Сквозь мятеж

До Екатеринбурга Николай и вправду добрался без приключений, если не считать одной попытки мальчишки-карманника обчистить его. За свою глупость беспризорник получил пару подзатыльников, с тем Крушевский его и отпустил: тащить наглеца куда-то разбираться было не в интересах самого «потерпевшего», а поскольку попытка была неудачной, мальчишка остался ни с чем, капитан решил, что хватит с него и такого наказания. Далее на восток поезда ходили плохо и с ними случалось всякое. Если бы Крушевский жил бы полувеком позже, то в полной мере мог бы оценить героя известной комедии и его слова: «Опять власть меняется!». Здесь в этот период власть менялась каждый день. Потому поезда могли захватывать или взрывать, грабить и пускать под откос. Это делали разные армии, это делали партизаны, которых тут хватало и которые тоже служили кто какой армии, это делали просто бандиты и дезертиры, которые вольно себя чувствовали там, где не было какой-то единой власти, а потому можно было пенять на кого угодно, каждый посчитает все виной врага. Николай не боялся грабежа и готов был рискнуть отправиться любым поездом, который пойдет, однако те составы, которые куда-то отправлялись, шли обычно с хорошим сопровождением, вместе с грузом ехали и красноармейцы, так что здесь уже было не запрыгнуть на платформу, чтобы прокатиться… Объявлять себя как-то, чтобы попасть на поезд «официально», Крушевский тем более не хотел. До сих пор у него спрашивали паспорт пару раз, но внимательно не вчитывались: возраст был похож на указанный в документе, в розыске такой не значился. Может, бегал от призыва, может, был негоден, но был не отсюда родом, так что его оставляли в покое. Проще всего попасть в Иркутск было с войсками Советов, добровольцем его бы записали без проблем, вот только Николай не испытывал никакого желания становиться красноармейцем. Присяга для него была не просто словами, он не мог взять на себя обязательства, а после все это бросить, сбежав и получив «клеймо» дезертира, пусть даже он и не верил во все идеалы этой армии. А попутно это добавит проблем еще и Анне Васильевне, которая будет значиться родственницей дезертира. На фоне всего этого тот факт, что ему придется как-то раздобыть новый паспорт, было настоящим пустяком. Кажется, у него где-то был документ на Петра, можно будет подправить его… Но самым тяжелым бременем была бы присяга. Когда-то одно лишь участие в начале ярославского мятежа, ради спасения Лизы, заставило его влезть во всю ту историю. Раз взяв на себя обязательства, он был вынужден идти до конца. И вот к чему все привело! Однако же тогда он шел ради семьи, а город оборонял, видя те разрушения, которые там творились, пытаясь спасти тех людей. Здесь же записываться в армию, которой он не желал служить, заранее знать, что он нарушит присягу – Николай так не мог, это было бесчестно. Взвесив все это, Крушевский решил, что самым лучшим решением будет отправиться с каким-нибудь крестьянским обозом. Здесь тоже хватало тех, кто отправлялся на заработки и возвращался с них, можно от одной деревни к другой, от города к городу перебираться. Это удлиняло его путь, но капитан рассчитывал, что так будет только на тех участках, где власть постоянно переходила из рук в руки, далее в Сибири будет проще, пусть и гораздо опаснее: там никто не доверяет никому, но одновременно же меньше смотрят документы и не собираются проверять каждого прибывшего – для них это попросту невозможно. А после всего, что творили люди Колчака, там не верят, что кто-то будет поддерживать иную власть, кроме большевиков. Еще проще было бы купить лошадь, деньги у него даже на это нашлись бы. Вот только бывший солдат и племянник крестьянки, разъезжающий на лошади, в этих местах становился или врагом, или дезертиром, или вором, то есть тоже врагом. Потому путь через Уральские горы Крушевский проделал именно так, как наметил – меняя один обоз за другим, всюду говоря, что путь держит к родне в Сибири, а с людьми хорошими дорога лучше да безопаснее. Вроде бы подозрений