Сквозь мятеж

Как ни искал Крушевский, никаких упоминаний больше о Доброхотовой или Доброхотове не было. Вернее, было одно – о гибели некоего командира Доброхотова. Но было это, кажется, еще до подавления восстания, а капитан помнил рассказ красноармейца, что «баба в кожанке» угрожала пожаловаться мужу. Просто совпадение фамилий? Или супруг и вправду скончался раньше, а бывшая Милева просто давила своим положением, понимая, что вряд ли обычный красноармеец это знает, он просто смотрит на ее кожанку? С ее характером ведь вполне могла, она в войну не только солдат, но и младших офицеров гоняла, слушались все! После же было не проверить, кому и чем она угрожала, тем более, что Лизу она наверняка поскорее посадила на поезд – никаких доказательств и нет: была супруга чья-то и к мужу уехала. А что она говорила обычному солдату уже и не помнит, скажет, что не угрожала, но не терпит неуважения, вот и призвала его к порядку. Так или иначе, но след Лизы терялся вместе со следом ее помощницы – где теперь искать Милеву-Доброхотову? Несколько дней Крушевский обдумывал свои дальнейшие действия, прикидывал, откуда начинать поиски, не попытаться ли расспросить кого-то в Ярославле. А затем, как-то вечером, прямо обратился к своим женщинам: - Вы сможете без меня пока жить? - Все ж решился? – вздохнула Анна Васильевна. – А куда ехать-то, ежели адреса так и не разузнали? Даже города не знаем. - Может, в Ярославле что-то получится услышать, есть у меня некоторые мысли. А дальше же… Москва тут ближе, поэтому сначала туда подамся, - объяснил капитан. – Буду действовать, как и тут: сначала почитаю газеты, там больше будут писать обо всех героях новых советов. Может, на месте придумаю, как еще разузнать. Если выясню, что в Москве такого нет, поеду в Петроград. - Значит, надолго уедешь, - вздохнула нянюшка. – А как добираться-то будешь? Там-то, поди, больше армейцев-то ходить будет. - Не знаю, - признался Крушевский. – Не знаю ни какой дорога будет, ни когда вернусь… если доведется однажды вернуться вовсе. Потому и спрашиваю, готовы ли остаться сами, справитесь ли? Может быть, не только зиму и осень, но и всю оставшуюся жизнь, потому что уже помочь не смогу. - Присмотрю я за матушкой твоей, - уверенно кивнула Анна Васильевна. – Как бы ни сложилось, сдюжим сами. - Ты езжай, Коленька, - поддержала Мария Мирославовна. – Я-то уж как-нибудь, а Лизе с Ванечкой помощь твоя может быть нужна. Да только сам себя береги – не ради нас, ради них прошу, знаю, что они для тебя все. - Хорошо. Тогда если в деревне интересоваться будут… - А скажу, что в армию ты пошел, - отмахнулась Анна Васильевна. – Мол, денег-то мало тут, с хозяйством мы и сами справляемся, бойцам же Красной Армии почет да помощь хорошая. Ты же на войне обученный, тебе дорога туда прямая, нам помог, а дальше вот и пошел себе. - Отлично, - признал Крушевский. – Вот так и скажите, и матушка поддержит вас, придраться тут и вправду не к чему, солдат лучше всего служить умеет, это и они сами замечали… - Ты что же, прямо сейчас уедешь? – заволновалась Мария Мирославовна, поглядывая на окно, за которым уже темнело. По решительности капитана и вправду казалось, что он в этот же момент отправится к поезду. Крушевский примерно это и собирался сделать – уйти среди ночи, но все же не немедленно. - Нет, сначала соберусь, - слабо улыбнулся Николай. – Наспех уходить будет глупо, могу что-то забыть. Женщины переглянулись, поняли, что пусть не сейчас, но со дня на день он и вправду уйдет, уже давно вынашивал это решение, но отговаривать не стали, посчитав, что откладывать и вправду смысла нет, тем более когда у него душа так болит, лучше им за это время собрать то, что можно для дороги из еды и одежды, все же путь неблизкий предстоит, а сам он об этом не позаботится. Правда, капитан и после их сборов большую часть обратно выложил – отправляться в путь он собирался налегке, ни к чему ему много одежды, не собирается он за собой чемодан таскать, как знать, где ему прятаться придется. Они, конечно, пытались сунуть ему и денег – тех, что он же и заработал в Ярославле, но Крушевский наотрез отказался. Обеим женщинам они были нужнее: кто знает, как тут будет даже с едой, как бы те же большевики не забрали большую