Сквозь мятеж

Крушевскому удалось уснуть быстро, хотя сегодня он и отдохнул, и было о чем поразмышлять. Но после беседы на улице они с бывшим сослуживцем вернулись в квартиру, Евгения Игоревна поспешила сделать чай, причитая, что так и простыть можно, столько времени в такую погоду курить если, на что ей Владислав Данилович со смехом отвечал, что настоящему мужчине морозы не страшны. И после горячего чая и умывания сон даже манил Николая все тем же приятным уютом. Проснулся он вместе с хозяевами комнат, полностью отдохнувший и с мыслью о том, что если возможно, то лучше ему сегодня отправиться искать работу, чтобы не изнывать от безделья дома. Это он и обсудил с Родинским за утренним чаем, на что получил неполное согласие – лишь в части работы. - Я прошу вас пока оставаться у меня в гостях, - отверг решение искать жилье собеседник. – Иначе мне будет непросто вас отыскать, а вам будет тоже тяжело постоянно появляться у меня. - Это очень любезно с вашей стороны, и вы правы, так будет удобнее, - согласился Николай. На этой ноте они и расстались: Владислав Данилович отправился на службу (которая пока так и оставалась загадкой для гостя), а Николай – искать временную работу. Сейчас таскать грузы ему очень не хотелось, поэтому в первую очередь Крушевский направился за газетой, рассчитывая обнаружить там какие-то объявления. Не спеша, он сначала прогулялся по городу, обдумывая разговор с бывшим сослуживцем накануне. *** Проще всего и вправду попросить устроить любую перевозку Лизы, хотя бы из одной тюрьмы в другую. Но поможет ли это ее освободить? Он ведь и сам по пути в Петроград думал о том, что отбивать жену и сына с оружием попросту опасно. Если чекисты успеют взять их в заложники, то Крушевскому не останется ничего иного, как просто сложить оружие и сдаться. Гораздо безопаснее и вправду дать понять тому человеку, который выслеживал Лизу, что он ошибался, что его жену и сына убили вовсе не те, кто был в Ярославле, а те, кому он сейчас служит. К чему только это приведет? Чтобы понять это, надо знать того чекиста, его образ мыслей. Скажем, вот молодой Журавлев, ныне покойный. Очутился по другую сторону от семьи. Более того, сам предал сестру! После Николай, при штурме ВЧК, пощадил парня, сделал все, чтобы баржа отплыла и по ней не били большевики. И что же? Этот дурень отправился вновь сражаться, хотя прекрасно знал, что ему придется выступить и против родителей, и против сестры. Так и сложил голову рядом с отцом (и не дай Бог, если один убил другого! Нельзя представить конец страшнее). Что если этот чекист тоже настолько верит в идеи, которые вложили ему в голову, что они для него слишком святы? Крушевскому сложно было это представить, сам он хорошо представлял себе всю грязь и прошлой, и новой власти, он был слишком циничен, наверное, чтобы верить в какие-то светлые наивные идеалы. В его ценностях была только его семья, ради них он готов был вступить в заранее обреченное прошлое сражение с новой властью, ради них сейчас был готов служить этой власти, если таким будет условие. Так что будь он на месте того чекиста, то, пожалуй, решение было бы для него очевидно. Однако другой человек мог мыслить совершенно иначе. Непонятно и то, как Родинский хочет открыть правду? Появление свидетелей вряд ли что-то даст, разве что это будут очень компетентные свидетели из тех же чекистов. Но кто из них согласится рассказать правду, зная, что именно они отвечают за то, что у их товарища погибла семья? А вот тот же Перхуров, его офицеры, если кого-то из них задержали, сам Крушевский – все они могут говорить что угодно, им не поверят. Как артиллерист, Николай мог легко доказать, на ком лежит вся вина за разрушения в городе. Но это он может сделать, если будет разговаривать тоже с артиллеристом. Ну или хотя бы опытным военным – был ли таким этот чекист, неизвестно. Да и непонятно, как погибла эта женщина и ее ребенок: во время обстрела и разрушений или во время итогового штурма Ярославля. В последнем случае невозможно доказать, кто пустил