Сквозь мятеж

Николай не мог бы сказать, что его заставило отправиться на квартиру Доброхотовой раньше, чем обычно, может быть, торопился из-за разговора с Родинским, хотя сбегать из Петрограда он, как и сказал, не собирался. Или это было чутье – однако же тогда оно, увы, несколько опоздало: как выяснилось, хозяева приезжали ночью, забрали все ценное и столь же спешно уехали. - Да как же это? – сокрушалась домработница. – Совсем же не по-людски то! К себе прибыли, а в ночи, словно люд лихой! Мне-то записку оставили да семь рублев как оплату вперед за квартирой присматривать. - Значит, больше не приедут? – сообразил Крушевский. – А в записке что написали? Далеко уезжают? Поскольку вопрос мог прозвучать подозрительно и наконец заставить женщину задуматься, отчего его так интересуют эти люди и кто он вообще такой, капитан добавил, будто бы волновался лишь за нее саму: - Может быть, им и там понадобятся ваши услуги. - Да кто же знает! – досадливо отозвалась домработница. – Ничего не написали, кроме как что уезжают они и плату оставляют. Может, по приказу куда, может, в Москву, там у них родня какая-то, а может еще где есть да не сказывали. Крушевский мысленно выругался. - Все ценное забрали? – прервал он новые причитания женщины о том, что вот так не по-человечески все делается. - Все, что так можно увезти с собой, - отозвалась та, поджимая губы, недовольная тем, что такой внимательный слушатель на этот раз вел себя столь грубо. – Не стулья же им со столами увозить. Да, не стулья… Капитан это понимал гораздо лучше собеседницы, как понимал и то, что раз супруги уехали так скоро и прихватив только ценности, они определенно очень спешили. Сбегали? Чего-то боялись? Если бы они хотели просто поменять место жительства, то так не торопились бы. Но квартиру они за собой оставляли, даже предпочли оплатить домработнице, чтобы продолжала наводить порядок… Крушевский уже покинул дом и медленно прогуливался по улице, пытаясь решить, как ему поступить дальше. Теперь выходило, что в Петрограде ему делать нечего… Если вдуматься, несложно догадаться, с чем связан поспешный отъезд Доброхотовых. Они оставляли квартиру за собой, а значит, предполагали впоследствии вернуться. Чего же им опасаться? Наверняка это было связано с последними успехами царских армий. Вряд ли Доброхотов боялся того, что большевики сдадут Петроград, хотя и это было не исключено полностью. Но зато в самое ближайшее время тут будет то, о чем предупреждал Родинский, пусть и не прямо: аресты тех, кого подозревают в соучастии или просто несогласии с советской властью. Милева была не дворянского, но буржуазно-интеллигентного происхождения, что тоже не нравилось новой власти. Скорее всего, Доброхотов может защитить супругу от беспочвенных обвинений, но не в тех обстоятельствах, когда ищут кого-то виноватого. А если что-то из информации когда-то кому-то стало известно, то искать будут любого, кого можно будет в этом обвинить. Все это было так, Крушевский был уверен, что причина в этом. И потому был уверен в том, что Доброхотовы не прячутся, но предпочли убраться подальше от места, где можно пострадать ни за что. Однако же это его ничуть не приближало к ответу на вопрос о том, куда же они перебрались. Николай остановился шагах в пятистах от вокзала. Как-то ноги сюда пришли сами собой, капитан не следил, куда идет. Может быть, Родинский прав, ему пора уезжать, здесь ему делать нечего. Но знать бы, в какую сторону уезжать… Возвращаться в Ярославль ни с чем? Или пытаться как-то разыскивать неких родственников Доброхотовых в Москве? Соблазн все же попросить Родинского разузнать о квартирах или домах, которые принадлежат Доброхотову или его жене, был очень велик. Однако Николай понимал, что так лишь еще больше навредит Екатерине – а нет сомнений, что этот спешный отъезд вызван ее желаниями и ее опасениями, вряд ли ее муж так труслив, скорее он осторожен, а ее страхи только подогрели эту осторожность. Но и больше никакого способа что-то разузнать не видел. Петроградский ВЧК не ярославский после восстания, в него так просто не проберешься, это не дом Лизы, здесь если потайной ход и существует, то Николаю об этом ничего не известно. Крушевский потер виски. Только сейчас