часть урожая, крича о необходимости делить все между всеми, а так хотя бы какое-то время женщинам не придется думать о том, где бы подзаработать. Он же может попробовать заработать еще, ненадолго нанявшись где-то по пути. Кроме того были еще ценности, которые он унес из отчего дома, но их превращать в деньги Николай пока не собирался. Это был тот запас, который был отложен для будущего путешествия – неважно, на восток или на запад – или для возможности нормально обосноваться где-то здесь. Конечно, этого может быть мало, тем более, что им не только надо убраться отсюда, но и впоследствии на что-то жить. Но сейчас уж точно не пришло время превращать фамильные ценности в бумажки, которые с каждым днем теряли в цене. Советскую власть не признавали в мире, это все больше сказывалось на всем, в числе прочего, кажется, и на экономике, которая не выдерживала подобного нажима. Понимали ли это нынешние правители? Крушевскому было все равно, но он знал, что ценности всегда останутся в ходу. И менять их можно будет лишь тогда, когда это и вправду будет выгодно. Ну или крайне необходимо. *** Еще осенью, пока было тепло, Крушевский прихватил все ценности и однажды в ночи отправился к Толжскому монастырю, благо, что идти тут было не больше трех километров, даже в ночи недалеко. Здесь, подле женской обители, на освященной земле была, по ее предсмертной просьбе, похоронена матушка. То, что он совершал, было почти святотатством. Однако Николай только прошептал короткую молитву перед могилой, попросив прощения у мамы, если это потревожит ее. Но греха он не боялся. За ним грехов немало с молодости, вынесет и этот, который не ради прихоти, но ради любимых ему людей, а хранить ценности ему больше негде – не прятать же их в домике Анны Васильевны. Большевики и любые мародеры, даже добравшись до монастыря, могут разграбить его, растащить церковные и монастырские ценности, даже перетряхнуть кельи монахинь не погнушаются, но никто не пойдет рыться в могилах – что в них искать? Именно поэтому капитан выбрал этот «тайник». Ожерелье и все прочее, упакованное в подходящий короб, Крушевский закопал в могилу матери. И задолго до рассвета, словно ничего и не было, вернулся к няне домой, ничего никому не сказав. А никто и не расспрашивал, об его уходе женщины не знали, про ценности тоже он до сих пор никому ничего не говорил. Теперь же пришло время открыть эту небольшую тайну – он же не сказочный пират, чтобы просто зарывать золото и рисовать к ним карту сокровищ. Если он сгинет – ценностями воспользуются другие, те, кто стал ему родными. Вот только все надо сделать осторожно… Совсем прямо говорить нельзя – это риск, что после Мария Мирославовна случайно сможет выдать, все же она после стольких потерь, может и забыться, когда что-то будет рассказывать, например, той же Анне Васильевне или кому-то еще из деревенских женщин. А если что-то дойдет до сторонних людей – своим ничего не останется. Так что Крушевский еще до нужного разговора постарался подобрать слова, чтобы в них и был намек, но и не было прямого пояснения, что именно спрятано и что с этим впоследствии делать. Перед отъездом, прощаясь, Николай отвел Марию Мирославовну в сторону, обнял ее крепко. - Матушка, послушайте меня и постарайтесь запомнить… - Коленька, да уж ты лучше о себе думай! Я-то просто тут буду, при нянюшке твоей, помогать, чем могу… - Нет, это важно. Я не знаю, как сложится дальше. Может быть, мне не суждено будет вернуться. Надеюсь, однажды к вам вернутся Лиза и Ванечка – со мной или без меня, кто знает. Но возможно, что и без меня. Или просто придет такой день, когда у вас нужда будет большая… - Коленька, да я справлюсь, я же одна, а по хозяйству и в деревне помогу, мне всего тут хватит, чего желать, а вот ты… - Мария Мирославовна, матушка, прошу! – он крепко сжал ее ладони в своих. – Как вы просили меня ради Лизы и Вани, так и я прошу ради них же. Возможно, я больше не вернусь, а вам и им будут нужны деньги, неважно для чего: прожить тут жизнь или уехать куда-то. Помните, что спасение вы отыщете в могиле моей матери. Более не спрашивайте, потом поймете. - Николай, да как же… Поняла она или нет, предположила ли что-то – непонятно. Однако объяснять Крушевский и вправду не