Сквозь мятеж

Поезд пошел где-то после полуночи. Крушевскому удалось заскочить на вторую платформу – к счастью, шли несколько подряд. Подобрав место поудобнее, Николай устроился на свой поздний ужин (второй перекус за день) и после прилег спать, заставляя себя выбросить из головы абсолютно все мысли. Проснулся он с рассветом – долго спать в неудобной позе он бы все равно не смог, потому и не опасался, что они окажутся где-то на вокзале до того, как он спрыгнет с поезда. Скорее следовало бы опасаться остановки на какой-то промежуточной станции, где могли ходить проверять груз. Однако такое редко случалось в этой части России: поезда тщательно проверяли при въезде с тех территорий, где было серьезное сопротивление действующей власти, дальше уже почти не опасались каких-то проблем. Гонять же безбилетников среди ночи, да еще и зимой было лень. При тусклом свете стало видно, что на соседней платформе расположились двое мальчишек-беспризорников. Они не спали, что-то активно обсуждали, вероятно, свое новое приключение… Крушевский чуть покачал головой: он сейчас был сродни этим беспризорникам. Только он не особенно боится контролеров и работников станций, у него другие, более серьезные страхи. О том, что он жив, никто не знает, но с кем-то из власти лучше не связываться, чтобы нигде не обсуждали описание его внешности. Первый порыв – взять мальчишек под опеку – капитан в себе подавил. Во-первых, они этому не будут рады: сейчас они мнят, что уже взрослые и сами все решают, так что появление реального взрослого, который им будет что-то указывать, им не понравится. А он не сможет не указывать, натура такая. Во-вторых, это невыгодно ему самому. У него свои задачи, возиться с пацанами будет попросту некогда. Ну и в-третьих, ему не нужны свидетели. Даже если предположить, что они подружатся, что он им чем-то поможет, они впоследствии могут кому-то рассказать о том, с кем путешествовали. И тогда его описание точно где-то всплывет. А ведь у чекистов он значится, вероятно, как сбежавший вместе с Перхуровым… Эти мысли потянули за собой иные. Что за чертовщина творится в его стране? Взять Перхурова. Он, конечно, не идеал благородства, но чтобы бросить целый город доверившихся ему людей?! Это влияние революции? Большевики расстреляли царя… На эту новость Николай обратил внимание давно, в одной из первых газет, которые ему попались. Попытка спасти самодержца провалилась, кто бы за ней ни стоял. И вот, император последовал за английским Карлом, французским Луи… Потрясла ли эта новость Крушевского? Пожалуй, что нет. После всего пережитого он даже ожидал чего-то подобного от большевиков. Новая власть пыталась удержаться всеми силами, а живой император – это извечное знамя противостояния. Странно, что оставили в живых юного наследника*, ведь тот тоже может быть таким знаменем. Может быть, полагают, что его слабое здоровье все равно не даст ему много прожить? Так что расстрел, увы, был ожидаем, но поразительно другое: эта новость не потрясла вообще никого. Простые люди остались равнодушны к казни, произошедшей где-то. Значит ли это, что они и вправду верят в то, что им твердят новые руководители? Кто знает, конечно, как на это отреагировали в целом в стране, но даже одна ярославская губерния была тоже показательна. Крушевский не был безумцем, который видит всю свою жизнь в служении царю. Он понимал, что жить может в любой стране, где рядом будет жена и сын. И воевать будет за них, а не за кого-то еще… Но что будет с этой страной теперь? Союзники из Европы, которые тоже обещались поддержать восстание и сопротивление большевизму в целом, не спешили прийти на помощь. Станет ли Германия, их недавний противник, помогать восстановить прошлый порядок? Пойдут ли на это страны Антанты? Капитан понимал, что никто не будет это делать за благодарность на словах. Чего пожелают эти союзники за свое вмешательство? Золото? Часть российских земель? Последнее наиболее вероятно… Затихнет ли гражданская