он не вызывал. *** Да и с чего вызывать? Оглядывая себя порой, Николай думал о том, что и вправду похож на какого-то погорельца, решившего уехать к дальней родне, надеясь на лучшую участь: тулуп потрепан хорошо что не до дыр, шапка тоже, сам небрит, волосы не чесаны… В мешке с собой, правда, сапоги были, тут-то он валенки носил, но возвращаться будет, когда уже весна придет, причем поздняя. Только вот и сапог у него – две пары: одни, что с собой, уже истрепаны давно, чудом держатся, а менять на другие не хочется. Вторые, выданные ему еще до революции, были новыми и пока не ношенными, хотелось сохранить их, неизвестно еще, когда он сможет себе новые купить. У него и с другой одеждой так. При себе только и остались, что почти новые штаны-галифе, военные рубашка, пальто и фуражка – Мария Мирославовна сохранила и забрала из дворницкой, где он все это оставлял, когда переодевался в то, что ему дали. Николай, когда увидел, что у нее среди вещей, только усмехнулся – стоило ли это все тащить с собой? Но говорить не стал ничего женщине, понимая, что та как лучше хотела, уносила как память, полагая для его это ценным, хотя он-то был уверен, что это все сожжено. Это было то, что полагалось ему в армии. Сейчас, что бы там власть Советов ни говорила про общее имущество, ему никто ничего более не выделит. И Крушевский, поглядывая на свои потрепанные и истертые вещи, с грустью думал о том, что скоро бы надо искать что-то иное. А где их взять? Рубахи у Анны Васильевны хранились, с обувью и верхней одеждой было гораздо хуже. Вот и приходилось экономить и как-то обходиться: зимой Николай надевал валенки и заношенный тулуп, летом можно было ходить вовсе босиком и в одной рубахе, благо, что крестьянство всегда длинные вещи любило расшивать. Да мужики по деревне так часто и ходили, тоже берегли одежду. Смешно подумать: и он рассуждает о чести и бесчестии! Хорошо, что сам с собой рассуждает, если бы кто услышал, смеялся бы до слез, как этот нищий мужик о высоком говорит! Хотя русский мужик поговорить любит и все именно о высоком, сам без штанов сидеть будет, а говорить о «хвилосовии». Однако же в обозах Крушевский преимущественно молчал, помогал, чем мог, и предпочитал мысленно вести все те же диалоги о чести, чтобы не гадать о том, что его может ожидать впереди, и не задаваться вопросом, прав ли он, что оставил опять женщин одних, и отправился в эту сторону, а не в Петроград. Самым неприятным во всем этом было то, что дорога до Омска заняла у него втрое больше времени, чем он надеялся. Если так путешествовать дальше, думал Николай, то он доберется до Иркутска только к маю… Нужно было как-то сесть на поезд любой ценой. Придется рисковать, решил Крушевский. Подыскать какой-нибудь товарняк, к счастью, они тут ходят. Наверняка, конечно, в составе будет и вагон с красноармейцами, но те хоть и едут в грузовом вагоне с открытыми дверьми, все же видеть платформы позади не могут. Капитан докуривал самокрутку – стрельнул у кого-то – и поглядывал в сторону формирующегося товарняка. Платформа слева, отмечал он, значит, солдаты тоже будут держать открытой левую дверь. Правую, может, позже откроют, но обычно так не делают, неудобно, а чтобы курить и следить, куда едут, довольно и одной двери. Все это значит, можно попробовать запрыгнуть с правой стороны. Но надо, чтобы поезд отправился позже… Или необязательно? *** Крушевский шел пешком, пока по шпалам, чтобы не проваливаться в сугробы по пояс, но держась правой стороны насыпи, готовый спрыгнуть туда же, шел к востоку. Надо уйти как можно дальше, чтобы даже если поезд отправится в скором времени, догнал он путника уже в сумерках, а лучше в ночи. Пистолет, перекочевавший за отворот тулупа, несколько успокаивал капитана: он вновь был на войне, готовый в любой момент вступить в сражение. Так лучше, чем постоянно прятаться! Впрочем, может, это не понадобится. Даже лучше, если не понадобится, что может быть более глупым, чем вступить в драку при попытке проехать на товарнике? Однако же сама готовность к