он вдруг ощутил, как болят ноги и спина, как он устал и голоден, как измучен тем, что постоянно куда-то движется, но ничего не достигает. Словно бы он попал в какой-то проклятый лабиринт, по которому бродит и бродит в поисках выхода, но число коридоров только множится. Эта слабость была короткой, но она успела подкинуть капитану довод для возвращения: а если Лиза все-таки решила вернуться в Ярославль? Она ничего не знала о судьбе родителей и наверняка беспокоилась о них. Поначалу уехав, куда ей помогла убраться Милева, Лиза вынуждена была затаиться, может быть, устроиться на какую-то работу, чтобы им с Ванечкой прожить… Крушевский от досады сжал кулаки: где сейчас жена и на что они живут с сыном? А он, Николай, не может им даже чем-то помочь! Но все же если поначалу он думал, что у Лизы не было причин возвращаться, то сейчас уже полагал иначе: возможно, она все-таки волнуется за судьбу родителей и ищет шанс вернуться, однако сначала это было опасно, а потом не было денег. Накопила ли она на дорогу им с Ваней? Помнит ли о том адресе, который Николай ей назвал? Крушевский не оставлял Марии Мирославовне никакого адреса, чтобы та ему телеграфировала, но у него и не было адреса. Что если Лиза с Ваней уже с матушкой? Отправить им сообщение сейчас же? Но куда та будет отвечать? Если только вновь надеяться на Родинского… И это будет самый глупый риск, еще и местонахождение бедной Журавлевой выдаст. А хорошо, что вечер холодный такой, подумалось Николаю, его зимний наряд не выглядит таким уж безумным. Приподняв повыше воротник, Крушевский направился к билетным кассам вокзала, говоря себе, что скоро уж май, а с ним и посевные работы в деревне. Раз уж он не в силах отыскать следы Лизы, то обязан хотя бы вернуться к женщинам и помочь им, насколько это возможно. А после, кто знает… Николай почти все свои деньги выложил за билет до Ярославля на поезд, который отправлялся буквально через полчаса. Это была двойная удача, посчитал он – не придется дожидаться на вокзале и привлекать к себе взгляды чекистов, а кроме того, можно спокойно выспаться в дороге. Этим он и занялся, как и раньше запрыгнул на верхнюю полку и, подложив под голову одежду, немедленно провалился в сон. За все время дороги он просыпался пару раз, перекусывал малым запасом сухарей и вновь ложился спать. Отдохнуть ему и вправду удалось, так что к Ярославлю он подъезжал уже с иным настроением, веря в то, что Лиза и вправду может появиться очень скоро. Попутно придумалось и объяснение своему возвращению, если кто-то в деревне поинтересуется: ныне в армии большевиков были трудности и тех, кто не участвовал в непосредственных сражениях с противником, отправили восвояси. В городе в такое вряд ли кто-то поверит, хорошо зная, что именно сейчас советам необходимы любые солдаты, но в деревне в подробности вникать никто не будет. А может, кто из деревенских и заподозрит дезертира, но только мужики ко всем армейцам настороженно относились, промолчат… *** До Устья Николай добрался как и прежде, зацепившись за товарняк, правда, на этот раз не столько потому что опасался быть узнанным, сколько потому что было жаль последние копейки на билеты – и без того он возвращается без жены и ребенка, без новостей о них и практически без гроша в кармане. Мария Мирославовна и Анна Васильевна, конечно, встретили его сердечно, пусть он и явился с пустыми руками. - Что с… ней? – опасливо спросила Журавлева. - Я не смог отыскать следы Лизы, - сразу сообщил все Крушевский. – Человек, который знал, где она, уехал из Петрограда. - Ну и правильно сделал, что вернулся, Коленька, - нянюшка уже хлопотала у стола. – Вон как исхудал! А нам-то зато помощь будет, отдохнешь, может, что надумаешь еще, денег подкопишь… Она говорила все то, что думал сам капитан, но все же на душе у него сейчас не было спокойно – в деревне Лиза так и не появилась. - В Петрограде со дня на день начнутся аресты и расстрелы, - посчитал необходимым до конца объяснить свое решение Крушевский. – Оставаться там, увы, было не просто бесполезно, но и опасно. Мне придется выждать какое-то время и сделать новую попытку, когда все уляжется… так или иначе. А ведь чем черт не шутит, может, в скором времени армия одного из бывших