пулю… Хотя, конечно, все это не значит, что он не может попытаться. Крушевский готов был отправиться в Москву когда угодно и дать какие угодно показания, чтобы оправдать Лизу. И неважно, что с него это вины не снимет – он в любом случае воевал против большевиков, одного этого достаточно, чтобы поставить его к стенке. Но это не страшно. Лишь бы Лиза с Ванечкой были свободны. В конце концов, думал Николай, он мало чем рискует. Разумеется, подобные признания-разговоры надо делать так, чтобы самому не оказаться в плену – если только не будет условия: я отпускаю женщину и ребенка, а вы сдаетесь. Тогда если даже чекист не услышит всех доводов, можно будет сделать попытку отбить Лизу и Ваню… Впрочем, после это будет сложнее: его будут знать в лицо, от него наверняка будут ждать подобной попытки, так что если и будут переводить пленников, то под усиленным контролем, который ему не пробить. Или все же Родинский имел в виду что-то другое? Он не озвучил никакого плана, возможно, все это лишь мечты? Что-то конкретное может предложить, наверное, его знакомый, а до разговора с ним и вовсе строить какие-либо планы бесполезно, они все останутся исключительно фантазиями. А еще очень интересно, что бывший сослуживец попросит за свою помощь. Он так до сих пор ничего не сказал… Может, Крушевский уже слишком обозлился, что никому не верит? Ведь человек благородный – а Владислав Данилович был дворянином когда-то – не станет выставлять счет за спасение дамы. Так было негласно положено. На деле же господа не брезговали любым шантажом… Николай прислонился к дереву в парке, раскрыл газету, делая вид, что читает, но строк не видел, был погружен в свои рассуждения. Что и говорить, не так много лет прошло с тех пор как он сам, поддавшись шантажу отца, согласился использовать свое положение, чтобы получить в жены Лизу. Было ли это благородно? Может ли он оправдать себя тем, что после не притронулся к ней до тех пор, пока она сама не позволила ему? Правда, это гадание ему тоже ничего не дает. Родинский неплохо его знает, ничего постыдного не предложит. Да и служить Советам тоже не заставит, может только предложить сотрудничать. Просто сейчас Николай не очень верил в то, что такое сотрудничество возможно. Большевикам не может быть от него что-то нужно. А вот ему нужно спасти Лизу с Ваней и, если он будет подозревать, что им может угрожать опасность тут, как-то увезти их из страны, пусть самому ему придется остаться и работать на Советы… Кстати о работе. Крушевский встряхнулся и наконец осмысленно глянул в газету – надо постараться сегодня как-то устроиться. *** Объявлений было не очень много, но это наверняка еще и потому, что люди по-прежнему искали работу по-старинке: хочешь продавцом – ходишь по лавкам, хочешь учителем – по школам и предлагаешь свои услуги. Новая власть, правда, объявила курс на всеобщую грамотность, многие рабочие щеголяли тем, что умеют читать и лично читали какие-то манифесты. Так что в Питере печатали все больше разных газет, заполняли они их всем, чем только могли придумать, потому и среди объявлений были о работе. Крушевский отверг те варианты, где наверняка будут внимательно проверять документы, то есть работу в той же милиции. А вот попробовать устроиться сторожем можно было, тем более что охранять требовалось не склад боеприпасов и даже не продуктовый склад, нанимал по частному объявлению один из тех, кого уже прозвали в народе «нэпменом», хотя новый курс был провозглашен примерно месяц-полтора назад. Прогулявшись по указанному адресу, капитан убедился, что работник был нужен тому, кто раньше определенно занимался тем же ремеслом – торговлей. Едва получив разрешение, бывший буржуй, а ныне нэпмен спешил наладить свое дело, пусть и понимая, что прежнего размаха ему не достичь. В свою лавку приходил он рано, часам к семи, так что Николай прикинул, что как раз будет успевать, отдежурив ночь, встречаться с утра с Владиславом Даниловичем, вечером тоже успеет переговорить, если Родинский не будет сильно задерживаться. Нэпмен попытался было еще