бою горячила кровь, это было ощущение действия, как перед атакой – ты еще никуда не рвешься, но ты уже готовишься к рывку. Стук колес Николай услышал, когда уже порядком стемнело. Тем лучше, подумалось ему, нет времени искать место поудобнее, придется сразу приступать к исполнению плана – и капитан сполз по сугробу вниз. Поезд приближался. На мгновение Крушевский прикрыл глаза, чтобы не быть ослепленным ярким светом, а едва освещение пропало, открыл их. Видел он сейчас отлично, различал большие вагоны и низкие платформы, которые к нему только приближались… Вот уже сейчас… На долю секунды до него даже донесся чей-то голос, поющий что-то вроде частушек, но Николай не запоминал, в каком вагоне ехали солдаты, он карабкался вверх. Пропустив первую платформу, успешно вспрыгнул на вторую. Что ж, неплохо, оглядевшись, решил он, но лучше перебраться на следующую платформу. На первой стояли несколько лошадей, а значит, пока будут ехать, кто-то из всадников придет проведать животных, если же поезд держит путь далеко, то это будет происходить очень часто. А тогда случайно могут и его заметить. Так что капитан решил перебраться дальше, на платформу с какими-то досками, укрытыми непромокаемой тканью. Под ней же устроился и Крушевский – так ему не мешала погода, а сам он был укрыт от любых глаз. Вот только эта удача – вещь переменчивая. Неизвестно, куда идет поезд, но в каждом крупном городе он наверняка будет делать остановку, а это сразу увеличивает разоблачение тайного путника: будут ходить и просто рабочие вокзала, и патрули могут проверять, насколько все спокойно. Так что перед городом бы лучше спрыгнуть с поезда, а уже после вновь на него сесть – и именно на него, потому что это не сообщение с Москвой, тут следующего поезда можно дожидаться долго. Он и этот-то ожидал целых два дня… Что за безумная авантюра, думал он, лежа в своем укрытии. Да пока он с этой скоростью доберется до Иркутска, Лизу уже отправят в Москву! Если не расстреляют на месте по закону военного времени – такое право у них точно будет, если она вновь ввязалась в какие-то дела Перхурова. Хоть бы только не ввязалась! Пусть даже вся эта его авантюра бесполезна… Да, Боже, пусть это путешествие будет его ошибкой, а Лизы там никогда и не было! За этими мыслями Николай начал наконец дремать, убаюканный стуком колес, усталостью и всплеском энергии сегодня, ощущением наконец какого-то действия, сменившегося опять сомнениями. В этот момент откуда-то неподалеку донеслись голоса, заставив капитана чуть встряхнуться и прислушаться. Разобрать речь было невозможно, говорили далеко. Что ж, это подтверждало его расчеты: те из армейцев, кому принадлежали лошади, пришли их проведать, наверняка укроют теплее, не летом ведь путешествуют! Эх, вот увести бы одного коня из тех, на нем бы уже дальше дорогу держать – пусть даже и в одиночку по лесам! Николай всерьез размышлял о таком варианте – все же здесь, вдоль этих путей, редко кто ездит, а потому некому будет особенно интересоваться появлением странного всадника, от небольшого разъезда же можно и сбежать… В этот момент где-то совсем рядом раздались шаги. И Крушевский буквально затаил дыхание, потянувшись к пистолету. *** - Эй, господин штабс-капитан! – послышался где-то тихий голос. Если до того Николай готов был открыть пальбу, как только приподнимется ткань, то теперь понимал, что поспешил с решением. Голос он не узнавал, но этот кто-то, кажется, знал его, причем до того, как он дослужился до капитана. - Я же вас видел, а? – вопрошал этот кто-то. Интересно, это вправду кто-то с добрыми намерениями? Или уловка: хочет, чтобы Крушевский показался, а явился не один, но в компании товарищей? Так будет гораздо проще его схватить. - Черт! – пробормотал все тот же голос. – Неужели не сел? Или мне показалось… Господин штабс-капитан! Эй, вы тут? Это я, Степка Козлов! Судя по всему, шаги удалялись, наверное, решил перебраться на следующую платформу и поискать там, хотя кого там искать, там какие-то бочки стояли, между ними прятаться не так