царских генералов будет стоять у Питера. И тогда уже разузнать о местонахождении Лизы и Вани будет гораздо проще. Крушевский просто не желал загадывать. Но ныне понимал, что сделал верно: пока он не в силах ничего изменить, однако Лиза должна быть в безопасности. Позже он вернется к поискам, когда поможет по хозяйству и сможет скопить хоть сколько-то денег. Значит, надо будет отправляться вновь на заработки… Но все это – потом. Первые пару дней Николай позволил себе отдых. Он спал, более-менее нормально питался, насколько это было тут возможно, расспрашивал женщин об их жизни после его отъезда. Новостей у них не было, пересказывали, как огородик подтопило с паводком, как в соседней деревне, говорят, от голода умерло два человека… Однако же Крушевский почувствовал некоторый укор: женщины хоть и не нуждались в особой помощи, но точно не отказались бы от нее, единственные мужские руки в таких условиях были вовсе не лишними. Так Николай приходил к пониманию, что пока попросту не вправе будет уехать куда-то еще долго. Раньше он рассуждал так: если Анна Васильевна справлялась с хозяйством сама, то уж вдвоем с Марией Мирославовной они тоже смогут прожить, пусть Журавлева не будет большой помощницей, но не будет и большой обузой. Сейчас Крушевский уже думал о том, что должен помочь и с посевами, и с иными делами. Это немедленно откладывало его возможный отъезд до осени, а может, и до зимы. И ведь нужны вновь деньги… *** С вернувшимися к нему силами Николай выяснил у Анны Васильевны, когда и что будет сажаться. Выходило, что в мае у него будет предостаточно времени, чтобы порой кататься в Ярославль на заработки. Вряд ли там успели восстановить весь город, так что наверняка еще требуются помощники на стройке. Пожалуй, что и в другие месяцы можно будет попробовать. Все к лучшему, думал Крушевский. Находясь здесь, катаясь между Устьем и Ярославлем, он сможет вовремя узнать, когда возвратится Лиза… Если она возвратится, конечно. Однако придя в себя и уже веря в лучшее, Николай попросту осуществлял то, что для себя решил: то помогал в деревне, то работал в городе, скрупулезно откладывая деньги и… время от времени вновь проглядывая газеты. На этот раз Крушевский следил не только за арестами и расстрелами, но еще и за перемещениями всех армий – насколько это было возможно по новостям, в которых порой о чем-то умалчивали, что-то приукрашивали, а что-то, напротив, старались показать слишком незначительным. Ситуация складывалась в пользу Северо-Западной армии: на помощь Родзянко и Юденича пришли союзники из Европы, кольцо вокруг Петрограда все сжималось. А потому мысли о том, что столица может скоро поменять подданство, были уже вполне реальными. Однако пока наступления и контрнаступления следовали с разным успехом, отправляться в Питер ныне было бы безумием: прибыв туда, Крушевский оказался бы вновь как в мятежном Ярославле, только на этот раз еще и с враждебной ему властью. Конечно, он мог бы предложить свою помощь тому же Родзянко, но не будучи знаком с ним лично, Николай не стремился вступить под его знамена. Ныне Крушевский был в гармонии с собой, не желая воевать против своих же. И хоть он понимал, что долго так продолжаться не может, что рано или поздно ему придется принять одну сторону или покинуть страну, пока Николай держался в стороне от этого решения. Его присяга недействительна после отречения императора, а чтобы понять, каков его долг перед страной, надо понять, что именно нужно этой стране. Если она выбирает жизнь под знаменем советов, то кто он такой, чтобы противиться этому? Оставался прежний вопрос, конечно, как отнесется эта страна к таким, как он, кто не был против этой власти, но и не был за нее, а порой был вынужден и противостоять, просто чтобы защитить себя и семью… Но этот вопрос бывший капитан царской армии предпочитал пока себе не задавать, все равно ответа у него нет. Сейчас он был вне закона, как и что изменится через месяц, через год, через несколько лет – представить было невозможно. Если вскоре Петроград будет занят армией Родзянко, ситуация во всей стране сильно изменится. Пока все оставалось для него, как есть, новости в газетах позволяли надеяться на успех, однако же месяц сменялся месяцем, посевы