать о том, что будет дальше и что ему делать дальше. Привычный действовать, он сейчас не мог вынести этого застоя, когда невозможно было что-то делать, только ждать… и тоже непонятно чего. Крушевский пытался проработать четкий план, но в этой задаче было слишком много неизвестных, она рушилась мгновенно, план упорно не складывался, не было даже некоего его подобия. Вот сейчас он отыщет в газетах упоминание некоей чекистки… Если отыщет, а что делать, если никого не будет? Ну, допустим, все же отыщет. Отправится к ней… куда? Даже если в газете будет указано имя этой патриотичной «бабы в кожанке», никто не станет указывать там адрес, где она проживает. Ладно, предположим, там будет какое-то упоминание хотя бы города. Он отправится, например, в Москву. И где искать там чекистку? Как найти возможность с ней поговорить наедине? Что сказать? Как и Глеб, она могла помочь нуждающейся женщине (да еще и с маленьким ребенком), но на появление разыскиваемого мятежника может отреагировать совсем иначе. И, наконец, главный вопрос: допустим, он сможет отыскать Лизу и Ваню, но что ему делать дальше? Он не придумал этого раньше, не мог сообразить и сейчас. Куда им податься? На восток, где есть силы сопротивления советам? Но это значит примкнуть к новой войне. На запад, в другую страну? В какую? А как пробраться через сплошную войну? Как подвергать этому вновь жену и ребенка? Они так давно хотят обычного семейного покоя. Да и Мария Мирославовна – если вообще удастся уговорить ее уехать куда-то… Со всеми этими мыслями, не приблизившись к ответу ни на шаг, он наконец вернулся в Устье. *** Матушка – а с некоторых пор Николай только так обращался к Марии Мирославовне, лишь порой называя по имени-отчеству – за это время почти полностью пришла в себя. Ее печаль по сыну и мужу была уже не одуряюще тяжелой, она переходила в светлую память о самом лучшем. Конечно, мать есть мать, и боль от потери сына она не могла бы изжить из себя никак, но пока была надежда, что жива ее дочь и внук, женщина держалась, находя сейчас себе утешение в Коленьке – ныне она тоже звала его лишь так. Когда Крушевский изложил ей, что он ищет, матушка с удовольствием взялась помогать ему, просматривала все привезенные газеты одну за другой по несколько раз, опасаясь пропустить важную строчку. Нужная заметка попалась далеко не сразу, в просмотре газет прошел вовсе не один вечер, когда наконец появилось что-то подходящее. «В то время, как несознательные граждане нашего города еще сомневаются, чью же сторону принять, - гласила заметка в местной газетенке, - будущее наше – в таких, как товарищ Доброхотова**! Екатерина Михайловна прибыла в Ярославль, чтобы поддержать наших бойцов, чтобы личным примером показать, что каждый пролетарий для нас равен! Не для того мы, товарищи, свергали власть царя и буржуев…» Дальнейшее воззвание было предсказуемо и совершенно безынтересно, потому что полностью повторялось по разным поводам. Но Марию Мирославовну, которая увидела эту заметку, привлекло именно упоминание женщины в статье. - Только вот не знаю я никакой подруги Лизоньки, чтоб Екатериной Михайловной звалась, - со вздохом сообщила она. - Отчество она могла и поменять, - предположил Крушевский. – То есть ее муж ей мог поменять на любое. Но матушка только покачала головой, никого не припоминая по-прежнему, видимо, не было среди подруг никакой Екатерины. Неужели она и имя поменяла? Тоже возможно ведь, когда есть доступ к архивам… - Погодите-ка, - вдруг встряхнулся капитан. – Екатерина Михайловна? Неужели это возможно… - Ты знаешь ее, Коленька? - Неужели Милева? Крушевский задумчиво прикрыл глаза. А почему нет? Сколько он помнил, Милева постоянно пыталась отыскать себе мужа. Критерии у нее были простые: чтобы неплох собой и занимал хорошую должность или имел высокий чин-звание. Поэтому раньше она все пыталась навязаться ему или Перхурову. Ни одного так и не смогла окольцевать… После окончания войны Милева куда-то исчезла. То есть это для них исчезла, потому что они просто не поддерживали с ней связь. Вдова доктора вернулась в свой родной город, скорее всего, или подалась в столицу. Могла ли она стать на сторону большевиков? - Ну если Михаил мог, то почему бы и ей не выбрать эту сторону, - пробормотал вслух Крушевский. - Какой Михаил? – удивилась Журавлева. – Коленька, ты о Мишеньке думаешь? Это кто-то из его знакомых разве? - Нет, простите, - покачал головой капитан. – Так, просто подумалось… Он действительно думал о младшем Журавлеве: Михаил, рожденный и воспитанный в дворянской семье, все же выбрал сторону советов. Что его сподвигло к такому, неизвестно, но точно никто не принуждал. Милева же была довольно расчетливой женщиной. Политические соображения никогда ее не волновали, она и в прежние времена могла хвалить царя, ругать его, радоваться сбору Думы или осуждать ее – все зависело исключительно от того, с кем она это обсуждала, те соображения она и поддерживала. Сообразив, что ныне сила и власть у других, она вполне могла окольцевать кого-то из красных командиров. - Надо искать что-то про эту Екатерину Миле… то есть Доброхотову, - объявил Николай. – Или про ее мужа, кто этот командир, где бывал. Скорее всего, он из Петрограда или Москвы, и она уехала туда же. - Ты отправишься туда? - Да. - Это опасно, Коленька… - Даже более, чем вы думаете, - усмехнулся Крушевский. И отчего-то разоткровенничался, может, потому что и вправду уже видел в этой женщине вторую мать: - Если это Милева, то раньше она очень хотела меня соблазнить. Так что не знаю, пожелает ли она мне что-то сказать про Лизу или пожелает отомстить и отправить на расстрел. - Вот оно как! Журавлева помолчала, затем вздохнула тяжело: - Хороший ты, Коленька, правильный. Но только если так все обернется, я уж тебя попрошу: ты лучше измени разок Лизоньке, да узнай, где она. Считай, что я тебя сама на то благословляю да грех этот на себя беру. Крушевский чуть поморщился, однако возражать не стал. Не потому что не был готов даже к такому, но… был уверен, что не сможет он с Милевой, даже ради Лизы.