Сквозь мятеж

Вновь ночь, подстерегаемый товарный состав, запрыгивание на платформу… Кажется, даже в молодости, напиваясь и куражась, Крушевский не катался столько, цепляясь за проходящие поезда. Но вот уже второй год подобные катания составляют всю его жизнь вместе с работой грузчиком или в деревне. И снова в голову лезли все те же мысли. Где искать Лизу и Ванечку? Спаслись ли они? Пытаются ли вернуться в Ярославль, помня место, названное Николаем? Что делать потом, когда он их найдет? Попробовать обосноваться в стране Советов? Скажем, у той же Анны Васильевны. Но это значит всегда жить под страхом разоблачения и расстрела. Попытаться покинуть страну? Но где обосноваться? И как туда пробираться, когда по всей стране вспыхивают бои? Это он сам может прыгать по платформам поездов, прятаться возле чугунок, но с Лизой и Ваней это гораздо сложнее, а уж проделывать это с Марией Мирославовной и вовсе невозможно. И самое простое: куда направляться сейчас? Женщины нуждаются в помощи по хозяйству. Но если в Петрограде все успокоилось, можно попытаться отыскать Милеву и разузнать у нее что-то про Лизу, хотя бы то, на какой поезд она посадила подругу. Все эти размышления, едва было подкравшиеся к Николаю, были оборваны весьма безжалостно и быстро на этот раз – нападением на поезд. *** Крушевского спасла старая военная привычка, знание о том, что никогда не следует занимать первые и последние два вагона, среди всех платформ он выбирал ту, что расположена ближе к центру состава. Потому когда прогремел взрыв, у Николая было несколько коротких мгновений. И оценил он их верно. Поезд кренило вправо, так что капитан, подхватив свои вещи, торопливо спрыгнул влево. Выбирать место для падения не приходилось, Крушевский мог лишь сгруппироваться, чтобы травмы были несерьезны. Приземлился он не очень удачно. Впрочем, в этой ситуации легкий вывих был пустяком, скоро пройдет. Все это Николай оценивал, сидя на земле и глядя на то, как последние вагоны поезда летят вниз. Смотрел как-то отрешенно, думая только о боли в ноге и о гудящей голове… И лишь несколько мгновений спустя сообразил, что взрыв может повториться - кто знает, какой груз был в поезде. Взрыв последовал. И Крушевский едва успел лечь на землю, лицом вниз и прикрывая голову руками. Черт побери! Черт! Почему сейчас? За каким дьяволом это случилось именно с этим поездом?! В нескольких верстах от Иркутска! Он и уехать толком не успел… Теперь путь разбит, а до ближайшего города тут неблизко. И уж точно ему неоткуда взять тут иной транспорт, рядом деревни не толпятся. Может, доберется до какой-то, но лошадь там ни за какие деньги не согласятся продать: в деревнях всех коней или забрали в Красную Армию, или оставили кляч, которые необходимы крестьянам, чтобы была хоть одна на всех, поля перепахать. Чертовщина! Вот и закончилось его везение… Крушевский заставил себя сесть. Надо проверить свое состояние, в силах ли он передвигаться. И, наверное, надо возвращаться в Иркутск, там дожидаться, когда починят пути и вновь пустят поезд. Дьявольщина, нет! Если он отправится сейчас в город, именно о нем вспомнят его «спасители», именно его заметят какие-нибудь армейцы, припомнят, что прибыл по утру – и после не будет никаких сомнений в том, что именно он и взорвал поезд. Никто и не подумает о том, что это глупость: взрывать состав и после с него возвращаться в Иркутск, а не бежать к «своим», то есть пробираться к якобы царской армии лесами, обходя город кругом. Нога по-прежнему болела, но сидеть на холодной земле было больше нельзя, Крушевский заставил себя подняться. Надо отыскать какую-нибудь палку, вместо костыля, ему нужна опора… Прошел он не много, когда услышал топот копыт. Черт! Черт! Что за черт?! Он должен был подумать раньше, что те, кто заложили взрывчатку, будут находиться поблизости! Капитан остановился – все равно не убежит в таком состоянии – и всмотрелся в приближающихся людей. Да, это кто-то из офицеров царской армии, это не разъезд большевиков. Впрочем, сейчас не понять, кто свой, кто чужой, любой может