поторговаться насчет жалования, но по лицу Крушевского понял, что тот не уступит. - Другой-то кто посговорчивее будет, - буркнул было наниматель. - И «возместит» свое, тряхнув бывшего буржуя, - усмехнулся капитан. - А почем мне знать, что ты не украдешь? – начал было «буржуй», но по выражению лица работника понял, насколько ему противна мысль о воровстве. – Значит, из бывших… И где же вы служили раньше? - Там более не служу. - Вот ведь как жизнь распорядилась, раньше вы… - Как было у меня раньше, вы не знаете, - прервал его попытку насмешки Николай. – По рукам? Или поищите того, кто гораздо приятнее в общении с буржуем, нэпменом, ростовщиком… и как вас еще называют? - По рукам! – решился тот, сообразив, что и вправду лучше воздержаться от оскорблений: собственное положение еще слишком шаткое, чтобы торжествовать над бывшими дворянами, а связываться с возможными бандитами, которые с удовольствием опустошат ему всю лавку, было страшно. – А все же где вы… и можете ли… - Умею ли драться? – усмехнулся Крушевский. – Не беспокойтесь, от немцев бежать не приходилось. - Но я в залог ваш паспорт заберу! – на всякий случай предупредил наниматель. – Откуда же мне знать, насколько я могу вам доверять. Если хотите, буду вам его возвращать утром, после своего прихода. - Хорошо, - легко согласился Николай. Чужого паспорта ему было не жаль, даже если отберут вовсе. Конечно, других документов у него при себе нет, но ходить с чужим не менее опасно. А опасения того, кто вверяет свои товары, он прекрасно понимал. На квартиру Родинского он вернулся порядком голодным, зато в более-менее хорошем настроении. Самого Владислава Даниловича он встретил еще не дойдя до дома. И тот, заметив Крушевского, кивнул, предлагая остановиться и покурить до того, как они поднимутся в общий гвалт комнат. *** - Вам ответили на телеграмму? – сразу спросил Николай. - Пока нет, - затянулся папироской собеседник. – Но это нормально: я уверен, что она получена, просто ответа не будет, пока не будет какого-нибудь результата – не станет переводить просто так деньги и время. - Что ж, подождем, - вздохнул Крушевский. – Я сейчас ненадолго пришел, устроился на ночь сторожем. - Далеко отсюда? - Нет, в паре кварталов, могу оставить вам адрес, если так будет спокойнее, но рассчитываю все же видеться с вами утром и вечером. - Мой диван днем в вашем распоряжении, - усмехнулся бывший соратник. – Но адрес все-таки оставьте, вдруг что-то срочное. - Я обдумал то, о чем говорили вчера. - И уже определились? - А у вас есть точный план? Кто человек, который ведет это дело? Он услышит показания артиллериста и офицера? - Возможно, если они будут повторены многократно. - Боюсь, что кроме Перхурова это могу заявить только я. Или был взят кто-то еще, кто может?.. - Нет, насколько я знаю… Впрочем, это вполне возможно. - Тогда тем более уже должно быть ясно, что Лиза тут не при чем. - Может быть, если только верить врагам. - А кому же тогда верить? Друзьям? - Собственным глазам, - Владислав Данилович затушил папироску. – Мне кажется, если кое-что этот человек увидит сам, например, то состояние, в котором находится город, может заставить его задуматься. - Или прийти в еще большую ярость. - Все возможно, - со вздохом согласился Родинский. – Идемте ужинать, вам надо поесть до того, как вы отправитесь на работу. И надо попросить тетушку что-то собрать вам с собой на ночь. - Это лишнее, - покачал головой Николай. – Вы и так слишком многое для меня делаете, я пока и не знаю, как вас отблагодарить. - Пока я для вас ничего не сделал, - возразил собеседник. Фраза прозвучала вроде бы дежурно, но Крушевский услышал ее по-своему: к разговору о том, чего от него ждут взамен, вернутся уже после того, как Лиза с Ваней будут спасены. Что ж, это устраивало и самого капитана. *** Ночь всегда располагает к размышлениям. Крушевский, отдав нанимателю паспорт и заперев дверь на склад, оставался в небольшом помещении перед ним и магазином – тесном, но довольно теплом, потому что тут была «буржуйка», понимал, что мысли его