Сквозь мятеж

Путь до Ново-Николаевска ничем не отличался для Крушевского, чем прошлый участок. Возможно, о случившемся с другим составом машинисты этого поезда знали, но проверили вагоны и, не заметив ничего подозрительного, сочли лишним увеличивать безопасность, тем более, что ничего важного этим составом по-прежнему не везли. От скуки Николай проверял один за другой вагоны, но по-прежнему не находил для себя ничего интересного. Разве что один раз отыскал несколько кем-то забытых папиросок, чему очень обрадовался – он скучал без возможности курить. За последние пару лет почти отвык, но все равно, если была возможность, брался за папироски. Только если раньше это было удовольствие, сейчас – способ занять время и руки, попутно выбросив из головы все, можно было просто лежать, курить и смотреть в небо… Когда же нельзя было спать, а курить капитан не решался, желая сберечь папироски, приходилось терпеть все те же вопросы, которые лезли в голову. Крушевский пытался все сомнения превратить в некое подобие плана. Правда, тот разваливался почти немедленно. Итак, вот он находит Лизу… Но где находит? И как? Как ему поговорить с Милевой? Приходилось сжимать зубы и начинать заново. Итак, он приезжает в Петроград и говорит с Катериной. А если не находит ее там вновь, то на этот раз узнает о том, где она находится – или у домработницы, или решается просить помощи у Владислава Даниловича. К этому моменту в столице уже спокойно, потому политической напряженности между ними не будет. Так или иначе, но на этот раз Николай был готов любыми способами разузнать, где Доброхотова. Как поговорить с ней, если рядом будет муж? Что ж, либо Милева сама поможет, догадавшись, с чем мог прийти Николай, либо тот спросит как-то отвлеченно, например, назовется неким родственником. Дальше Катерина наверняка сообразит, как его представить или сразу сообщит ему нужное. И пусть даже после выставит за дверь. Что ж, все это пустяки, зато после можно будет ехать к Лизе. Поселилась ли она там, куда уехала? Возможно, что нет, но вряд ли она перебралась далеко, иначе она отправилась бы к Анне Васильевне. Хотя все возможно ведь… Лизы нет в Иркутске, но нет и дальше на востоке, где-то в городах, подконтрольных армии Войцеховского – во всяком случае о ней не знал Супонин, а он бы разузнал вслед за Перхуровым, и не поверил бы разговорам, которые сейчас вел Крушевский... Разумеется, она могла спрятаться в самой отдаленной деревушке, но ведь ей надо на что-то жить, гораздо более вероятно, что, окажись она там, все же попыталась бы найти возможность заработать или получить помощь тех, кто ее знал. Внезапно подумалось, что если Лиза решилась с Ванечкой пробираться на восток, то могла осесть где-то в городе по пути. И это заставило Николая пересмотреть собственные планы. По всем прошлым подсчетам выходило, что времени он потратит очень много. После такого возвращаться вовсе ни с чем – обидно. И то, что он обнаружил, что Лиза не поймана, служит слабым утешением. А вот то, что он вернется, например, на неделю или две позже, уже не имеет значения. Так почему бы не задержаться в крупном городе на пару дней? В Красноярске он, возможно, сделал ошибку, поторопившись, обнаружив, что больше нет поездов. Наверняка через некоторое время прибыл бы еще один состав, который держал бы путь только до этого города, а вовсе не до Иркутска. И можно было бы уехать уже с ним. Он упустил возможность не только подзаработать, но и сделать свои поиски более-менее осмысленными. Ново-Николаевск, конечно, довольно крупный город, однако же не настолько большой, как Петроград или Москва. Впрочем, даже тут можно еще больше сузить поиски, если исходить из того, что Лиза тут задержалась, желая подкопить денег. Он сам недавно думал о том, что если бы жена куда-то пошла работать, то это был бы какой-то госпиталь… Хотя, сам себе возразил Крушевский, не исключено, что она взялась за работу учителя: после революции ситуация с преподавателями складывалась тяжелая, очень многие покинули страну, другие не могли учить детей тому, чего от них требовали большевики, не могли привыкнуть