собирался ничего, но, если она что-то поняла, то из следующего ответа могла додумать остальное. - Право, сейчас не до тонкостей! – вздохнул он. – Этот грех на мне. На вас же будет лишь в том случае, если вы не воспользуетесь этой возможностью к спасению. Обещайте мне, что будете это помнить? Если сами не сможете, то передайте эти слова Лизе или Ванечке. Если же и они не появятся… то вам решать, кому сообщить эти слова и кому их доверить. Но вы обещаете мне? - Обещаю, Коленька. Передам и запомню, что спасение отыщется в могиле матушки твоей. Да где она? - Здесь недалеко, похоронена на землях Толжского монастыря. По камню определите, фамилия у нее та же. Но если что-то и сотрется, то искать надо в восточной части, ближе к ограде. Женщина чуть качнула головой – не понять опять же, догадалась о чем-то или просто подтвердила, что поняла. - Ты возвращайся, Коленька, - прошептала она. И капитан предпочел думать, что все-таки в памяти у нее отложился этот разговор и эти слова. - Вот и хорошо, - улыбнулся он. – Тогда благословите в дорогу! Мария Мирославовна перекрестила его, вновь крепко обняла на прощание, после так же поцелуем да крестным знамением его благословила Анна Васильевна. И Крушевский отправился в путь – вновь в ночи, пока предпочитая перемещаться в темноте и выбирая грузовые поезда, где единственная сложность – это сбежать от охраны, которая гоняет безбилетников, но лишь на станциях может из заметить. Идти было легко – капитан оставлял женщин в безопасности, уверенный, что они справятся сами. А его впереди ждали поиски Лизы. Может быть, ему на этот раз вновь повезет и долго искать не придется… *** В Ярославль Николай приехал рано утром: как и сбегая отсюда, то есть попросту запрыгнул в проходящий товарняк и спрыгнул, чуть не доезжая до вокзала. За время короткого пути созрел довольно дерзкий план. То есть мысли об этом у него были уже раньше, но в течение того времени, что капитан трясся на платформе с щебенкой, все сформировалось окончательно. Единственное место, где он может все разузнать точно – это ВЧК. И нечего тянуть и кататься по всей стране, кто знает, может, Милева-Доброхотова уже вовсе в Екатеринбурге. Ему нужно знать хотя бы точный город ее проживания, и без того хватит забот, когда будет искать улицу и дом. Ранний приезд был даже на руку: до следующей ночи было предостаточно времени, чтобы все на месте разведать, а именно – как лучше подобраться к ВЧК, чтобы не нарваться на патруль. Поэтому в первую очередь Крушевский медленно направился к бывшей дворницкой. Попутно заметил, что рядом никто не крутится: видимо, кроме Глеба до бывших хозяев тут и вправду никому не было дела, а тот, посадив Марию Мирославовну на поезд, вздохнул с облегчением и позабыл сюда дорогу. Чекисты пока сюда никого не поселили, а может, будут использовать для каких-то служебных нужд. Николай, по-прежнему медленно и будто прогуливаясь, двинулся к особняку Лизы, нынешнему ВЧК. - Куда идешь? – окликнул его какой-то красноармеец. - Дык к городу, братишка, - отозвался Крушевский, старательно повторяя деревенский говор. – А это что ж тут? Ходить нельзя, что ли? Дорога ж тут вот идет, а я заплутал от той станции… - Тут ВЧК, кому попало шляться нечего! – буркнул тот. - Так как же, все же равны ныне, - совершенно бесхитростно отозвался Николай, в душе потешаясь над тем, какую задачу теперь даст мозгу этого солдата. – Разве ж не так? И что ж это я опять – кто попало? Опять выходит, что кто-то барин, а кто-то быдло? Я ж тоже человек, права имею! - Иди давай… философ! – прикрикнул на него красноармеец, видимо, уверенный, что это какое-то особо тяжкое ругательство. Ну хоть уместно употребил услышанное от кого-то из начальников слово. Спорить капитан не стал. Он и вовсе не стремился к разговорам, но за последние годы отметил одну особенность поведения пролетариев: они непременно стремились огрызнуться в ответ на то, что им говорили. Причем чем беднее и незначительнее был такой человечишка, тем он чаще и больше пререкался. И с приходом власти советов это расцвело всюду, каждый и вправду мнил, что отныне он – центр земли, а потому, если ему указывали его место, начинал все больше возмущаться и рассказывать, как он важен. Именно поэтому