война после казни императора? Вряд ли, на смену старому флагу придет новый, воевать будут за юного Алексея. Тоже не ради него, конечно, а ради своих привилегий, которые каждый хочет вернуть. Крушевский же с досадой понимал, что поздно. Вернуться к старому можно было там, в 1917. Может быть, в начале 1918. Но не сейчас, когда все больше людей поверили в то, что они свободны и нет у них никаких обязанностей, нет никакого хозяина. Взять вот этих беспризорников. Они не понимают, что сбежали не к свободе, а сбежали к проблемам, сбежали от родителей, которые их от этих проблем уберегали. Новая Россия мчится куда-то, как и эти беспризорники. Что ее ждет? Может, разозленные родители приведут сюда иностранцев, которые помогут чадам вернуться домой, правда, ради этого отдадут иностранцам часть этого дома. А может, эта беспризорница прорвется. Она не откажется от хозяев – тот, кто управляет, всегда будет хозяином. И у него всегда будут помощники, которые займут место прежней знати. Правила игры чуть изменятся, но главное останется. Сама беспризорница заметит ли это? Или будет радоваться своей свободе? Кто знает… И все же одно Крушевский знал точно: по-старому уже точно невозможно. А какой будет новая Россия? И есть ли в ней место ему, человеку из старой? Или его тоже к стенке – не потому что плох сам по себе, но, как и император, просто одним своим существованием мешает, может служить каким-то неудобным напоминанием, флагом для кого-то еще или, как было с Сычевым, просто мужем женщины, которую он считал своей? Да и ладно он сам, а есть ли место Лизе и Ване? Может быть, если советская власть не трогает детей и женщин, то ему и не стоит их искать? *** Постепенно становилось совсем светло, поэтому Крушевский всматривался в окрестности, стараясь определить, куда же едет поезд и где бы ему лучше спрыгнуть. До Петрограда еще далеко, а вот Москва может быть уже скоро… Мальчишки с другой платформы порой поглядывали в его сторону, как отметил капитан. Но перебраться сюда тоже не стремились. Интересно, а кто он для них? Тот, кто и есть: монархист в бегах, скрывающийся от власти советов? И неважно, что едет в эту сторону, а не бежит в Сибирь. Или просто рабочий, решивший зимой отправиться в столицу (вторую столицу) на заработки, потому что у самого денег нет даже на билет? Таких ведь тоже хватает, хотя многие предпочитают и ездить пассажирскими, пусть и удирая от контролеров. Держатся они в стороне, потому что боятся врага, или потому что опасаются его опеки и то, что отдаст их кому-то? Крушевский предпочитал сейчас думать об этом, чтобы не мучиться вновь и вновь размышлениями о том, как его может встретить Милева, что он узнает о Лизе, если вообще сможет узнать, а еще о том, что не слишком ли он осторожничает, может быть, надо было как-то попытаться разузнать про Лизу в ВЧК (хотя сам себе говорил, что они, вероятно, ничего и не знают, иначе уже арестовали бы ее). Время от времени эти мысли все равно возвращались. Например, вместе с теми же размышлениями о царской семье – ведь там не тронули детей и женщин. Правда, там и ситуация другая: ни одна из великих княжон не была связным у заговорщиков… Все это против воли лезло в голову, поэтому Николай раз за разом заставлял себя думать о чем угодно другом. Наконец впереди показалось что-то схожее с большим городом. Крушевский вглядывался в пейзажи вокруг него, пытаясь определить, куда же он все-таки прибыл. Припомнилось случайно, по одному покосившемуся зданию. После войны Николай с семьей возвращался домой через Москву, и ехали они, разглядывая с Ванечкой в окошко дома и поля, обсуждая это, пока еще было светло. Что ж, значит, первопрестольная… Может, это и к лучшему: наверняка здесь не так зверствуют большевики, не так внимательны к приезжим. День-другой надо будет покрутиться тут, понять обстановку, чтобы точно знать, что его может ждать в Питере. А поездов туда из Москвы предостаточно, уедет в любой момент, когда это представится