Сквозь мятеж

Николай не привык отступать. А понимая, что затягивать нельзя, он предпочитал сразу выяснить все, что только мог. Ныне он почти ничем не рисковал: Мария Мирославовна была под опекой няни, вместе они могут жить сколько угодно лет, даже если он пропадет навсегда. Так что единственное, чем он рискует – это собственной жизнью. Ну и возможным будущим Лизы и Ванечки, хотя, может, они уже неплохо устроились и без него. Своей жизнью Крушевский не дорожил, потому необходимости оттягивать опасность он не собирался, разве что не собирался рисковать без нужды, помня о своих надеждах однажды быть с семьей. Так что вскоре Николай уже стоял в дверях нужной квартиры. - Нету их, - ворчливо отозвалась грузная женщина, судя по всему, домработница. – Почитай, вечно в разъездах! И чего не сидится? Эти современные революционерки черте-что навыдумывают! Будто равные они мужчинам… - Революция сделала равными всех, - Крушевский произнес это так, словно бы сам верил в свои слова. - А! Равные все! Господ нет! – махнула рукой домработница, то ли приглашая в дом, то ли просто досадуя. – Только ныне-то все, каждый просто горазд приказы отдавать, будто не господ погнали, а слуг! Капитан предпочел сделать вид, что его все же пригласили в дом, и проскользнул в коридор. Рассерженная дамочка не выгнала – наверное, хотела и вправду поделиться своей досадой на «хозяйку», чему нежданный гость очень льстил. Более того, его пригласили на кухню, выпить чаю, и Николай тоже отказываться не стал: болтливая «служанка» всегда могла многое рассказать сама, не исключено, получится выяснить, когда можно ожидать Катерину – не караулить же ее у дверей! Так и вышло, что его нынешняя собеседница (имя узнать не получалось, потому что женщина продолжала говорить и говорить, не давая Николаю и слова вставить) разливала чай и жаловалась на новые порядки, а Крушевский осторожно оглядывал обстановку, пытаясь разгадать, как часто тут бывает Милева-Доброхотова. - И что же, вся квартира на вас? – улучив краткую паузу в бесконечном потоке слов, спросил капитан. - Ну а на ком же! Господа же, будь они хоть господа, хоть товарищи, убираться не желают, есть же дела поважнее! Приедут на пару дней, хорошо, если на неделю, и исчезают опять бесследно! Кажется, его собеседница перешла на нужную тему, так что Николай даже не пытался перебить ее, слушая новый поток. Доброхотова с мужем бывала на квартире не очень часто, видимо, супруг был «не очень» военным, его обязанности были скорее административными, что позволяло ему не быть постоянно на фронте, противостоя царским офицерам, а то ездить туда, то возвращаться в Петроград. Надо признать, Милева умела искать себе пару, пусть ей долго и не удавался ее план. - Что сказать, месяцами же дома не бывают, - продолжала причитать женщина, пока Крушевский медленно потягивал кипяток – заварки в этом чае было слишком мало для звания чая. – А я-то вот стараюсь, убираю… - Так может быть, не убирать тут, пока их нет, - вновь улучил мгновение капитан. – То есть лишь порой приходить сюда… - Я не такая! – гордо заявила домработница. – Я свои обязанности привыкла исполнять в лучшем виде! Свой хлеб я ем не просто так, господин-товарищ-барин! Никто не сможет меня упрекнуть в лености! Да, я прикладываю больше сил, чем любая из таких вот новых барышень-товарищей… И она принялась дальше рассказывать о тех делах, что переделывала каждый день. Николай только кивал в ответ. Очевидно, эта дамочка уже замучила своими разговорами всех в округе, так что ее избегали, как могли, потому ей было некому высказать все то, что у нее накапливалось. А тут попался он – и домработница обрушила на неизвестного гостя весь поток, накопившийся за много дней. Крушевский не слышал ничего интересного для себя, но продолжал внимательно прислушиваться. Рано или поздно она выдохнется и можно будет попытаться разузнать то, что возможно. Так и вышло, постепенно безумные речи все больше повторялись, у женщины заканчивалась тема для разговора. - И что же, товарищ Доброхотов и его жена никогда не сообщают о своем приезде