к новой реальности. Сомнительно, что ныне при приеме на работу спрашивают рекомендации, а потому Лиза могла попробовать себя и в этой роли. Так что даже если супруга жила за городом, приходила на работу она куда-то в центр города. А потому можно было осуществить самый простой план: покрутиться утром возле дверей одной школы, после перейти к какому-нибудь госпиталю, последить за тем, кто туда входит и выходит, повторить это еще с одним, затем отправиться к иной школе, дождаться, когда там завершатся уроки. Не так много времени потребуется, чтобы убедиться, что Лизы там нет или… встретить ее. Если где-то будет какая-то работа, можно будет взяться, опять же, чтобы не возвращаться с пустыми руками домой. Крушевский ощутил даже что-то вроде облегчения: имея хотя бы какой-то план в запасе, он готов был действовать. Любые поиски, пусть даже бесплодные, лучше вот этого его однообразного путешествия на поезде. Так можно начинать строить планы о том, как действовать после того, как воссоединится с семьей. Потому, достигнув Ново-Николаевска, капитан сошел с поезда и направился в город, не приглядываясь пока к поездам, которые были у вокзала – после отыщет себе подходящий, когда сделает все, что запланировал. *** Дальнейшие дни Крушевский проводил именно так. То крутился близ больниц и школ, то выполнял какую-то работу за небольшие деньги, то запрыгивал на поезд и ехал до следующего крупного города, попутно развлекался тем, что забирался в разные вагоны, но подобрать там что-то действительно ценное не выходило, если не считать еще одного небольшого пополнения запаса табака. Погода все чаще баловала солнечными днями, потому вся теплая одежда перекочевала в дорожный мешок. А выбрав особенно жаркий день, Николай даже ушел за город, отыскал подходящее озеро, вымылся и выстирал вещи, насколько мог. И только обсушившись и отдохнув, вернулся к своим поискам и дороге. Так он и добрался до Перми. И тут похвалил себя за это своевременное купание: в городе население косили сыпной тиф и дизентерия. Но именно потому капитан был вынужден тут задержаться надолго, и не только потому что здесь не хватало рабочих рук всюду, то есть подзаработать удалось неплохо, а еще и потому что поездов отсюда в нужную сторону почти не шло. До сих пор Николай мог садиться на любой состав – они все примерно шли в нужную ему сторону. Теперь же приходилось учитывать и то, что поезд мог пойти в направлении, откуда после ему будет выбраться сложно. Но это можно было решить, у Крушевского уже скопились деньги, так что достаточно просто выбрать пассажирский поезд. Вот только, из-за разыгравшихся болезней, вагоны были вперемешку грузовыми и санитарными, на такой состав и запрыгнуть сложно, и устроиться на нем негде, потому что рядом везут больных, врачей и лекарства. Единственный ближайший пассажирский поезд должен был пойти в Соликамск. И отчего-то Николай на какие-то короткие мгновения даже захотел туда поехать. И сам не мог бы объяснить это желание, его будто бы потянуло что-то туда… - Есть вот поезд до Москвы, - вдруг объявила кассирша. – Через два дня пойти должен будет. Поедете? Крушевский встряхнулся, скинул с себя странное наваждение, которое потянуло его севернее. Зачем ему туда? Времени немало уйдет, так он и к осени не вернется. Это было, вероятно, отчаянная мысль, вызванная усталостью после всего путешествия, а также желанием поскорее уехать подальше от болезней. - Еду. До Ярославля, - отозвался он. И наконец получил на руки билет. Ну ничего, пару дней можно и подождать, зато потом уже прямой путь домой. Вот только эти дни были настоящим испытанием. В городе людей продолжали мучить болезни, а газеты сообщали о новых победах Красной Армии, подтверждая мысли о том, что новая власть все же укрепится. Как оказалось, уже больше месяца прошло, как Деникин оставил войска Врангелю и уехал. Видимо, в этом отъезде увидели новый побег, а это никак не добавляет воодушевления солдатам. Крушевский тоже видел в этом своего рода предательство. Может, у Деникина были для этого причины, но не может главнокомандующий уезжать, когда от одного