возможным. Наконец впереди появился Императорский железнодорожный павильон, поезд, конечно же, замедлил ход. Возможно, тут даже тормознут, подумал Николай – чтобы проверить все же весь груз. Поэтому, быстро подхватив свой нехитрый скарб, капитан легко спрыгнул в ближайший сугроб. Прокатившись по снегу, Крушевский позволил себе после несколько минут просто полежать… с глупой улыбкой на лице. Он ощутил себя лет на десять младше, когда, еще не будучи женат даже первым браком, он с юными кадетами вот также запрыгивал на проходящие поезда, правда, чтобы проехать совсем немного и спрыгнуть. Лучше всего так было развлекаться именно зимой, падая в снег – и мягче, и одежда потом лишь мокрая, но не грязная, никто не отчитает… Как давно все это было! Однако поднялся капитан уже с хорошим настроением, все прошлые тяжелые мысли ушли, пора было просто действовать. Крушевский не очень хорошо знал Москву, но бывал тут пару раз, поэтому ориентироваться мог. Обойдя Каланчевку, он направился по Бульварному кольцу – просто чтобы посмотреть, чем сейчас живет город. Здесь жизнь поменялась мало: кто-то сидел на скамейке, кто-то тоже прогуливался. Разве что стало больше беспризорных детей… Впрочем, он сейчас такой же беспризорник, не знающий, где ему ночевать. И, в отличие от этих мальчишек и девчонок, он рискует гораздо большим, особенно если кто-то заподозрит у него оружие: Николай прятал пистолет под тулупом, не рискуя класть его в заплечный мешок, тем более, что тогда от него будет мало проку, обнаружить-то его могут в любой момент, отстреливаться будет уже невозможно. Купив газету, капитан позволил себе недолго посидеть на лавочке (а мороз и не дал бы долго), почитать. Интересного для себя он почти не нашел. Разве что представлялась любопытной заметка о том, что в Петрограде ведутся поиски «царских приспешников», которые готовили переворот против советов. Сомнительно, конечно, что кто-то всерьез что-то готовил там – для начала надо получить поддержку в стране. Скорее всего, в прессе сильно раздули, возможно, прошел слух о каких-то несогласных – вот и превратили их в целый переворот. Но все же это было интересно – может быть, там он сможет получить какую-то помощь. Добравшись до пристани, Крушевский решил, что это – его решение. Не он один тут прибывший из другого города, заработок всем нужен, как и ночлег. Так что капитан отправился узнавать насчет работы. Повезло ему не сразу, но с третьего раза отыскалось место грузчика. Дел как по заказу было дня на два-три, что особенно устраивало Николая: на это время ему позволят спать в помещении рядом, а после, получив деньги, можно будет отправиться уже в Петроград – на этот раз поездом и с билетом, заодно проверить, не ищут ли его. *** Вновь потекли будни, в которых не было времени ни на что. Зато и думать было особенно некогда – натаскавшись тяжести, Крушевский заваливался спать до самого утра, а потом – вновь работа. Один раз капитан вновь купил газету, но теперь уже без удачи, никаких интересных сообщений он там не нашел. На третий день, получив деньги, Николай отправился на вокзал, брать билет до Петрограда. Поезда ходили не так часто, как в иное время года, однако же билет в общий вагон Крушевский купил. Поезд отправлялся тем же вечером, но поздно, поэтому капитан, в ожидании времени отправления, устроился на вокзале: поближе к другим ожидающим поезд, подальше от углов – компании народа привлекают меньше внимания патрулей, чем всякие одиночки, у которых наверняка спросят документы. Когда же поезд прибыл, Крушевский запрыгнул сразу на третью полку – так наименее вероятно, что ночью украдут мешок или, опять же, заинтересуется проверкой личности патруль – и уже через пару минут спал. Раньше такие вагоны, на его памяти, пускали для перевозки солдат или беженцев, так что порой ему доводилось кататься в подобном поезде. Конечно, сам капитан при этом ехал с большим комфортом, чем сейчас, но все это не имело никакого значения, особенно после