заранее? – спросил капитан до того, как его собеседница перешла на сплетни и рассказы о ком-то из соседей. – Это ведь очень неудобно! - Ох, не говорите! Но вообще Екатерина Михайловна старается телеграфировать о приезде. - Очень любезно с ее стороны… - А, это не любезность, лишь ее собственное удобство, - с удовольствием принялась объяснять женщина. – В квартире-то я часто убираю, но ни обед, ни ужин не готовлю. Если они без предупреждения приедут, им и поесть-то будет нечего. - Да и продукты надо заранее купить, - осторожно поддержал ее Николай. – Так что хотя бы за день вам напишут? - Порой и раньше, если сами о том знают, - вновь с удовольствием принялась объяснять собеседница. – А я уж к тому времени и куплю все, и вновь уберусь дома, и приготовлю обед или ужин… Крушевский вновь терпеливо слушал ее похвалы себе, как домработнице. Одно дело было сделано: он разузнал, что Катерина все же предупреждает о своем возвращении. Теперь нужно было придумать, под каким предлогом попросить эту женщину сообщить ему о том, что ее хозяева приезжают. А еще – куда об этом сообщать, ведь он не отыскал себе никакого жилья в Петрограде. - Мне, пожалуй, пора, - решился Николай. Коротко обдумав, он решил, что сейчас о чем-то просить будет слишком навязчиво. Ему нужно будет подыскать жилье, работу, а после вновь навестить эту квартиру. - Погодите, как же? – растерялась домработница. - Простите… - Дарья Семеновна, - представилась наконец она. - Очень приятно, - улыбнулся ей Крушевский и глупо пошутил: - А я вот Семен Владимирович, мы почти родственники. - Ох, а мне-то как приятно, - разулыбалась она в ответ. Наверное, решила, что он за ней ухаживает… Даром, что она ему в матери годится, а может решить позаигрывать. Это был бы неплохой способ и вправду постоянно крутиться тут рядом, вот только Николаю это было противно. Так что он посчитал за лучшее сейчас все же поскорее уйти, не оставляя никаких надежд. - Простите, Дарья Семеновна, - уверенно повторил он, - но я и вправду засиделся, неудобно даже. - Ну ежели дела у вас… - Дела, - подтвердил Крушевский. – Однако, если позволите, я, как-нибудь позже заглянул бы еще. - Приходите, конечно! – радостно поддержала та. – Если тут меня не будет, так у меня отыщите, я этажом выше живу, комнату там мне выделили. Чаем вас напою, расскажу о новостях… Нет, мысленно выдохнул Николай, она не того внимания искала, только хваталась за внимательного слушателя. - С удовольствием загляну, - искренне пообещал Крушевский. И после наконец покинул дом. *** Час был уже довольно поздний, а потому Николай посчитал возможным воспользоваться приглашением, полученным от соратника. Родинский обещал, что приглашение его ни к чему не обязывает и ни во что не втягивает, потому грех было не использовать этот шанс, пусть Крушевский и не собирался там селиться надолго. Завтра он возьмется искать жилье и работу. А сегодня он встретился с Владиславом Даниловичем прямо у двери его дома – что невольно расценил как добрый знак. - Здравствуйте, здравствуйте, Семен… - Владимирович, - вновь напомнил капитан. - Простите, никак не запомню, - вздохнул бывший сослуживец. - Называйте просто Семеном, я не против, - предложил Крушевский. – Тем более, что это ненадолго. - Тогда – просто Владислав, - принял тот. И ухватился за последние слова: - А я-то полагал, что вы задержитесь у меня… Ведь вы все же решили воспользоваться моим приглашением переночевать, не так ли? Тетушка любит гостей, и к этому часу наверняка уже готов ужин. Идем? - Я и вправду решил воспользоваться вашим предложением гостеприимства, но надеюсь быть необременительным и не долго изводить вас своим присутствием. Полагаю, что найти в Петрограде жилье не так сложно, просто дела сегодня слишком заняли меня. - Как пожелаете, но я готов заранее уверить вас, что вы ничуть нас не обремените и пригласить вас на столько, сколько понадобится, - Владислав Данилович говорил искренне, во всяком случае в голосе его не слышалось натянутости. – За гостеприимство тетушки я готов вам поручиться. И Родинский приглашающим жестом пропустил