будут одолевать всю ночь. Потому он просто пытался их упорядочить и не позволить им свернуть на тяжкую дорожку и вновь начать перебирать страшные возможности потери жены и сына. Родинский был прав: и он, и Николай были военными, умели вести тактические войны, представляли, как обыгрывать на поле боя, но устраивать игры с мирным, тем более своим населением не умели. Потому капитан не мог уверенно сказать, даст ли что-то, если тот чекист увидит разрешенный город. Тем более, что если он не специалист, если он верит, что Ярославль бомбили те, кто был в нем, то может разозлиться еще больше, а тогда он станет особо жесток с Лизой… Однако здравое зерно в этом было. Хотя бы потому что попытаться все сделать миром – всегда лучшее решение. А еще и потому что в Ярославле любой план будет осуществить проще, чем в Москве. Даже если придется решиться на прямое столкновение, отбивать Лизу с Ваней с оружием в руках. Так что спорить с попыткой этого плана Николай и не собирался, идея перевезти их в Ярославль капитану очень нравилась. Если ничего не выйдет, то после можно попробовать напасть на обратном пути в Москву. Гораздо более его мысли занимал сам Родинский. Кем он был, где служил? Вряд ли он занимал высокий пост, но определенно был не последним человеком, раз получал нужные ему сведения, был на хорошем счету у своего начальства. Вероятно, искать его службу следовало в военных структурах, может быть, в разведке – то, в чем Владислав Данилович разбирался, в чем мог быть нужен новой власти. И если в ответ на свою помощь он будет чего-то ждать, то, вероятно, это должно быть нужно для его службы и именно его руководства. И вот интересны были как раз желания руководства. Если Крушевский им зачем-то нужен, то отчего бы просто не забрать у чекистов Лизу и Ваню? А после выставить условие: вы делаете для нас это и это, а мы после отпускаем вашу семью. Капитан, скорее всего, попытался бы «поторговаться», договорившись о том, чтобы пока он что-то исполнял, жена и сын жили с ними, с Марией Мирославовной или хотя бы в комфортной квартире, а не в тюрьме. Но в любом случае он вынужден был бы согласиться – выбора-то у него нет. И наверняка что-то подобное его еще ждет, когда удастся забрать Лизу с сыном из рук чекистов. Однако почему это не сделано до сих пор? Чего проще было просто объяснить руководству, что эту женщину надо забрать себе, и затребовать ее у чекистов? У них ведь до сих пор еще слишком много властей разом. Дело в том, что разные представители власти не хотят ссориться между собой? А у людей в кожанках слишком велика ныне власть, они не привыкли никому ничего отдавать? И поэтому некое военное ведомство решило «выкрасть» для себя важную пленницу, которой могут шантажировать человека, который им будет нужен? Или дело в том, что все-таки Родинский это делает «за спиной» у начальства? То ли из врожденного благородства, то ли рассчитывая на личную выгоду, например, надеясь, что Николай поможет ему вывести тетушку заграницу – это уже предсказать невозможно. Однако этот вариант Крушевскому нравился больше, чем противостояние с чекистами. Некая защита иной службы, конечно, была бы не лишней, но капитану не верилось, что его могут пригласить на постоянную работу: потребуют то, что им надо, а после ему придется самому решать, сможет ли он устроиться в стране или придется ее покидать. Так что изначальное понимание того, что он может по-прежнему полагаться лишь на себя и, в отдельных вопросах, на Родинского, было наиболее верным. Надо постараться улучить момент и все же прояснить отношения с бывшим сотрудником. Его нежелание говорить на эту тему было понятно: к чему делить шкуру неубитого медведя? Никаких условий он пока выставить не мог, но мог опасаться, что Николаю что-то не понравится. Может быть, дело именно в этом? Однако Крушевский никак не мог придумать ничего, что могли бы предложить ему, что вызвало бы его отвращение. Если только какие-то убийства кого-то из врагов? Николай даже увлекся этой мыслью, налил себе кипяток и вместе с горячим напитком