пулю в лоб пустить, притом каждый - во славу Отечества. Его предположения оправдались: большая часть всадников поспешила к поезду, чтобы проверить разрушения и, может быть, пополнить какие-то запасы, ведь состав наверняка вез что-то полезное. Однако двое всадников отделились и направились напрямую к Крушевскому, притом держа руки у пояса, значит, были готовы выхватить в любой момент или сабли, или пистолеты. У Николая было оружие, притом он был готов стрелять хоть немедленно, но показывать это он не стал, вместо этого просто поднял руки, показывая, что они пустые и он не представляет опасность. - Кто вы? – издали крикнул один из всадников. - Просто путник, - отозвался Крушевский. – Я ехал этим поездом и вот… пришлось сойти, правда, не очень удачно… Он сделал шаг, показывая, что хромает. - Вы поедете с нами! – объявил все тот же всадник. - Как вам будет угодно, господа, - деланно весело выкрикнул Николай. – Однако мне ехать не на чем, надеюсь, вы это учтете. - Ого, господа! – фыркнул второй всадник. - Да тихо ты! – оборвал его первый. – Думаешь, стал бы он нас товарищами называть! Притворяться они умеют. - Притворяться все умеют, - вмешался Крушевский жестко. – Но, черт меня побери, господа, нога у меня болит нешуточно, потому или пристрелите тут, или помогите, идти я не смогу. А кто я и с какой целью был тут, вам не отвечу, говорить буду только с вашим командующим. Могут и пристрелить, подумалось ему. Наверняка в этот момент они добивают машиниста и всех помощников. Еще один труп – пустяк, им неважно, сколько их будет, а в данный момент он для них – попросту бродяга. Да и пусть пристрелят, отчаянно думалось в этот момент. Лучше уже тут сдохнуть – все легче, чем последние пустые годы его жизни. Мотается тут, как… Жаль, конечно, что Лизе помочь будет некому, но от него и сейчас помощи никакой. Возможно, она сама справляется неплохо. А нынешняя ситуация для него патовая: поезда тут пойдут не скоро, пути не быстро починят, еще и все будут контролироваться после случившегося, так что по дороге не двинуться вперед, а в город возвращаться опасно, иного транспорта не найти – так что или ему тут умирать, или искать помощи у тех, кто в нем может не увидеть врага. Пусть или пристрелят, или помогут… Его противники еще сомневались. - Ладно, едемте! – первый собеседник протянул руку, предлагая занять место позади себя. – Расстрелять вас всегда успеем. Крушевский молча запрыгнул на круп. Зато про себя отметил, что убийство на сегодня отменяется. И раз приглашают ехать вместе, значит, путь здесь недалекий, лошади по этим дорогам долго не пронести двоих. Странно это, капитан полагал, что эти земли полностью контролируются большевиками, сражения шли гораздо восточнее. Однако выходит, что прорываются порой солдаты царя, видимо, не все еще потеряно, могут и отбить эти земли, пусть Николай уже и мертв, значит, за его сына воюют. Двинулись, правда, не немедленно, пришлось немного подождать, пока отряд забрал из поезда то, что посчитали для себя нужным. Взяли, правда, мало, отряд более всего нуждался в провизии, лошадях, оружии – всего этого в вагонах почти не было, а материалы на конях не увезти. Сам Крушевский уже успел пополнить свои запасы: когда он «сел» на поезд, то уже привычно обошел и осмотрел, насколько это было возможно, ближайшие вагоны, в первую очередь, чтобы убедиться, что ему не грозит оттуда опасность. Разумеется, в закрытые было попасть непросто, но там, где это удалось, Николай обнаружил небольшой груз рыбы – и взял себе подсушенную и подвяленную. Оружие и патроны было не найти, их если и везли, то хорошо запертыми. Насколько сейчас видел капитан, этим не удалось поживиться и его новым знакомым, так что этого груза или не было в поезде, или взорвался при падении. Так что взяли лишь то, что отыскалось у пары солдат – охранников состава. *** Добрались они до небольшого строения, возможно, в прошлом это была сторожка или охотничий домик. Судя по виду, постоянно тут никто не жил, Крушевский отметил и плохо протоптанную дорогу, и разваливающееся