гостя впереди себя в те комнаты, которые теперь остались за ним. - Весьма уютно, - отметил Николай, стряхивая грязь на пороге. Сослуживец только хмыкнул в ответ. Оно и понятно: убранство комнат гость видел лишь примерно и в темноте, зато довольно неплохо должен был видеть коридор перед собой, захламленный и грязный. Крушевский, разумеется, не мог не любезно похвалить дом, куда его приглашали, но бывший хозяин всех этих помещений поддерживать этот пустой разговор не собирался, как и верить этим любезностям. - Тетушка! – позвал он. – Добрый вечер! А вы опять бережете свет? Я же говорил вам, что все оплачу, не беспокойтесь так о керосине. Зажигайте же, что есть! У нас гости, не сидеть же нам в темноте. Николай последовал за Родинским в те комнаты, которые ныне тот занимал: две комнаты с проходом из одной в другую. Вторая, кажется, была полностью отдана женщине, первая служила гостиной и спальней бывшему штабс-капитану, а этой ночью, видимо, и Крушевскому тоже. Что ж, подумалось Николаю, это тем более вынуждает его не стеснять хозяев надолго. Одна ночь – и он перебирается в другое место. - Позвольте мне представить мою тетушку, Евгению Игоревну, - тем временем говорил Родинский, пренебрегая этикетом и знакомя с седоволосой женщиной, которая возилась с керосиновой лампой. - Рад познакомиться, Семен Владимирович, - поспешно представился Крушевский, чтобы избежать вновь запинок в «своем» имени. - Добро пожаловать, добро пожаловать, Семен Владимирович, - тетушка и вправду казалась женщиной отзывчивой и гостеприимной, она, едва завершив с лампой, уже и вправду что-то ставила на стол поужинать. – Вы с Владиком работаете вместе? - Нет… служили, - честно признался Николай. Евгения Игоревна как-то стушевалась, пожала губы, и Крушевский лишь тогда сообразил, что его честный ответ может порождать разные догадки. Например, если Родинский остался верен той Родине, которой присягал, то в появившемся человеке из прошлого могут видеть того, кто перешел на сторону новой власти и теперь шантажирует бывших сослуживцев угрозами рассказать о них лишнее. Или, наоборот, Владислав Данилович вроде бы только-только подтвердил свою лояльность к новой власти, а тут старые знакомые-офицеры являются: и честь их выгнать не позволяет, и репутации мешают… - Я ненадолго, Евгения Игоревна, - решил сразу обозначить капитан. – Видите ли, в Петроград лишь сегодня прибыл, днем не озаботился ни жильем, ни работой, хотел одного человека разыскать. - Да что вы, конечно, ночуйте, - отозвалась женщина, но все-таки в голосе звенело напряжение. - И кого же ищите, Семен? – спросил Родинский, пока тетушка занялась самоваром. – Кого-то из родственников супруги? Кстати, забыл спросить, уж простите, как она? Оставили у родителей? - Это было бы… невозможно, - глухо отозвался Крушевский. – Она, как и я, родом из Ярославской губернии… - Ах, да, я слышал, - кивнул сослуживец. – Повезло вам, что не были там. Возможно, эти слова были брошены просто так, а может быть, это была проверка: подтвердит ли он, что был среди восставших, или опровергнет. Но Николай отвечать на это не стал, ведь вроде бы Родинский говорил утвердительно. - Так я могу чем-то помочь? – продолжил Владислав Данилович. - Я справлюсь, - коротко отозвался капитан, не зная, что ответить. Кто знает, что и кому уже успел рассказать Родинский в Петрограде. Не исключено, что ВЧК знают о приезде в город Крушевского. Не исключено, что о нем никто не знает. Но пока его арестовать не спешили – по незнанию или ради какой-то своей выгоды, непонятно. Возможно, в Питере есть какое-то свое подполье, готовящее восстание, и чекисты могут полагать, что он с ними связан. Конечно, Родинский помнит и его жену, как знает его настоящую фамилию, так что глупо от него скрывать, кого он ищет. Может быть, стоит открыться, тогда все подозрения и ожидания отпадут сами собой… А может, и нет. Большевики решат, что это просто прикрытие, на деле же у него иные цели. Участники восстания, если таковое готовится, будут полагать, что Крушевский именно ради жены и присоединится к ним, будут