Сквозь мятеж

К моменту прибытия Козлов так и не привык называть Крушевского Семеном. Да тот и сам за все время своей новой жизни не мог привыкнуть откликаться на чужое имя – слишком была велика привязанность к тому, что дали при рождении. Именно поэтому Николай, хотя и не стремился расстаться с попутчиком, понимал, что это лучше сделать: либо Степан случайно выдаст его, либо будет невольно рисковать из-за Крушевского, а в нынешней ситуации это может привести к чему угодно, даже к тому, что друзья назовут его своим врагом. Портить парню жизнь Николай вовсе не хотел, заранее решив, что привычно сойдет с поезда, не доезжая до города. - Я могу чем-то помочь? – спросил Степан. Зная, что Иркутск уже скоро, Козлов вышел вроде бы покурить, на самом деле, чтобы на прощание переброситься парой фраз с бывшим капитаном. И сейчас они докуривали по папироске, толком и не представляя, о чем еще говорить. - Не стоит, - прямо ответил Крушевский. – Ты едешь не для этого, не отвлекайся от своей цели, тем более, что это и вправду важнее. - Если я что-то услышу про Елизавету, - предложил Степан, - то готов сообщить, только не знаю, куда. Вы намерены поселиться у кого-то?.. Хотя нет, лучше выбрать какое-то место, я туда приду. - Я никого не знаю в городе, - честно признался Николай. Подумал какое-то время. Он ведь и планов своих толком не знал, хотя, разумеется, посвятил им немало часов, размышляя о дальнейших шагах, когда не спал в дороге и не мог вылезти из своего укрытия. Все во многом будет зависеть от города, от того, что Николай увидит на месте. Или услышит. Вполне возможно, что Иркутск попросту гудит от новостей о поимке не только Перхурова, но и кого-то еще из его людей. Очень хотелось думать, что Лиза среди них все же не была поименована, но если это так, то тогда Крушевскому следует подумать о том, как ее вытащить из тюрьмы. А это будет зависеть уже от того, как выглядит эта тюрьма, как часто там меняются караулы, как перевозят пленников… Скорее всего, в городе до сих пор идут разговоры, так что не составит труда разузнать все, ничем и не рискуя. В конце концов, вновь можно посмотреть местные газеты, хотя это был план похуже: мало ли о чем не знают газетчики, а Николай не будет спокоен, пока не будет знать точно, что Лизы тут нет. Однако возможно и иное. Все-таки никаких разумных доводов, чтобы Лизе очутиться близ Перхурова, не было. Крушевский понимал, что он ухватился за свои страхи, за те странные совпадения, которые постоянно случались. Но все же у газет нет смысла скрывать арест Лизы – он ведь этим себя успокаивал и в Ярославле, - а значит, до определенной степени им можно доверять. И если там не будет новостей… Хорошо бы было поговорить с кем-то, кто был вхож в ВЧК. И Козлов для этого подходил идеально: честный служака, который мог просто зайти отметиться в контору и там разговориться, в том числе, о пойманных врагах. Вот только честь не позволяла Крушевскому пользоваться этой возможностью. Степан был открытым добрым парнем. А если окажется, что Лиза тут, если удастся ее вытащить, то после чекисты будут искать виноватых – и найдут в лице того, кто расспрашивал про арестованных. Это, конечно, еще не преступление, но ведь после Козлов может и сам проболтаться, что узнавал об этом для другого… - Не стоит, - повторил Николай. – Не стану отрицать, я был бы рад любой информации, но тебе там будет не до того. А я и сам не знаю, где буду находиться. Города я совсем не знаю, так что не могу и назвать места, где мы могли бы пересечься. Как ты понимаешь, я и от вокзала буду держаться в стороне. - Как скажете, - согласился Степан. – Тем более, что города я тоже, увы, не знаю, еду ради спасения земли нашей. Но если случайно увидимся, а я что-то буду знать, то тогда уж придумаю, как сказать. - Спасибо, - попросту поблагодарил Крушевский. Поезд замедлился, что говорило о том, что город уже поблизости. К счастью, и сумерки уже спускались, потому можно было действовать в любой момент. - Что ж, прощай, Степан, - Николай выбросил остаток папироски, протянул руку бывшему соратнику. – Надеюсь, эти сражения вам удастся выиграть и… на наших землях, называй их хоть Россией, хоть