крыльцо, так что был готов к тому, что внутри его тоже ждет запустение – и не ошибся, с порога было видно, что тут некому убираться и поддерживать разваливающуюся мебель и сам дом. Гораздо более удивительно было встретить внутри знакомого. Николай даже на мгновение опешил… Как бишь его? Супонин, что ли. Как ни пытался, Крушевский не мог вспомнить имя этого человека. Лишь хорошо помнил, что тот все время находился возле Перхурова, организовывал Ярославский мятеж, возможно, давал какие-то советы, имел связи с иностранцами и сбегал с Александром Петровичем и всей собранной казной. - Постойте-ка, а я вас знаю, - пробормотал тот, разглядывая появившегося гостя в окружении своих людей. - Имели честь познакомиться несколько лет назад, - устало улыбнулся Крушевский, придвинул стул и сел, выпрямляя ногу и измученно выдыхая. – Правда, не могу сказать, что нас представили честь по чести, мы все больше заняты были с вами: я – своей семьей, вы – делами Александра Петровича. Собеседник прищурился, видимо, за щетиной он никак не мог углядеть лицо и вспомнить человека. Один из так и не представившихся спутников без предупреждения взялся обыскивать пленника, Крушевский предпочел не сопротивляться, тем более, что ничего ценного при нем не было: небольшой дорожный запас, чужой паспорт, на чье имя он так и не привык откликаться, но и револьвер нашли и выложили на стол. - Семен Владимирович Кузнецов, - прочитал Супонин в поданном ему паспорте. – Не знаю такого. - И я не знаю, это чужое имя. Но вы меня знаете. Отчасти именно на мне вина за то, что восстание в Ярославле началось раньше, - напомнил капитан. И на всякий случай решил напомнить: – Николай Федорович, к вашим услугам! А тем именем можете не пытаться называть, к чему нам эти условности? - А, в самом деле! Добрая ночь, господин… Крушевский, - наконец протянул руку предатель (как его давно числил Николай). - Не очень добрая, - отозвался тот, но руку пожал. – Ваши люди пустили под откос поезд, которым я ехал. Так что теперь, как видите, я не могу ходить на большие расстояния и вряд ли смогу покинуть эти края в скором времени. - Мои люди… Только мои? Неужели не ваши, Николай Федорович? Отказываетесь от бывших соратников… - Не переворачивайте и не извращайте смысл сказанного, вы поняли, что я имел в виду. И вам прекрасно известно, что моя семья мне дороже любых сражений, а соратники тут совершенно не при чем. - И где же ваша семья? - В спокойном и надежном месте… Не очень далеко отсюда, - капитан решил добавить определенности, чтобы дать понять, что полностью контролирует ситуацию, - но я совершенно за них спокоен. - Да, конечно, помнится, вы остались с ними… - А еще с брошенным городом, - прервал Крушевский. – Вам же, как я вижу, повезло гораздо больше, дважды от большевиков сбежали: и из Ярославля, и когда Перхурова тут брали. Или скажете, я не прав… - Алексей Михайлович. - Скажете, что не прав, Алексей Михайлович? - Не скажу. Видите ли, в чем разница: для меня спасение себя означает не просто спасение своей шкуры, но и спасение наиболее ценных для дела офицеров. Солдат много, сражаться и умирать во имя царя, Отечества, свободы или иных целей может любой, а думать и отвечать за свои решения – не каждый. - Если так раскидываться, то солдат не останется, - усмехнулся Николай. – Впрочем, я не имею желания вести с вами дискуссию. - Как пожелаете, тогда я вас более не задерживаю… Впрочем, пользуясь случаем, не могу не повторить вопрос, где же ваша семья? Что это за место, что вы так спокойны за них? И более того, вы здесь без жены и сына, значит ли это, что вы ныне желаете больше послужить Отечеству, чем им? - Я присягал царю и всегда буду верен присяге, - лицо Крушевского заострилось, держать маску вежливости было все труднее. – И понимаю я ее не хуже, а может, и получше вашего. Или вы скажете, что Александр Петрович для этой присяги человек ненужный? Отчего в тюрьме он находится, а не вы и… ваши люди, которые как разбойники, только и могут, что поезда под откос пускать? - Не насмешничайте, - процедил