убеждать, что так они приближают их общую победу и воссоединение семьи. Николаю не было дела ни до тех, ни до других, но понимал он и то, что его ныне слушать не станут. А он уже довольно был в подобной ситуации, действуя так, как приходилось, а не как хотелось. Впрочем, если Родинский сотрудничает с ВЧК и там поверят в то, что единственная цель Крушевского тут – его жена, то могут и поверить. А тогда попросту арестуют его и отправят под расстрел за мятеж. Так и получается, что открыться он может только если Родинский, как он сам, ни за кого, хочет лишь спокойной жизни. Но может ли так быть? Конечно, Владислав Данилович желать может чего угодно, но вот только позволят ли ему такого желать? Семью Крушевского преследовал исключительно Сычев, большевики не стремились избавляться от всех офицеров старой армии. Поначалу было именно так. Вот только недовольства новой властью хватало, и не в одном Ярославле, но и по всей бывшей Империи вспыхивали мятежи. И чекисты не без оснований видели в этом вину царских офицеров – кто лучше мог организовать сопротивление? Потому те из них, кто жил в Петрограде, мог быть под особым вниманием… А если на Лизу есть приказы о поиске, если о ее роли связной известно даже после смерти Сычева, то лучше не говорить вовсе о цели в столице. Владислав Данилович уже сменил тему, заговорил о погоде, которая еще совсем по-зимнему холодная, несмотря на середину апреля, так и солнышка не дождаться ни за что им, а в Петрограде с ним и так беда… Николай слушал, кивал, даже отвечал что-то вежливое, что погода переменчива, что тепло скоро придет. Наверное, собеседник и слушатель из него были не очень, поскольку ужин не затянулся, а после Евгения Игоревна постелила гостю на диване и пригласила устраиваться, когда он пожелает. Крушевский решил не затягивать, быстро умылся и лег, отвернувшись к спинке, вновь отдав себе приказ спать, чем будет заниматься бывший сослуживец и как скоро ляжет отдыхать, его не интересовало. *** Поднялся капитан с рассветом, быстро оделся, от завтрака отказался, чтобы не увеличивать траты Родинского, и, коротко попрощавшись и пообещав порой заглядывать, покинул бывшего соратника. Проще всего отыскать работу близ вокзала, но, как и в Москве, Крушевский старался держаться подальше от этого места, необходимости в этом нет. Будет ли выгоднее тут, как и в старой столице, поискать у реки? Сейчас еще не сезон, но и в Москве там находилась работа, а уж тут наверняка что-то будет. Больших денег ему не заработать, разумеется, но ему сейчас и не на кого их тратить, кроме себя и на жилье. Так что Николай вновь воспользовался старым «планом», который действительно его не подвел: он опять отыскал небольшую работенку с возможностью спать там же, вместе с другими грузчиками и разнорабочими. От такой жизни, пожалуй, скоро он весь пропитается грязью и копотью… Ну оно и к лучшему, может быть, за всеми этими запахами будет более не чувствоваться запах пороха, табака и одеколона, которые сопровождали его ранее, как обычно со смехом говорили о нем и других офицерах. Крушевский не хотел оборачиваться назад и вспоминать прошлое. В нем было много прекрасного – а с течением временем вообще в прошлом не остается ни ссор, ни прошлых страхов, даже об Осовце он скоро будет вспоминать с ностальгией… Но Николай понимал, что если увлечься прошлым, то будущего просто не будет, если сокрушаться о том, что он потерял, то не найдется сил на то, чтобы делать самое необходимое для поисков жены и сына. Военная привычка обходиться лишь самым нужным спасала, не позволяя ныне думать о том, чего он лишился после революции. Единственное, чего он и вправду лишен, это семьи. И их он вернет! Так для него начались новые дни, мало отличимые от старых: работа, скудная еда, глубокий, но краткий сон и чтение газет. В последних он уже не то чтобы что-то искал, скорее это была привычка проверять, нет ли дурных вестей. Пару раз он появлялся на квартире Доброхотовой, но неизменно узнавал, что ни от нее, ни от ее мужа нет никаких известий. Наверное, только так он и отсчитывал время – между своими посещениями, потому что даже не замечал, что погода вокруг и вправду сменилась, тепло действительно пришло в Петроград. Вот только об этом разговоре он вспомнил, когда однажды обратил внимание на новость в газете о наступлении «недобитых царских прихвостней». Скорее всего, новости о передвижениях разных армий были и раньше, однако Николаю они были безынтересны, он отслеживал лишь то, где какие силы разбиты и кто при этом арестован и расстрелян. Но вот теперь, уцепившись глазами за эти строки, Крушевский пытался сообразить, может ли это как-то быть связано с Родинским. Грозит ли ему что-то сейчас или, напротив, он как раз и выясняет, нет ли противостояния в Петрограде. Следует ли как-то помочь ему или, напротив, держаться от него подальше? Если Владислава Даниловича возьмет ВЧК, то Евгения Игоревна останется одна. Николай, разумеется, не собирался брать на себя ответственность за еще одну пожилую женщину, но не мог быть неблагодарным за ту помощь, которую оказал ему бывший соратник и его тетушка. Потому еще одним вечером Крушевский направился вновь в гости, решив, что может воспользоваться приглашением порой навещать. На этот раз никаких ужинов и ночевок, но перемолвиться несколькими фразами и понять положение бывшего сослуживца нужно. Только как бы это сделать при его тете? - А, Семен… какой чудесный вечер, - встретил его Владислав Данилович. – Вы были правы, не находите? Потеплело. - Вы правы, - несколько растерянно отозвался Николай. И лишь уже пройдя в квартиру, сообразил, что ныне их пустой разговор о погоде получал второй смысл: по-прежнему холодные дни превращались в затянувшуюся власть Советов, а потепление будто подразумевало изменение этого… - Ах, Семен Владимирович, - пробормотала тем временем хозяйка комнат, увидав гостя в них. – Вы к нам… на чай, наверное? - Владислав Данилович, - не отвечая ей, решил сразу перейти к делу Крушевский, - а что у вас дома в связи с наступающей весной? Тоже потеплело? Или на вас отопления никак не хватает, одной «буржуйкой» ведь не спастись? Родинский внимательно глянул на него. - Я полагаю, - медленно начал он, - в этом доме останется холодно, но это не страшно, мы люди закаленные. Николай слабо, но грустно улыбнулся – что ж, теперь все прозвучало однозначно: Владислав Данилович полностью поддерживал советскую власть. Значит, подозрения были справедливыми. - Рад, что мне не придется… помогать вам дровами, - постарался обозначить Крушевский. – Тем более, что у меня их нет, хоть я не терплю холод. Бывший сослуживец кивнул, показывая, что понял его намерения. - Вы отыскали своего знакомого? – спросил он. И немедленно же «пояснил», отчего интересуется: - Лучше бы вам тогда покинуть Петроград, даже если сюда и придет тепло, то ненадолго, это очень холодный город, знаете ли. - Я не могу, - нахмурился Николай. По недовольному лицу Родинского он понял, что тому это никак не нравится и заставляет думать, что капитан поддерживает восставших. - Я не могу уехать, пока не повидаюсь с этим человеком, - решил признаться Крушевский. – Это долгая история, но мы вынуждены были расстаться с Лизой, и сейчас мне надо встретиться с тем, кто знает о моей жене. Но этого человека нет в Петрограде, я вынужден ждать. - И кто это? Я готов все разузнать для вас. Капитан промолчал: не может же он назвать бывшую Милеву, ей тогда могут грозить большие неприятности. - Николай Федорович, - тихо, но четко произнес Родинский, - мы с вами говорим, лишь потому что я хорошо вас знаю и знаю, что политика вам неинтересна. Ваши слова о жене это подтверждают… - И все же я не могу, - с сожалением отозвался Крушевский. – Если бы все это касалось лишь меня, я полностью вам доверился бы. Бывший соратник вновь кивнул, показывая, что понимает его. - Однако я честно признаюсь вам, - закончил Владислав Данилович, - что если вы вскоре не покинете Петроград, то после может быть уже некому разыскивать Елизавету… простите, забыл, как ее по батюшке. - Благодарю вас, но у меня иные планы. Крушевский откланялся, не зная еще, что его планы вскоре придется изменить.