его присутствия зависит столь многое. Николай не мог ни радоваться этому, ни огорчаться. Обернись все иначе, он не ликовал бы, что часть народа уничтожают за то, что те хотели лучше жить. И так, и эдак проигрывала Россия, хоть Империей ее назови, хоть страной Советов… Можно было только поражаться тому, как газетчикам удается радоваться одному и ругать другое. Кстати, один раз мелькнула странная статейка – с осуждением тех, кто принимает бывших «царских» на службу Советам. Написана она была безынтересно, пестрела штампами, вроде того, что нельзя верить врагам, буржуазия не дремлет и все прочее. Имен в ней тоже не было, а значит, она могла быть написана просто как общее руководство. Однако в той же газете была короткая заметка о том, что ранее пойманного и допрошенного Перхурова переводят из Иркутска. Куда именно – указано не было. И Крушевский, вновь сам не зная отчего, невольно соединил эти две статьи вместе. Неужели Александра Петровича освободили? Возможно ли, чтобы тот, кто раньше так яростно боролся с большевиками, ныне встал на их сторону? Нет, это невозможно. Тогда, если все-таки эти статьи связаны, возможно, освобождение Перхурова связано с тем, что через него надеются отыскать и поймать кого-то другого из «царских» командиров. Может быть, рассчитывают одержать так победы на востоке, а может, перевезут и на юг, если там есть кто-то, кто знаком с Александром Петровичем. Крушевский старательно гнал от себя мысли о том, что это связано с ним и, главным образом, с Лизой. Не станет никто затевать столь сложную операцию ради тех, кто играл вовсе не главные роли. Все это не для них устроено… Впрочем, решил Николай, он после узнает из тех же газет, что же там было задумано. Если об этом позволят рассказать, конечно, а если нет, то Перхуров исчезнет для всех и можно будет только догадываться, какую роль и в чем именно он сыграл. Да и черт бы с ним, старым соратником! Пора просто забыть о нем! Но в поезд он садился в прежнем состоянии, измученный неприятными мыслями и отчего-то продолжая сожалеть, что не направился в Соликамск. Николай привычно запрыгнул на третью полку, чтобы не вступать в лишние разговоры. А на этот раз еще и чтобы быть подальше от возможной заразы – мало ли сколько больных может ехать рядом. Час был довольно поздний, так что то, что он уснул, ни с кем не перекинувшись ни словом, ни у кого не вызвало вопросов. *** Спал Крушевский долго – сказалось то, что за несколько месяцев это был его первый спокойный сон, до сих пор он продолжал помнить, что не может спать больше пяти-семи часов. Сейчас же, зная, что до Ярославля еще больше суток пути, Николай мог позволить себе любой отдых. Потому и проснувшись, некоторое время капитан продолжал просто лежать на полке, ни о чем не думая и просто слушая стук колес. Этот звук порядком надоел за все месяцы, но зато под этот звук Крушевский привык отрешаться от всех мыслей. Однако же долго так лежать было невозможно, тело требовало размяться. И Николай бросил короткий взгляд вниз, прикидывая, кто у него в попутчиках едет и как с ними лучше себя вести. Двое молодых парней обсуждали величие революции, с ними спорил дедок, возражая, что многое повидал на своем веку, а война любая есть разорение и только. Еще двое мужиков средних лет в политические разговоры не вмешивались, попивали бражку, порой отпуская шутки в адрес кого-то в вагоне. Сосед же с полки напротив то ли спал, то ли лежал, отвернувшись к стене. Крушевский вновь прикрыл глаза, намечая план своих действий. Поддерживать деда было глупо, поддерживать парней не хотелось, но и находить себе компанию в лице двух пьянствующих тоже не было хорошей идеей, лучше уж выслушать себе в спину насмешки, чем нажираться с ними. Пока он прикидывал, как лучше поступить, все решилось за него. Молодые спорщики все больше горячились, а выпивающие мужики уже охмелели настолько, что мыслили плохо. - Да пошел ты со своей революцией! – взревел в какой-то миг один из бражничающих. – Что она люду простому дает? Какое мне-то дело до того, кто на троне сидеть будет, Николашка, Левка* али Владимка?! - Дурак! – выпалил