Супонин. – Еще придумаем, как вызволить, перевозить будут – отобьем. - Перевозить теперь не скоро будут и охрану увеличат после вашей партизанщины, - возразил Николай. – Так что, если однажды спросят меня, то я вынужден буду сказать, что сомневаюсь в том, что вы делали все для спасения господина Перхурова, а не наоборот, для его гибели. - То есть вы… - То есть я буду следовать своему долгу, когда буду знать, в чем он, и лгать не стану, - не дал додумать за себя капитан. – Ныне же я тут, как раз потому что забочусь о своей семье и о своем Отечестве. - Должен ли я понимать это так, что вы здесь с особой миссией? И что вы считаете своим долгом сообщить о том, что я якобы не хочу свободы Перхурову? - Да к черту ваши интриги! Не думаете же вы, что я ради этого все брошу и буду разыскивать ваше командование, чтобы донести на вас? Остальное, простите, я вынужден оставить при себе. Собеседник оставался почти равнодушен, но Крушевский еще в Ярославле заметил, что тот неплохо умеет владеть собой. А вот глаза его выдают, потому что глазами он едва ли не молнии метает от ярости. Ну и пусть злится – это слабая месть за то предательство, которое он сотворил вместе с Перхуровым в городе. Изверги проклятые! Пусть побеспокоится за свою шкуру! И вот сейчас в глубине этих глаз поблескивал еще и страх: вдруг свалившийся на его голову капитан решит и вправду кому-то доложиться, выскажет свои соображения. Честным всегда верят больше ведь… - Как пожелаете, - после паузы повторил Алексей Михайлович. – Простите, что… мои люди вас задержали, можете продолжать свой путь. - Не могу, - Николай чуть потер ногу – ныла. И продолжил иронично: - Как я упоминал, состав отправлен под откос, это затрудняет передвижение. А из-за того, что мне пришлось сойти с поезда досрочно, вывих придется еще несколько дней лечить. Предложите мне с ним вдоль Транссиба идти? - У меня для вас более предложений нет, что мог – уже озвучил, - отрезал предатель. – Или вы передумали? Нога ныла все сильнее, перетянуть бы надо… Но приходилось вот вести глупые разговоры с этим человеком, трясущимся за свою шкуру, полагая ее важной для всего Отечества. Прячется всегда за чужими спинами, а как опасность случается – сбегает. Однажды, если только чья-то пуля не окажется быстрее, этот мерзавец окажется со всей казной где-нибудь в Ницце и искать он там будет совсем не помощи для России, а кутить на эти деньги в свое удовольствие. - Не передумал, от меня мои решения ныне не зависят. Но зато я кое-что обдумал, - едва сдерживая презрение к собеседнику процедил Крушевский. – Хотите знать, Алексей Михайлович, о чем? - Извольте, Николай Федорович. - В моем состоянии я далеко не уйду, хорошо, если знакомые встретятся, но можно ли на это рассчитывать? Увы, не уверен, последнее время мне очень не везет. Так что добраться смогу только до Иркутска. И мы оба понимаем, как меня там встретят, не так ли? Возможно, еще до того, как дойду, разъезд подхватит. - На что вы намекаете? – прищурился собеседник. - Не догадываетесь? Боль все усиливалась, а вместе с ней Крушевский чувствовал нарастающую холодную ярость, желание растоптать этого слизняка, пусть пока он в силах был это сделать исключительно на словах. - Что ж, - продолжал Николай, - я скажу прямо. Я не обладаю, возможно, умом государственного мужа, потому оставлю право каждого думать о том, считаю ли я собственную личность более значительной для Отечества, нежели вашу в данный момент, или просто дорожу своей шкурой. Однако выхода у меня нет, а чтобы не составить компанию Александру Петровичу, я сделаю так, что его навестите вы. И лично сможете убедиться в том, насколько старания людей по его освобождению будут полезны. Один из тех, кто арестовал его, схватился за револьвер, но предатель был осторожен, так что отрицательно покачал головой – он понимал, что попросту застрелить Крушевского – не решение. Вернее, он бы хотел, чтобы можно было все сделать столь легко: пулю в лоб и выбросить тело в лесу волкам на радость. Но некоторые намеки услышал и понял так, как было выгодно