Советами, не будет иностранцев. - И я надеюсь… Козлов пожал протянутую руку, помолчал, явно колеблясь и не решаясь что-то еще добавить. - Простите, господин штабс-капитан, - все же выдохнул он, - но все-таки я скажу. Вы ведь искренне любите нашу Родину, а сражаться за нее ныне не хотите. Неужели вам так противны нынешние люди? - Ничуть. - Но тогда почему? Разве защитить нашу землю не важнее всего прочего? Разве отступая, вы не бросаете? Крушевский вздохнул, он не хотел обсуждать политику и всячески избегал этой темы, полагая, что Степан может вести себя почти как юный Журавлев: сам толком не понимая происходящего попросту твердить то, что говорили другие, свято веря в справедливость новой власти во всех решениях. - В чем-то ты прав, - попытался вновь увильнуть Николай. – Бросать я не хочу страну, уезжать не желаю. И если необходимости не будет, не отступлю. - Но не будет ли поздно? - Надеюсь, что нет, ведь за нас сражаетесь такие солдаты, как ты. В твоей храбрости сомневаться не приходится. - Солдат у нас довольно, а толковых командиров мало. Степан определенно настаивал, задавшись целью перетянуть на свою сторону бывшего сослуживца. Вот только Крушевский понимал, что принять его в новую страну могут лишь в случае особой необходимости. И при этом, если что-то пойдет не так, то именно от него же и избавятся немедленно. - Я всегда буду подозрителен для ваших, - вынужден был ответить Николай. – Пока идет гражданская война врага видят в каждом, а если он еще и происходит из иного сословия, то это почти доказанная вина. - Но я и другие могут поручиться, ведь не только я знаю вас как прекрасного военного офицера и человека честного… - Нет, - покачал головой Крушевский. – Все эти слова уместны будут, может быть, когда гражданская война будет завершена. Тогда ты мне или я тебе и будем давать поручительства. До тех пор доверия никто не получит. И мы обсуждали ведь, как ни крути, но после сражений с иностранцами, могут отправить и в своих стрелять, а я этого не желаю. Я благодарен за все, но давай на этом и расстанемся. Со своей стороны обещаю, что если в моих силах будет что-то сделать для тебя, то я это сделаю. - Да, мы это обсуждали, - согласился Козлов. – Не стану настаивать, уверен, однажды вы сами убедитесь в моей правоте, узнаете, что наша власть честная и ко всем она относится справедливо и по делам их. - Может быть, так и будет однажды, - не стал отрицать Николай, - но сейчас мне пора, место кажется удобным. Удачи, Степан! И Крушевский, подхватив свой небольшой заплечный мешок, спрыгнул с платформы, покидая поезд. Здесь был небольшой лесок, в котором можно было укрыться, может быть, так и подойти к Иркутску… *** Время было холодным, так что необходимо было как можно скорее добраться до города и подыскать ночлег. К счастью, ориентироваться тут было легко – просто двигаться вдоль железнодорожного полотна, чуть в стороне, чтобы не привлечь внимания обходчиков путей или военные разъезды. Дорогой, уже привычно и чтобы отвлечься от мыслей о семьей, Крушевский пытался строить планы на ближайшее будущее. У него было еще немного припасов, на эту ночь хватит, а уже дальше можно будет в Иркутске найти что-то на завтрак. Потому вопросом, где раздобыть продовольствие, Николай пока не задавался. Капитан не хотел тратить время и на поиски работы, и на нее саму. Но понимал, что это будет слишком подозрительно: Иркутск – не Петроград и не Москва, город небольшой, тут любого прибывшего могут заметить, и он должен или состоять в Красной Армии, или работать, а иначе это вызовет излишнее внимание. Вот только Крушевский не представлял, куда ему стоит пойти работать. От вокзала, армии и ВЧК надо держаться подальше, а есть ли в городе порт и грузовые склады – можно было лишь догадываться. Припоминая карту, Николай понимал, что порт тут должен быть, не просто же так здесь находится столько рек… Ветер от них, кстати, капитан ощущал даже тут, находясь, как он прикидывал, на приличном расстоянии от воды. Крушевский чувствовал, как его продувает до костей, как от холода зуб на зуб не попадает. Наверное, зря он не успел поесть до того, как спрыгнул с поезда, хотя вряд