тяжелого дня. Люди в вагоне – тоже в основном уставшие – заняли лавки и до утра никто не шумел, разве что порой кто-то сходил или заходил на промежуточных станциях, да и то старались не шуметь. Из соседнего вагона порой доносилось бренчание гитары и чьи-то голоса, возможно, там ехала какая-то компания рабочих, заняв почти все места, они точно никому не мешали и никто не пытался их приструнить. Все это для Крушевского не имело значения. Эту ночь, как и предыдущие, он больше не мучался лишними вопросами, делал то, что мог, днем, а после по-офицерски давал себе приказ спать и по-солдатски четко его исполнял. Проснулся он рано. Некоторое время просто лежал на полке, ни о чем не думая. После выглянул в небольшое оконце. - Что, в Питер, товарищ? – окликнул его какой-то человек. Николай глянул на вопрошавшего – мужчину средних лет на полке напротив. Тот тоже проснулся и, вероятно, от скуки искал, с кем бы поговорить в эту рань, заметив же шевеление попутчика, оживился. - В Питер, - подтвердил Крушевский. Мгновение подумав, он вдруг добавил: - Да я Петроград плохо знаю, я к друзьям, только они на окраине живут. Но поезд до того ведь остановок не делает? - Отчего же, делает, - отозвался незнакомец. - Вот как? И где? - Ну как тебе сказать… товарищ, - отчего-то выделил это слово собеседник, - версты за три до вокзала центрального будет. Николай чуть нахмурился – акцент незнакомца на обращении заставлял думать, что он на что-то намекает. Или иронизирует? Черт сейчас разберет порой, кто и отчего какие-то слова выделяет! - Значит верст пять юж… не доезжая до Петрограда? – медленно проговорил Крушевский наблюдая за собеседником. Тот лишь кивнул. Вот только по этому кивку капитан понял – его узнали. Как и он узнал того, кто ехал напротив него именно по этому жесту: он кивал словно бы чуть вбок, из-за старой травмы, потому и хорошо помнился – когда-то молодой офицер, дослужившийся до штабс-капитана. Его еще до Осовца перевели, после драки Крушевского с Арсеньевым, за то, что поздно вмешался и не предотвратил… Однако на чьей стороне он теперь? Михаил Журавлев вот по доброй воле принял ту сторону… Прозвучавшее выделение слова «товарищ» могло быть проверкой, а могло быть иронией. Чем безопаснее это считать? И как выгоднее? Может быть, это как раз тот самый удачный случай, который выведет его к неким питерским заговорщикам? - Что ж, там я и сойду, - решил Крушевский. И добавил тоже так, что не понять, всерьез или иронично: - Спасибо, товарищ! Он именно так и сделал. Но Родинский сошел вместе с ним. *** - Итак, держите путь в Петроград, капитан? – первым начал спутник. - Семен Владимирович Кузнецов, - представился Крушевский. – Давайте так… штабс-капитан. - Даже имя другое? - Обстоятельства такие. - Что ж, меня пока не трогали, хотя интерес был, - вздохнул тот. – Ну хорошо, Ник… Семен… - Владимирович. - Семен Владимирович, я могу поинтересоваться, с какой целью вы в Петроград? Вы сказали, у вас тут друзья? Капитан помолчал, все еще думая, насколько стоит откровенничать. Владислав Данилович мог ведь и вправду служить советам: вот так встречать старых знакомых, выяснять их настрой. Разумеется, он не специально катается в поездах и разыскивает их по полкам, но, случайно заметив, может это делать – для некоего общего дела. Строительства счастья по Марксу, которого они и не читали. - Нет у меня тут никого, - искренне отозвался Николай. – Но есть один человек, у которого мне необходимо кое-что узнать. - Сколько тайн! – покачал головой Родинский. – Не доверяете? - Не доверяю, - вновь честно ответил капитан. – Так ведь и вы мне не доверяете, Владислав Данилович. И мы оба с вами точно знаем лишь то, на чьей стороне мы, но не представляем ничего о другом. - Все так… Родинский не стал говорить очевидное, мол, если бы он работал на ЧК, мог бы попросту сдать мятежника, а не предлагать ему сойти с поезда заранее. Может, он и не знает, что Крушевского ищут… Впрочем, а почему может? Капитан допускал, что