в ответ паренек. – Нет никаких царей больше и никто не сидит на троне! И тебя сейчас уже слушают… - Сам дурак! – не слушал его пьяница. – То один нас обдирал, то другой! И где тут разница?! Будешь мне рассказывать про то, что кормить новую власть лучше, чем прежнюю? Где ваши лозунги ныне? Или ты заводом владеешь? - Владею! – не хотел уступать спорщик. – Не один, а с товарищами, но мы все вместе одно дело делаем! - Ах ты! Не находя больше никаких аргументов, мужик перешел в рукопашную. То есть попросту заехал кулаком в нос спорщику. Паренек отлетел к противоположной стенке и на некоторое время потерял сознание. Зато его товарищ от злости кинулся на обидчика, но на него накинулись оба пьянствующих, так что одним числом повалили его, взявшись молотить ногами. Дед принялся креститься и шептать молитвы, кто-то в вагоне заголосил… Николай не размышлял. Одним прыжком он «спустился» с полки, а чтобы усмирить пьяных, хватило нескольких ударов. Так что к тому моменту, когда первый паренек пришел в себя и сидел, вытирая кровь из-под носа, а второй пытался прийти в себя и отдышаться от ударов под ребра, все было уже завершено, оба пьяницы валялись на полу, подвывая от боли в животе и почках. - Чтоб тебя! – начал было один из них. - Молчать! – оборвал его Крушевский. – Смотрю, пришли в себя? Заткнулись и лезьте на верхние полки! И чтобы до самой вашей станции не смели тут устраивать драки! А то на первой же сдам обоих! Пьяницы, бормоча под нос ругательства и пару раз едва не свалившись, все же предпочли залезть наверх. - Спасибо, товарищ! – один из парней, уже пришедший в себя после избиения, протянул руку капитану. – Но вы правы, лучше бы этих глупцов сдать на ближайшей станции, чтобы никому не мешали. - Проспятся, сами прощения попросят, - отозвался Николай, пожимая протянутую руку. – А нет, придется еще поучить. - Вы военный? – второй парень тоже поднялся, сел на полку, с любопытством разглядывая нового знакомого. – С востока едете? Что там Красная Армия? Правда, что теснит монархистов? - Правда, - предпочел ответить на последний вопрос Крушевский. – Так было месяц назад, а сейчас не скажу точно. - Что одни теснят, что другие, - вздохнул дед, вмешиваясь, - а все одно: умирают люди русские, брат на брата идет, а сын на отца, разве ж это радость? Разве ж такие новости мы ждем? - Это у кого там брат или отец? – набычился один из парней, с разбитым носом. – Мои вот не предатели, буржуев у меня в родне нет. - Да разве ж я про прямую родню говорю, - опять вздохнул дед. – Я ведь о том толкую, что любой человек на этой земле живущий – брат другому. Вместе мы жизнь тут строили веками. Николай хоть и разделял это мнение, ответил иначе. - Значит, ныне пришло время новую жизнь тоже вместе строить, а не мешать собственным братьям и сыновьям. Парни радостно закивали. - И что ж построят они? – покачал головой пожилой спорщик. – Покуда вижу лишь, что разрушают, вот за что сердце болит. - Наверное, так, - внезапно кивнул Крушевский. – Никто не может сказать, сможем ли мы, ты, дед, да и я, увидеть иную жизнь. Может, и ребята вот эти не увидят еще. А вот дети их увидят непременно. В это время поезд прибыл к станции. И пьяницы, видимо, напуганные тем, какой отпор им дали, а может, вспомнив, что им вправду пора, поторопились сойти. За ними последовал и попутчик с верхней полки – мужчина средних лет спешно подскочил, сообразил, куда приехал, и бегом бросился вон. *** Остаток пути Крушевский проделал весело. Парни-попутчики, Паша и Миша были интересными собеседниками, пусть и наивными в своей вере в великое счастливое будущее. Второй, то ли из-за имени, то ли и вправду был схож чертами, очень напоминал Журавлева, но и Павел был не менее прост. Парни не смогли попасть в Красную Армию, были слабы здоровьем, но зато помогали в лазаретах. Они, конечно, пытались расспрашивать Николая про сражения, но тот быстро отговорился, на этот раз воспользовавшись поддержкой деда, что в войне со своими нет ничего героического и веселого. - Ну интервентов били? – допытывались парни. - Бил, - Крушеский решил, что не покривит