ли это помогло бы. Сейчас куда лучше было выпить стакан водки – но при себе у Николая не осталось ни капли. Он брел вперед, заставляя себя переставлять ноги и старательно выбрасывая любые дурные мысли. Особенно о том, что он, возможно, зря проехал все это расстояние. Раз за разом Крушевский напоминал себе – у него просто не было никаких иных ниточек, где и как искать Лизу. Вскоре в стороне мелькнула река. Или ему уже показалось? Капитан старался смотреть только в сторону вроде бы появившихся домов – там будет ночлег и еда… Лучше всего сразу постараться отыскать доки, там и о работе разузнает. Однако Николай не был уверен, что будет в силах что-то разыскивать в этом состоянии. Если повезет и они будут по пути – тогда и поговорит о работе, лишь бы не расспрашивали ни о чем, в этом состоянии он не был готов что-то придумывать о своей жизни. Со стороны Крушевский себя не видел, но чувствовал, что постепенно начинает шататься, как пьяный, ноги все больше отказывались двигаться, внутри мороз продирал до костей, казалось, ветер проходит его насквозь. А хорошо, что он не брился давно. И не только потому что его даже старые знакомые с трудом узнают, как об этом рассказал Степан Козлов, но еще и потому что от растительности лицо не так обветривалось. Впрочем, постепенно и эта «защита» перестала спасать, Николаю казалось, что он перестает чувствовать лицо, как уже почти перестал ощущать ноги и руки, порой ему казалось, что они уже прекратили двигаться. Перед ним, словно из ниоткуда, появилось какое-то здание. Крушевский оперся рукой о стену, тяжело дыша. Нельзя стоять, билось у него в голове. Нельзя… Он двинулся дальше, очень медленно, опираясь одной рукой на стену здания. Перед глазами все начинало расплываться, в ушах шумело. Что за чертова слабость?! Откуда?! Николай понимал, что к слабости от скудного питания может добавляться не просто холод, но лихорадка. И черт побери, насколько невовремя его решила настичь болезнь! Мало он провалялся как будто в тайном ходу дома Лизы! Крушевский старался двигаться дальше, почти не понимая, что за все время не сделал толком и десятка шагов. Он не видел перед собой ничего, смотрел вниз, стараясь уследить за дорогой, которая убегала от его взгляда. Потому в какой-то момент он оперся спиной на стену, давая себе отдых. А может присесть и поесть? Придаст ли это ему сил? Это была слабая попытка отыскать хотя бы какое-то решение, и Крушевский ухватился за нее, полез в свой мешок, почти вслепую шаря в поисках сухарей, которых оставалось совсем немного. Кажется, отыскал один… Николай так и осел на землю, держа сухарь в руке и не в силах подняться. Дорожный мешок упал рядом. В ушах шумело все сильнее, Крушевскому чудились какие-то голоса, но он не мог поручиться, были ли это реальные люди или голоса из прошлого, которые вдруг всплыли в памяти. Да и откуда тут кому-то взяться в это время? Уже ночь на дворе, а здание-то точно не было ничьим домом… Капитан и сам не заметил, как отключился. *** Очнулся Крушевский в тепле. И долгое время лежал, пытаясь понять, где он находится и как тут оказался. Он оказался в каком-то помещении с очень высокими потолками. Это не комната в жилом доме, скорее рабочее помещение. Лежал возле стены… кажется, на каком-то подобии матраса, если судить по ощущениям (приподняться и рассмотреть подробнее не было сил, Николай смотрел только вверх и немного по сторонам). Кажется, в одежде, хотя поверх и было наброшено что-то вроде одеяла… Еще раз прислушавшись к своим ощущениям, Крушевский понял, что находится он не в тепле, просто в одежде и благодаря накинутому покрывалу он чувствовал себя достаточно уютно. На деле же в помещении было, пожалуй, достаточно прохладно, оно не отапливалось или отапливалось очень слабо. Наверное, все-таки какой-то склад или зал какого-то завода, учитывая, что рядом с ним ничего не стоит. В это время, конечно, закрытый – если сейчас ночь, то есть если он пришел в себя вскоре после того, как… А что с ним случилось? Он лишился сознания? Но тогда кто его дотащил сюда? Кто уложил, укрыл? Или, может, он смог сам дойти сюда? Просто и не осознавал до конца, куда вошел и