и он, и Лиза могли остаться незамеченными в этом восстании. Конечно, вероятность невелика, но она есть. Основной фигурой был Перхуров, за ним Карпов. Один сбежал, другой казнен. Кто-то погиб (в их числе и Арсеньев – черт, жаль его!). Кто-то тоже был арестован и казнен. В масштабах прочих разыскиваемых офицеров он, Крушевский, как и его жена – почти никто. Разумеется, если бы их поймали там, то торжествовали. Возможно и даже наверняка их ищут тоже, но все же, может быть, ищут их не столь активно, как других. Не исключено, что их описания даже и не рассылались никому, потому что считают их сбежавшими вместе с Перхуровым: где его отыщут, там и их. Иными словами, простые чины на работе ЧК ничего о них и не знают. Даже если Родинский ныне служит другим, он может совершенно ничего не знать об участии Крушевского в восстании в Ярославле. Хотя не исключено, что он все знает и именно потому принял решение не спешить сдавать его конвою, а надеется как раз через него отыскать всех тех, кто что-то затевает против власти. Если вообще есть эти кто-то… - Ладно, капитан, - кивнул Родинский, - обижаться не буду, все вы верно говорите… товарищ вы или господин. Николай молча кивнул – впереди наконец появился Лиговский, видимо, его спутник желает разойтись, но место встречи или какие-то иные сведения о себе оставит. Или спросит его. - Если переночевать будет негде, у меня тут тетка, тоже на Лиговском, вон в том доме, - штабс-капитан указал нужный дом. - Ваш бывший? – почему-то уточнил Крушевский. - Можно и так сказать, от него две комнаты остались на верхнем этаже. Заходите. О политике не говорим, особенно угостить вас тоже нечем, но чаем напоить сможем и место для ночлега найдем. - Благодарю, - от души отозвался Николай. Владислав Данилович поспешил к себе, а капитан двинулся дальше, правда, уже уходя в сторону, чтобы не прийти к вокзалу. Что за чертовщина с ними со всеми творится? А ведь когда он встретил Арсеньева, то не сомневался… хотя тогда и сомневаться не было оснований – тот немедленно влез в драку, затеянную из-за Крушевского. Бывший офицер царской армии, которого не трогает новая власть. Это возможно? Или он все же на другой стороне? Его самого тоже не трогали особенно, это Сычеву он был как кость в горле. Не будь той истории и желаний Владимира, может, и восстания не было бы… Впрочем, нет, Перхуров бы все равно устроил, но кто знает, чем бы оно закончилось для них, Николая и его семьи, потому что Крушевский стремился просто покинуть город. Проклятая гражданская война! Время, когда он вынужден переступать через себя и идти против своих же. И совершенно не представляет, кто на его стороне, а кто нет. Бывшие офицеры служат советам, бывшие слуги помогают хозяевам. Николай подавил в себе очередное самобичевание. Да, он во многом оскорбительно повел себя по отношению к бывшему товарищу… Черт, да как же испоганили это слово! Он поступил даже подло, заподозрив в предательстве. Беда только в том, что сейчас нельзя и сказать, кто предатель больше: Родинский, если он служит советам – пусть и незаконно, но провозглашенной власти, или он, Крушевский, который вынужден был стать против этой власти. Противно все это звучит. И в прежнее время их ждала дуэль… Сейчас капитан только мысленно пожимал плечами. Обидел. А может и нет, если подозрения верны. Возможно, этим вечером удастся встретиться с Милевой-Доброхотовой, и узнать, куда та отправила Лизу. И тогда сразу же отправиться туда, например, оставив встречу с Родинским просто случайным воспоминанием дороги. Нужный дом Николай отыскал около полудня – к тому времени успев перекусить и почитать очередную газету. Но теперь перед ним встала иная проблема: а как появиться там? Что если у Екатерины муж дома? Кем она представит явившегося Крушевского? Только не хватает семейных скандалов… Но ждать до ночи точно нельзя – к вечеру-то муж точно будет дома. Или любовник, если муж мертв. Как ни крути, идти надо сейчас и спрашивать хозяйку.