Крушевский и вступил в этот пустой диалог, прекрасно зная, что в глазах красноармейца тот, кто промолчит и уйдет, станет подозрительной личностью, а тот, кто какое-то время будет пререкаться и говорить о том, что он отныне свободный человек и равен всем, включая шишек из ВЧК, и не запомнится даже. То, что было интересно, капитан уже и так приметил: со стороны дворницкой и вправду сюда подойти было гораздо проще, никаких патрулей, кроме одного этого охранника. Возможно, ночью их будет двое, но тоже не проблема. Все это было легко объяснимо тем, что город лежал с другой стороны, с этой же могли подойти только от дворницкой (а она ныне пустовала) или от реки, которую и выше, и ниже по течению контролировали посты. То есть здесь просто не видели необходимости в том, чтобы ставить серьезный караул. Крушевский прошел дальше, лениво постоял на слабом зимнем солнышке, будто бы греясь, на деле же поглядывая, не появится ли еще какой-то патруль. Затем двинулся дальше, уже в город. Обычный караул тут проходил раз в час – это он отметил еще когда приезжал в город с деревенскими. Допустим, ночью могут усиливать и заставлять ходить каждые полчаса, вряд ли чаще, они и это могут лениться делать, уверенные, что мятеж подавлен, так чего им зря по морозу топтаться. Времени вполне достаточно, пожалуй, на все, что он задумал, хотя все равно ночью придется поторопиться, ему еще убираться отсюда надо. Если, конечно, вообще удастся что-то разузнать… Но сейчас его интересовало другое – именно будущие пути отхода, причем в самые разные стороны из Ярославля, поэтому, чуть потолкавшись на рынке, Крушевский отправился к вокзалу. Здесь, присев неподалеку от извозчиков, Николай просто внимательно слушал их разговоры. Забавно, думал капитан, он никогда не собирался подаваться в разведку, а вот сейчас ведет себя как разведчик с огромным опытом, знает, где присесть, кого послушать, даже вступать в разговоры не нужно… Так, уже через час Николай знал, что пассажирский поезд на Москву должен сегодня пойти к вечеру (надо бы к тому времени покрутиться в городе, наверняка кто-то свой скарб да погрузит на телегу, чтобы до вокзала добраться), а вот проходящий до Петрограда будет только завтра утром. Ночных вот поездов нет – и жаль, потому что в ночи-то никто ходить сам не хочет, точно потратится на извозчика. Товарных-то во все стороны ночью хватает, а что с них толку, на них разве что какой бродяга доедет, он и за телегу ни копейки не даст, потащит свое барахло на себе… Все складывалось вполне удачно, думал Крушевский. Правда, ему следует оказаться уже с другой стороны от вокзала и притом до рассвета, так что времени будет не так и много, но у него и не столь огромные планы на эту ночь. Да и благодарение Богу, сейчас еще зима, светает поздно, а темнеет рано. Ну и люди в это время более ленивы, кому хочется спешить на службу, когда еще ничего не видно? Поэтому в сумерках Николай медленно двинулся к реке. И уже когда стемнело, подходил к дворницкой, вновь присматриваясь, нет ли там света – вдруг все же поселили кого-то и он к вечеру сюда пришел. Но нет, ни движения. Если кто-то и был, то уже лег спать. Ну и пусть себе, Крушевский никого тревожить не собирался, ему сам домик был и не нужен, а рассматривался только как здание на пути, где можно будет временно укрыться и, может быть, отстреливаться, если до того дойдет. Но пока все это было лишним, пока нужно было пробраться туда, где можно разузнать хоть что-то для поисков Лизы. Пора было отправляться в ВЧК. *** Пробраться к нужному месту было несложно, хотя и требовалась осторожность и внимательность. Сначала Крушевский прокрался ближе к решетке, дождался, когда пройдет патруль, чтобы его не заметили после, когда он окажется за забором. После, двигаясь короткими перебежками, добрался до того пресловутого сарая, который содержал в себе потайной ход. Шмыгнул он туда за несколько секунд, как пошел очередной патруль – значит, отметил капитан, верно рассчитал, они ходят каждые полчаса. Дальше уже Николай не таился, прошел по знакомому ходу вплоть до коридора, первым укрывшим его от большевиков. Осторожно приоткрыл потайную дверь – в здании особняка никого не было. Крушевский примерно помнил, где тут прошлый раз было