удобно. Степан Козлов… Какой еще Степан? Крушевский мучительно пытался вспомнить это имя, но память никак не поддавалась. Да и откуда? Судя по всему, это кто-то «из простых», мало ли, где пересекались, этот человек мог и не называть своего имени. Однако любопытство было сильнее. Николай осторожно приподнял край ткани и огляделся. Чья-то фигура тенью металась на соседней платформе, тут же рядом никого не было. Крушевский медленно выполз из своего укрытия, глянул на предыдущую платформу – никого. Что ж, этот Степан Козлов явился один, а значит, можно попробовать поговорить, выяснить, чего он хотел. Николай затаился с другой стороны от того места, где предположительно должен был идти этот то ли помощник, то ли враг. И когда тот и вправду приблизился, вновь бормоча себе что-то под нос, ему в бок уперся пистолет. - И что же ты от меня хочешь? – тихо спросил Крушевский. - Так я это… это же я, господин штабс-капитан, - отозвался тот совершенно растерянно. – Ну служил же… под вашим началом, значит. Сейчас, почти нос к носу, Николай наконец узнал его, молодого паренька, который и вправду был в его роте, не очень умелого, но старательно исполняющего приказы, несколько испуганного, пожалуй, наверное, поэтому он и старался – очень хотел жить. Даже тогда, в крепости Осовца… - Как же так? – прошептал Крушевский, опуская пистолет. – Я думал, я единственный тогда выжил. - А меня сразу из госпиталя сестричка забрала, - отозвался он со все той же почти детской улыбкой. – Как выжил – и сам не знаю, выходила вот. О вас-то только слыхал как-то, вас супруга ваша спасла. - Спасла… Николай присел на доски, пряча пистолет. Он и раньше не хотел стрелять в своего, сейчас же перед ним был тем более свой - тот, кто как и он, выжил среди мертвых, кто пошел с ним в атаку… атаку мертвецов! Степан сел рядом, достал папироски, одну протянул Крушевскому. Тот, ныне редко добирающийся до табака, признательно кивнул. Некоторое время оба молча курили. - Я вас в Омске заприметил, - наконец признался Козлов. – И внимания бы не обратил, а вдруг лицо показалось знакомым, не сразу с этой бородкой распознал, раньше-то вы всегда выбриты были. - Раньше, - только усмехнулся Николай. - Вы в бегах сейчас? – прямо спросил его бывший солдат. - Да нет, не то чтобы… Крушевский минуту подумал. Перед ним был не офицер, который мог работать и на тех, и на других, перед ним был наивный парнишка, который чудом выжил однажды, но сохранил свою веру во что-то доброе. - Ты о мятеже в Ярославле слышал? Который полтора года назад был, - решил быть откровенным капитан. - Что-то слышал, - почесал затылок Степан. - И я, и Лиза родом оттуда, поэтому после войны туда отправились. Вот и вышло, что когда там поднялось восстание, мы были в городе. - И примкнули к нему? – попытался угадать Козлов. - А ты бы примкнул, будь ты с женой и сыном? – отозвался Крушевский. – Я давно списан с фронта, а со своими я не воюю. Но когда большевики вошли в город, было понятно, что разбираться они не будут в этом, кто будет слушать, что я говорю, если раньше я был офицером царской армии? - Уж наши командиры выслушают, - насупился Степан, видимо, считая и вправду свое командование безгрешным. Капитан не собирался его переубеждать, в конце концов, к его рассказу – пусть и несколько приукрашенному и с утаением некоторых подробностей – все это не имело никакого отношения. - В общем, я вынужден был отстать, чтобы дать время Лизе с Ванечкой уйти, - перешел к своей истории Крушевский. - И что же, ушли? - Ушли. Только теперь я не представляю, где они находятся. Вот и пытаюсь разыскать всюду. - А! – наконец сообразил Степан. – Так это вы за женой едете? - У меня есть… подозрения, где она может быть, - не стал вдаваться вновь в подробности капитан. – Но не могу же я попроситься на поезд, говоря, что еду за супругой? Это все же не пассажирский состав. - А пассажирские тут и не ходят ныне, - решил проинформировать его Козлов, лишь потом сообразив, что именно потому его бывший командующий едет подобным образом, истрепавшись