душой, все же ему раньше доводилось сражаться со многими. - А правда, что на востоке и китайцы воюют против нас? - Да нет, китайцы больше нам помогают, - возразил капитан, хорошо помня о том, что ему пересказывали его спасители от простуды, а также то, что заметил в Иркутске. – Может, однажды и у себя общество построят, как у нас. - Однажды все такое общество построят! – убежденно отозвался Паша. – И поймут, как это важно и верно! Николай не возражал. Он вообще больше слушал, чем рассказывал. Сейчас ему было даже интересно узнать мнение попутчиков. До сих пор все разговоры большевиков казались Крушевскому утопиями, в которые верили те, кто не мог мыслить критически, или молодые ребята вроде того же Михаила Журавлева. Когда Николай с семьей вернулся в Ярославль, то столкнулся не столько с властью, сколько с Сычевым, а потому было не до того, чтобы вникать в жизнь людей, которые во что-то там верят или не верят. И с тем же Михаилом вести беседы было некогда: молодой человек сразу ушел из дома, уверил чекистов, что порвал все связи с семьей, а Николай был вынужден оберегать Лизу и Ванечку. Теперь же Крушевский хотел разобраться. Не для того чтобы принять эту философию – может быть, он никогда не сможет этого принять, - но хотя бы понять, какой видят страну эти люди, какую страну они создают. А соответственно, будет ли в этой стране место ему и его семье. Именно потому капитан и не спорил с молодыми людьми, хотя то, что они ему говорили, было во многом глупо или наивно. Лишь уточнял какие-то мелочи, чтобы досконально разобраться во всем. В вагоне порой менялись люди, кто-то сходил на станциях, кто-то садился. Но спутники Крушевского ехали до Москвы. А потому беседу они вели до позднего вечера, дружески разделив еду, у кого что было. И разошлись только в темноте, улеглись спать, хотя парни еще долго продолжали между собой что-то тихо обсуждать. Николай привычно велел себе спать, помня о том, что поезд прибудет в Ярославль следующим утром. *** Встал он с рассветом, подхватил вещи, попрощался с парнями. - Да зачем тут-то сходить? До Ярославля еще есть время, - удивлялись они, но не сильно, прекрасно зная, что так делают многие: зачем делать круг, если своя деревня по пути. Скорее просто хотели подольше задержать собеседника. - Заждались меня уже, - честно объяснил Крушевский. – Покуда воевал да катался самые работы в деревне начались, надо тетке да няньке помочь. - Ну бывай, товарищ! Может, свидимся как-нибудь! Крепко пожав руки на прощание, Николай сошел с поезда – наконец почти поблизости от своего нового дома. Шел он небыстро, будто наслаждаясь видами, что простирались во все стороны. Здесь было спокойно, здесь не было революции, тут была только прежняя жизнь, привычная и почти как десятки лет назад. Сейчас вернется, обнимет нянюшку и Марию Мирославовну, да надо будет после отправляться на покос, пожалуй… *** Планы его были нарушены внезапно. Неладное Крушевский заподозрил, когда увидел возле дома одну Журавлеву. Она копалась в какой-то грядке, непонятно, сажала что-то или выкапывала, но даже когда Николай окликнул ее, не подняла головы. - Мария Мирославовна! – пришлось подойти в упор, осторожно приобнять ее за плечи. – Матушка! Женщина наконец услышала, глянула на него глазами, почти такими же безумными, как когда он отыскал ее в Ярославле. И еще несколько мгновений продолжала смотреть, не узнавая, как на чужого. - Коленька, - наконец прошептала она. - Я, матушка, - подтвердил тот. Мария Мирославовна крепко прижалась к нему, обнимая за шею и тихо плача. И от всего этого у Крушевского сжалось сердце. Что-то случилось! А он ездил по городам, когда был так нужен! - Коленька, - пробормотала со слезами Журавлева. – Ну слава Богу! Я уж думала, забрал Он тебя! Всех у меня забрал! Один за другим уходит, и ты как уехал, так запропал! Вернулся! Живой! - Живой я, - хрипло подтвердил Николай, сам в холодном поту думая о том, кто эти все, кого забрали. Неужели Лиза?.. - Живой, - вновь согласилась Мария Мирославовна. - Да что случилось? – почти простонал Крушевский. - Анна Васильевна… ушла на небеса бедная.