огромное помещение, оформленное под главный кабинет. Позади, наверное, какой-то архив, и он будет закрыт, однако капитан и не собирался прорываться туда, возможно, ему повезет раньше – все же новая власть была склонна к бюрократии, как и старая. В первую очередь отыскав керосиновую лампу и укрыв ее полой своего тулупа, чтобы свет не заметили с улицы, Николай взялся просматривать столы. Есть! Некий журнал посетителей – регистрация членов ВЧК – отыскался довольно быстро. Кто бы его ни вел, человек он был скрупулезный: все записи велись в строго хронологическом порядке, а переписывались о сотруднике все данные, какие только можно было у него разузнать. За июль почти не было записей – неудивительно, их было тут некому вести. Но одной из первых была строка именно о Доброхотовой. Крушевский переписал всю информацию на первый попавшийся листок бумаги: проживает в Петрограде, улица и дом тоже значились. Далее были отметки, что направлялась за мужем в Ярославль, но это капитан счел лишним. Лист с адресом был припрятан понадежнее во внутренний карман, хотя для верности Николай его про себя повторил несколько раз, запоминая – вдруг потеряет бумагу. После этого Крушевский собирался погасить лампу и идти к вокзалу… но тут же передумал. Он управился так быстро, что спешить ему сейчас точно не имело смысла. Коротко обдумав все, капитан тихо двинулся вновь к потайному ходу, но не чтобы уйти, а чтобы для начала пробраться на склад, который когда-то так его спасал от тяжелой раны (ныне над ней уже поколдовала Анна Васильевна, так что всех воспоминаний было – тонкий шрам, на его теле подобных хватало). Сложнее всего было подавить в себе отвращение к действию, которое он воспринимал как воровство. Советская власть тоже не с неба это все взяла, а отняла у людей (притом, вопреки ее заявлениям, не только у наиболее зажиточных), однако Крушевский не мнил себя эдаким робином гудом, отбирающим у одних то, что те отобрали у других. Уносить в ночи из дома что-то он не привык… Но одно оправдание у него было: этот особняк и все вокруг принадлежало его семье, у Лизы это все забрали, так что он вправе взять хотя бы малую часть ее имущества. Много ему и не надо. Если первый раз уходя отсюда капитан не был уверен в том, что в первую же ночь сможет покинуть город, а потому опасался, что большие пропажи приведут к тревоге в городе, то теперь у него таких опасений не было: он уедет сегодня же, поездом, идущим в любом направлении. Если завтра тут будут подняты по тревоге все красноармейцы, то его это никак не затронет. Потому сейчас Николай с почти спокойной совестью набрал побольше патронов, кое-что из продовольствия и бытовых мелочей. Только после этого он вернул лампу на место, затушив огонь. И вновь нырнул в свой спасительный ход. На этот раз действовать следовало еще осторожнее, потому что Крушевский не знал, сколько точно прошло времени, патруль мог пойти в любую минуту. Пришлось сначала затаиться за все тем же «сараем» в ожидании армейцев, пропустить их, а уже потом выбираться наружу - иначе на открытом пространстве за решеткой его будет отлично видно, не промахнутся. Ночью на улицах охраны тоже хватало, как заметил Николай еще с прошлого приезда, поэтому к железной дороге он направлялся окольными улочками, не появляясь на центральных, а местами и вовсе шел за окраиной города. Здесь и в белый день ходили мало, поэтому часто приходилось пробираться через сугробы, рискуя порой поскользнуться и полететь в реку. Впрочем, привычка военного выручала – капитан ни разу не потерял равновесия. То, что он оставит заметный след, Крушевского тоже не волновало: в ночи патруль ничего и не замечает, тем более, что там почти вся территория выметена. К утру же наверняка наметет еще – тучи уже собирались над головой. А вот на насыпь взбираться будет тяжеловато, думал Николай. Ну да справится, устроится вновь на какой-нибудь платформе, к счастью, их хватало сейчас в составах, мало кто переживал за сохранность бревен или чего-то еще, заметаемого порой снегом в пути. Или, может, это здесь так, ближе к Петрограду могут и следить… Впрочем, до столицы еще далеко, ему бы сейчас просто уехать из Ярославля, можно и в Москву, если поезд будет идти туда, как обещали извозчики.