капитану: Николай умалчивал о своей цели, но говорил о том, что он тут не останется, а его поручение тайное и имеет важность для Отечества, потому вроде бы и дорожит собой; кроме того, столь дорогой ему семьи рядом не было, но сам Крушевский был вроде бы спокоен и упомянул, что они в безопасности – а все это вело к выводу, что капитан находится тут по распоряжению, возможно, Войцеховского… Убивать просто бывшего капитана – пустяк, но убивать человека генерала, направляющегося с особым поручением, - преступление. А ведь кто-то из своих же и проговорится, кого убили, так что скрыть не получится. В чем-то так было даже спокойнее: получив лошадь, посыльный точно отправится с поручением и не будет тут мешать. - Вы можете дать мне слово дворянина, что вы не выступаете на стороне большевиков? – поколебавшись, спросил Алексей Михайлович. Наверное, вспомнил то, что о Крушевском говорили Перхуров и Арсеньев. Или доверял своим впечатлениям, если он умел оценивать людей справедливо. - Даю слово, - кивнул капитан. Собеседник помолчал, затем, скрипя зубами, предложил: - Забирайте одну лошадь. Надеюсь, в припасах вы не нуждаетесь? Можете отдохнуть тут и затем… - Благодарю, - поспешил отказаться Крушевский. – Я только осмотрю ногу и отправлюсь в дорогу, боюсь, что терять время я не могу, а каждый час может повлечь встречу с разъездом красноармейцев. *** Как и намеревался, Николай не потратил ни одной лишней минуты: осмотрел ногу, убедился, что она не должна мешать его путешествию, перетянул ее, как мог, а после забрал одну лошадь, показавшуюся наиболее крепкой, и отправился в путь, спросив направление у одного из тех, кто до сих пор не присутствовал при беседах с ним, чтобы не встречаться с неприязнью. Хорошо бы было, конечно, пополнить запасы, но Крушевский понимал, что испытывать терпение тех, кто и без того подумывает о том, чтобы пристрелить его, лучше не стоит. Обойдется тем, что есть и что уже взял, раньше-то посчитал, что довольно. Сейчас разве что водки добавил бы, но просить не хотел. Двигался он не очень скоро, берег силы лошади. Кто знает, когда будет ближайший большой город. Поезд, конечно, помог, верст все же немало проехал до аварии, но Крушевский все равно не был уверен, как скоро сможет вновь пересесть на такой транспорт. Капитан держался подальше от деревень – вдруг туда уже донесли новость о взрыве, могут разыскивать тех, кто к этому причастен. Тяжелее всего было ночью: и дороги толком не разобрать, и было холодно - сказывалась нехватка нормального питания, так что Николай постоянно подумывал о том, не приложиться ли ему к фляге или пока не стоит, чтобы не опьянеть и не израсходовать слишком скудные припасы. Нога тоже продолжала гудеть, мешая спокойному путешествию, Крушевский постоянно давил в себе раздражение. В середине следующего дня капитан все же решился сделать остановку в небольшой деревушке, оценив ее с первого взгляда: домов мало, среди жителей только бабы, дети и старики – опасаться тут точно некого. Если вести сюда и дошли, то никто здесь не остановился, а выдать себя можно и за кого-то выжившего с поезда… Так порешив, Николай и направился в одному из домов. Остановка помогла, Крушевский смог отдохнуть и согреться, хозяевам рассказал о том, что едет с особым поручением, узнал дорогу, с собой попросил только браги – и тем самым расположил к себе людей, которые убедились, что раз у них не пытаются ничего отобрать, то человек приехал хороший. Почти в сумерках уже Николай добрался до поселения Зима. И при свете дня с радостью отметил для себя возле станции… локомотивное депо! Видимо, именно оно и задержало другой поезд, а может, ожидал, когда сюда прибудет тот, что сошел с рельсов, чтобы присоединить вагоны. Так или иначе, но возможный транспорт уже был перед глазами, оставалось только решить, где и когда на него запрыгивать, ведь если поезд в ремонте, то может отправиться уже вскоре, а вот если ожидает прибытия другого состава, то… Дождется разъезда, который сообщит об аварии, все вагоны начнут проверять, дорогу оцепят вокруг.