сменились поливами и возделываниями, покосами и сборами, лето завершилось, пришла осень… Крушевский был истощен на работе в деревне и в городе, но вновь ощутил это лишь в середине октября, когда дела в Устье были фактически завершены. Мужики вновь собирались на заработки в город, Николай, который там бывал теперь так часто, как только мог, уже скопил денег довольно, чтобы и оставить женщинам на время своего отсутствия, и взять с собой довольно, чтобы хватало на билеты, если придется покататься по нескольким городам в поисках Доброхотовой-Милевой. Потому капитан не стремился больше на заработки, но зато все с большим вниманием просматривал газеты. Сражения за Петроград шли ожесточенные, судя по новостям, большевиков должны были изгнать оттуда со дня на день… Вот только успехи на Балтийском море были не столь впечатляющими, напротив, Финский залив приходилось уступать большевикам. Это ли, а может, и что еще – судить по газетам было трудно, - стало причиной отступлений, но постепенно удача перешла обратно в руки власти советов. Юденич вроде бы пытался спасти ситуацию, однако его усилия были уже бесполезны, он сдавал Гатчину и другие занятые города и деревни. Никакие западные силы не могли помочь. Крушевского раздражало бездействие, но отправляться туда, где шли активные боевые действия, он не мог. Потому он вновь продолжал кататься в город, зарабатывая деньги и узнавая новости. После ноября стало ясно, что Петроград останется за большевиками, однако отправляться туда сейчас было тоже невозможно – в Питере будет твориться то же, что и в Ярославле, каждый появившийся будет подозрительным врагом, шпионом армии Юденича. Так что и ноябрь, и декабрь приходилось оставаться на месте… Ситуация осложнялась еще и тем, что вокруг Москвы тоже было неспокойно, а потому отправиться туда на заработки и поиски Доброхотовых было невозможно. Впрочем, вряд ли супруги перебрались туда, раз уж они опасались проблем. Кажется, впервые Крушевский сожалел, что никогда толком не слушал то, о чем болтала Милева: возможно, среди всего этого пустого трепа были разговоры о какой-нибудь тетушке или бабушке в какой-нибудь российской губернии – ныне это могло бы быть то место, куда они отправились с мужем. Зато все эти мятежи по всем городам отвлекали большевиков от мелких забот, потому что его самого если и искали, то очень вяло, если после того, как он побывал в ВЧК, в городе и поднимали тревогу, то ныне все это было полностью забыто. А все это означало, что и Лизой вряд ли занимаются всерьез. Может быть, рассчитывают поймать вместе с Перхуровым, но отдельно не гоняются. Так что жена и сын в безопасности. Это была почти молитва, которую Николай повторял про себя постоянно, успокаивая себя и надеясь, что Небеса его слышат. Время шло. За декабрем пришел январь нового года. Крушевский подумывал о том, что пары месяцев чекистам может быть недостаточно для того, чтобы быть уверенными в том, что они поймали всех, кто остался в городе. И одновременно стремился уже действовать, хотел отыскать хотя бы что-то. Отговорила его ехать Мария Мирославовна: - Ну и куда ты сейчас? Лиза в Петроград-то не сунется точно, куда бы ни уехала, а будет сидеть затаясь, если сюда не подастся. А эта твоя девица, что ей помогла, разве вернется сейчас в город? Выходило, что и вправду вряд ли. Доброхотов либо получит новое назначение – и отправится туда, причем, скорее всего, без жены, - либо будет пока выжидать, держать супругу в стороне от обеих столиц, у какой-нибудь тетки-бабки, но так, чтобы никто ей ничего в упрек поставить не мог. Так или иначе, но Милевой в Петрограде не будет, пока положение ее не будет полностью уверенным. Крушевский постарался взять себя в руки. Что ж, если продолжать эту логику, то после того, как Доброхотов будет спокоен за жену, он перевезет ее обратно в Петроград, причем там и оставит, временно подальше от всех дел, которые он ведет, чтобы никто не мог упрекнуть супругу в том, что она что-то знает. Либо может оставить ее просто жить у этой самой тетки-бабки… Так или иначе, думалось Николаю, но деньги у него есть, он может отправиться прямым поездом в Петроград, там наведаться на квартиру. Если Катерины там не будет, то можно