в дороге и не бреясь. – Да… незадача… И к нам в армию вы не пойдете, да? Я бы о вас сказал… - Что сказал? – усмехнулся Николай. – Что царский офицер хочет послужить в армии рабочих? - Нет, зачем же, - несколько смутился собеседник. – Что вы нас на войне выживать учили, что вы о каждом из солдат думали, а не глядели на нас, как на пушечное мясо. И что… что благодаря вам я спасся. - Я тут не при чем… - Очень при чем, господин штабс-капитан, - горячо возразил Степан. – Если бы не вы, я бы как другие там остался, в Осовце. - Иногда я думаю, что лучше бы там я остался… Козлов помолчал, проследил за выброшенным в снег окурком папироски, обдумывал слова капитана. - Это вы из-за жены? – неожиданно рассудительно и серьезно спросил он. – Да найдем мы Елизавету… простите, не знаю, как по батюшки ее. Вы куда направляетесь? Поезд-то аж до самого Иркутска идет. - Мне бы туда, - с часто забившимся сердцем отозвался Крушевский. - Значит, вместе поедем, - решил Степан и, прежде чем Николай возразил, пояснил: - Не беспокойтесь, никому о вас не скажу, на станциях подстрахую вас, у нас правила простые, на остановках надо выйти, кому у вагона место занять, кому у платформ, я буду тут вставать. Под укрытие обходчики не полезут, довольно сказать, что все спокойно. Капитан глянул на него несколько настороженно. - И что же я буду должен взамен? – само собой сорвалось у него с языка. - Вы мне уж отплатили моей жизнью… А еще вы как-то говорили с другими офицерами, я слышал мельком. Вы тогда планы обсуждали, и когда другие легко нашими жизнями жертвовать готовы были, вы отстаивали, что попросту класть наши головы не будете. А вдобавок сказали тогда… Он вновь почесал затылок, припоминая. Крушевский терпеливо ждал, потому что у него в памяти не отложился тот разговор – да мало ли, что сказал когда! - Вы сказали, что против своих не воюете и никогда воевать не будете, вот! – продолжил Степан. – И что отправлять на верную смерть своих – это как со своими же воевать. А потому могу сказать… - Что вы против своих тоже не воюете? – спросил Николай. - Ага. Некоторое время они вновь молчали. - А как же эта армия? – все же не выдержал Крушевский. – Там, куда мы едем, тоже наши, Степан, с обеих сторон. - Я не против них поехал, я против этих… англичан с американцами, их там на востоке знатно высадилось! Они, конечно, с нашими идут… но разве ж это дело, чтобы наши земли отдавать чужим? - Не дело, - искренне согласился капитан, хоть и понимал, что привлечение войск Антанты было вынужденной мерой. - Жаль, что не с нами вы… Но и с ними не будете, да? А все же он сильно изменился, подумалось Крушевскому, хоть и наивен во многом, но задает верные вопросы. - Не буду, обещаю, - уверил его Николай. – Я не воюю против русских. И протянул красноармейцу руку, тот горячо пожал ее. - Ну тогда не беспокойтесь, доберемся мы до Иркутска. А если потом обратно, то тоже попробую придумать, как вам. А если вдруг кто найдет… На миг Степан задумался, потом выдал: - Скажем, что вы брательник мой, не родной, а по матушке, от сестры ее, вот вместе со мной собрались… Дальше он, видимо, не придумал, но Крушевский был признателен и за это. Может, его никто и не обнаружит, а времени еще много, можно массу идей придумать, за кого выдавать себя. Зато путешествие так точно веселее пойдет. *** Обнаружить его никто не смог, дорогу Николай так и проводил: днем отсыпаясь в укрытии, ночью разглядывая звезды, бродя между бочек и досок, порой покуривая в компании Степана, обсуждая их прошлую службу. Странно случается, думалось ему, но именно с простым солдатом сейчас было легко. Не надо было притворяться, не надо было гадать, кому он служит. Они были по разные стороны войны, однако же одинаково видели столь многое, что казалось, они росли вместе. Хотя… так ведь и было: у них было одно общее рождение – в имперской России, одно общее крещение – в Мировой войне, и одно общее закаливание – в нынешнем разрушении всего старого и пока неизвестного нового. Потому в Иркутск они прибыли почти друзьями.