как. Сомнительно, разумеется, потому что добрести куда-то он и мог, но обнаружить при этом открытую дверь… Впрочем, именно в этих делах ему последнее время очень везло: он припомнил про потайной ход в доме Лизы, он удачно отыскал ее матушку, а затем свою няню, ему удавалось уходить от преследователей и встречаться со старыми сослуживцами, которые могли быть по иную сторону, но готовы были помочь ему… Николаю не везло лишь с поисками жены и сына. В остальном, надо признать, фортуна была на его стороне. Так что нельзя и исключать, что он случайно наткнулся на открытую дверь, сам ничего не помня, добрался до более-менее теплого угла, где валялось одеяло, да так и уснул. Но все же, сколько времени прошло? Крушевский поискал глазами окна. Кажется, над ним есть, не просто же так оттуда льется свет… Стоп, если свет, то уже утро? Или даже день? Если сюда он добрался сам, то место может быть и непосещаемым. После революции многие заводы встали, где-то после наладили производство, где-то не успели. Иркутск не так и давно в руках Советов, да и кто знает, что здесь делали раньше, так что место может быть достаточно заброшенным. А это означает, что он провел тут не только ночь, но и полдня… или, кто знает, даже несколько дней? Крушевский прикрыл глаза. Голова еще немного кружилась, тело было слабым и… ломило. Кажется, он все-таки сильно простыл. Возможно, до этого лихорадило еще сильнее, поэтому он ничего и не помнит. Однако именно потому невозможно понять, сколько времени он находился в подобном состоянии. Лекарств с собой никаких нет, даже водки не имеется. Странно, что он просто пришел в себя, без компрессов и иного лечения. Крушевский вновь подумал о том, что времени могло пройти больше, чем он предполагает, с жаром он мог пролежать несколько дней. И удача, что тело смогло изгнать болезнь. Не до конца, правда, кости ломило до сих пор, но Николай понимал, что главная опасность миновала. Впрочем, все это ненадолго: без еды он долго не протянет, а выйти на улицу у него попросту нет сил, если же и выйдет, то далеко не уйдет, и кто знает, как далеко отсюда хоть какая-то помощь. Капитан лежал, прикрыв глаза и глубоко дыша, он старался собраться с силами и подняться с места. Непонятно, где он находится, думал Николай. Но именно с этого и стоит начать, то есть сперва хотя бы нормально осмотреться. Содержание своего дорожного мешка он знал прекрасно, в отличие от того, что может находиться тут. Вряд ли стоит рассчитывать на большую удачу, но и забытая водка или брага, хотя бы пара глотков, сейчас будет спасением, хорошенько прогреет изнутри. Еще несколько глубоких вдохов – и Крушевский осторожно сел на своей непонятно откуда взявшейся постели. Немедленно перед глазами все закружилось, пришлось опереться на стену позади себя, руками держась за матрас. Ничего, твердил себе Николай, это сейчас быстро пройдет, это просто от слабости… - Товарищ, вы наконец очнулись! *** Как после выяснилось, все же Крушевский добрался сюда не сам, его обнаружили работники склада, один из которых был сторожем – он-то и услышал странный шум возле здания, пошел посмотреть. Второй рабочий, приезжий, ночевал тут, потому и помог затащить неизвестного. Николаю повезло на этот раз, в первую очередь, что он свалился наземь с сухарем в руке. Это все сказало за него: увидев изможденного человека, упавшего рядом со складом, очевидно, от голода, его не могли не пожалеть. Провалялся он, однако, и вправду немало, провел в лихорадке двое суток. Рабочие, толком не представляя, как его лечить, только укрыли одеялом, которое сам сторож использовал. Да пару раз расстегивали одежду и растирали грудь водкой. Как они сами объяснили, от голода врач не поможет, к тому же в городе все были заняты в госпитале, лечили бойцов Красной Армии, потому отвлекать их ради одного неизвестного, уставшего и замерзшего, никто не собирался. Конечно, кто-то из спасителей проверил паспорт спасенного, в этом Николай не сомневался, хотя об этом и не было сказано. Видимо, ничего интересного не обнаружили, раз не поспешили сообщить в ВЧК. Хотя, может, не были уверены, что он выживет, а вот позже могут и поспешить с доносом. Оценив все это достаточно