рассчитывать, что она все же что-то о себе сообщит домработнице. Скажем, на телеграмме, которой она будет о чем-то извещать, будет хотя бы почтовый штемпель того города, откуда она отправлена. Наконец, можно будет все же обратиться к Родинскому. К тому времени в Питере все уляжется, если придумать оправдание для Милевой, Владислав Данилович может посчитать лишним сообщать о ней чекистам. Все это можно решить в течение месяца, наверное, а может и скорее, ведь больше он не будет отвлекаться на заработки. Вот только в марте вновь вмешалась судьба… *** Известие об аресте Перхурова появилось в газетах в начале марта*. И это заставило Крушевского собрать разные газеты, чтобы узнать, кто был взял вместе с Александром Петровичем. Никакого намека на Лизу не было, не писали ничего ни о ее розыске, ни о ее поимке. Наверное, если бы схватили, то вновь припомнили бы ей положение связного. Наверное, если бы кто-то продолжал упорные поиски тех, кто участвовал в ярославском восстании, то приписали бы, что до сих пор разыскиваются супруги Крушевские… Наверное… Неизвестность вновь давила на капитана. Но не отправляться же ему в Иркутск, куда после ареста направлен Перхуров! Тем более, что Александр Петрович вряд ли что-то знает о Лизе. А если предположить, что та случайно окажется где-то рядом… хотелось верить, что в командующем осталась дворянская честь и даму он не выдаст. Нет, Лиза не станет вмешиваться в дела военные, если это не будет как-то важно для их с Ваней спасения. Значит, куда бы она ни переехала, она останется в стороне от любых столкновений… Или нет? Проклятые совпадения уж слишком пугали: стоило им приехать в Ярославль, как сюда же был направлен Сычев, как здесь же готовил восстание Перхуров. И именно влияние последнего сыграло свою роль, он не стеснялся использовать женщину в своих делах, пользуясь ее тяжелым положением. К счастью, Сычев мертв… Но все ли это решает? Что если Лиза случайно очутилась где-то, где был в то время и Перхуров? А он мог решить вновь использовать ее? И этот змей отыщет те слова, которые смогут на нее повлиять, ведь убедил же он ее когда-то рассказать о месте нахождения дезертиров! Ныне она не так наивна, как тогда, но и Перхуров с каждым днем все меньше выбирает методы, он не остановится ни перед чем. Крушевский понимал, что окончательно он успокоится лишь в Иркутске, потому что лишь там будут говорить обо всех, кого взяли вместе с Перхуровым, никого не упуская, обсуждая, кого отправили в какие тюрьмы. Возможно, решение было во многом безумным. И все же, по подсчетам Николая, ему будет не так много времени нужно в самом городе, чтобы разобраться во всем и уехать, если станет ясно, что о Лизе тут никто ничего не слышал. Тогда уже, если вновь не вмешается судьба, он сможет отправиться в Питер. Если удача будет ему сопутствовать, то к середине мая он сможет вернуться в Ярославль… или отправиться непосредственно за Лизой, если место ее нахождения далеко. Обговорив все это с Марией Мирославовной, он получил от нее благословение. Женщина, правда, волновалась о том, как бы его самого не арестовали в этой суматохе, но и его переживания она понимала, пусть они не были подкреплены доводами никак – лишь опасениями тех совпадений, которые уже случались раньше. Так что, довольно быстро собравшись, Крушевский уже через пару дней отправился в новую дорогу. И вновь, как прошлый раз, поначалу решил воздержаться от пассажирских вагонов и билетов. Дождавшись проходящего товарняка (на этот раз не в сторону Ярославля, а в противоположную, кто знает пока, в сторону Самары или Казани, а может и на Урал), Николай начал путешествие безбилетником. Как выяснилось позднее, поезд шел куда-то в сторону Перми или Екатеринбурга. Отметив несколько названий, Крушевский успокоился. Можно будет сойти как раз перед Пермью, чтобы не привлекать излишнего внимания. Там уже присмотреть поезд хотя бы до Екатеринбурга (возможно, отправиться даже на этом же, подцепившись позже, когда он загрузится-разгрузится). Может быть, это было неудачей для Колчака, что ныне Пермь была советской, но Николаю это было на руку – сообщение с городом было полностью восстановлено, можно было перемещаться без проблем. А вот как дальше – пока непонятно…