быстро, Крушевский рассказал новым знакомым – сторож звался Василь Палычем, работник – Тимофеем – почти немедленно придуманную биографию. Некоторые ее моменты он продумывал раньше, когда ехал сюда, так что тут слегка подправил, под слушателей. Мол, да, родом из-под Ярославля, ранен был, а потому отправили его домой, к тетке, велели отдыхать пока. Вот он самовольно и отправился сюда, чтобы напроситься бить иноземцев. Поверили ли ему? Вероятно, да, потому что последующие несколько дней Крушевский оставался здесь, поправляясь. Еды тут было немного, поскольку получали ее мужчины за работу, многого позволить себе не могли, но честно делились всем, что у них есть. Николаю было нужно немногое, к счастью, кто-то из друзей или знакомых снабжал Василь Палыча бражкой, которую то ли сам гнал, то ли брал у кого-то в соседнем селе. Этого было достаточно, чтобы лечиться изнутри, пускай и не добавляло сытости. От разговоров о новостях города тоже было никуда не деться – что еще обсуждать вечерами? И это был взаимный обмен: новости Иркутска и новости Ярославля, Москвы и Петрограда, о которых мог знать приезжий. Так Крушевский узнал и без чтения газет, что вместе с Перхуровым не было поймано женщин. Верить ли этому? Или продолжать поиски, то есть отправиться в центр города, покрутиться по площадям, почитать газеты, как он это делал в Ярославле и в Петрограде? Будет ли он тогда спокоен? Может быть и нет, но после всех бесед с рабочими склада он точно не будет спокоен, червячок сомнения все равно продолжает глодать изнутри. Решившись и несколько окрепнув, Николай принялся расспрашивать новых знакомых о том, как далеко центр города, просил план, то есть где находится ВЧК, где иные главные здания, куда ему податься, чтобы записаться в Армию. Интерес этот был оправдан, никто в нем не увидел ничего предосудительного, потому еще пару дней спустя Крушевский покинул спасителей, наотрез отказавшись от сухарей и лишь немного отлив во флягу браги, объяснив это тем, что согреваться ему необходимо, а на еду он заработает, довольно уж наелся по-товарищески. Тимофей проводил его до дороги – то ли из заботы, то ли проверял, что знакомый отправится в нужную сторону, а не отправится в противоположную сторону, как сделал бы любой лазутчик. Капитан понимал, что в нем могут видеть шпиона царской армии, правда, сами в это не очень верят, поскольку разведчик, который едва волочет ноги, это глупость, но допускают, что он может быть просто сочувствующим. Однако Николай более не думал о своих невольных помощниках, о нем никому ничего не сообщили – и этого довольно, чтобы продолжать действовать. До центра Иркутска Крушевский добрался скоро. Но провел в городе не очень много времени. На этот раз и работу искать не стал, посчитав, что это только отвлечет его от важной цели, на которую довольно потратить день, может, два. По счастью, деньги у него были, пусть и немного, но купить припасы в обратный путь достаточно. И, тоже к счастью, все деньги были советскими, потому если спасители и проверяли его карманы, то не заподозрили ничего. Более того, честно оставили все ему, хотя капитан и попытался на прощание оставить хоть что-то, но услышал ответ, что все это пустое и при коммунизме вовсе никому не будет нужно. Поэтому сразу по прибытии Николай раздобыл местную газетку, изучать которую тоже взялся немедленно. Ничего любопытного, про поимку Перхурова вовсе ничего, должно быть, об этом печатали раньше. Покрутившись на рынке, Крушевский убедился в том, что сплетни все сводятся к тому же, что он уже знал: пойманных царских офицеров продолжают допрашивать, а что их допрашивать – к стенке поставить всех! Подобные рассуждения подсказывали, что среди пленников только мужчины, иначе кто-нибудь да упомянул бы, что вот и девка туда же, а у нее ребенок. Для успокоения совести Николай раздобыл старые газеты, благо сделать это было просто, они валялись всюду, хотя бы на вокзале. В день пленения в заметке значились фамилии всех арестованных. Лизы и в местной прессе не было. Он проехал весь путь зря. Но Крушевский понимал, что отныне у него спокойно на душе. И надо лишь решить, куда именно направляться далее.