в себя вливал рассуждения, готов ли он пойти на подобное? Допустим, разведка хочет выправить ему документы и позволить уехать в Европу, держа тут Лизу с Ваней в заложниках, но поставив условие, что те тоже смогут уехать, когда Крушевский убьет Врангеля. Или кого-то еще, кто может представлять опасность для новой власти, например, Великого Князя… Ответа не было. Николаю была противна сама мысль об убийстве, в лучшем случае он был готов вызвать на дуэль. Однако в случае, когда на другой чаше весов была жизнь жены и сына, он не мог пожертвовать ими. И понимал, что наверняка на деле будет искать иные способы решения, от той же дуэли до перехода на другую сторону и поиска там помощи в спасении Лизы. Родинский должен был это понимать. Напомнив себе об этом, капитан успокоился. Чего бы от него не требовало начальство, он должен был сказать в ответ: я знаю этого человека и уверен, что итог может быть печальным – мы затратим столько сил и времени, а он или пойдет против нас, или покончит с собой, мы не можем так рисковать. Да и к чему привлекать для этого Крушевского? Отправиться через границу с любым паспортом может самый отчаянный большевик, и от него будет гораздо больше пользы, потому что он будет горячо желать покарать врага. Может быть, от него ждут как раз убийства не врага, но «друга»? Родинский может быть двойным агентом, может по личным соображениям служить не советской власти, а какому-то подполью и сейчас искать человека, который отправится убивать Ленина или Троцкого. Или… действует от лица кого-то, кто поддерживает одного из лидеров. Столетиями интриги и убийства устраивались ради трона, ради возможности стать правителем в стране. После отречения императора целью стал не трон, но любое кресло, которое занимает правитель. Однако же и раньше желанным был не только трон, но и место рядом с ним, потому что власть часто была в руках не только императора. Так чем большевики отличаются? Внутри них есть несколько лидеров, такие как Ленин и Троцкий, которые постоянно выступают с какими-то речами, печатаются в прессе. А есть и малоизвестные, наверное, кто остается в тени. Раньше у них была единая цель – взять под контроль власть над всей страной. И пока она объединяла всех почитателей Маркса, даже если в деталях они были не согласны. Но вот прошло время, почти вся бывшая территория Империи у них под контролем. Они уже строили управление в стране так, как они считали верным. И вот при этом строительстве начинали возникать трения и несогласие. Может, Крушевский сейчас оказался внутри этой ситуации? Допустим, товарищ Троцкий через своих людей ищет возможность избавиться от товарища Ленина. Или наоборот – Николай не знал, кому подчиняется Владислав Данилович. Кажется, армия подчиняется Троцкому, но у него и основная власть сейчас, насколько мог судить капитан. Так что скорее покушение устраивали против него. Это очень удобно. Если покушение провалится, то пойманный Крушевский будет молчать о своих нанимателях, потому что будет бояться за жену и сына. А если все получится, то его можно отдать на растерзание толпе, которая так любила одного из лидеров, объявить, что проклятые царские устроили покушение на нашего дорогого… Хотя есть и слабая надежда, что их отпустят, опасаясь, что капитан может, пусть даже случайно, проболтаться. Николай встряхнулся. Чтобы прогнать тяжелые мысли, поднялся, вышел ненадолго на улицу, посматривая по сторонам и покуривая. В городе было спокойно, Питер еще не утих до конца после революции и гражданской войны, однако в нем наступал порядок, в нем не палили по ночам, банды нападали все реже. Может, зря торговец даже нанимал охрану? Может, фантазии большевиков не так и далеки от возможностей, то есть постепенно можно избавиться и от преступников, и от несправедливого распределения богатства? Труды Маркса Николай, конечно, читал, как и любой, поддаваясь той моде, которая царила в кругу молодежи. Но постепенно отбросил эти идеи, просто потому что каждый человек желает удобства и достатка в первую очередь для себя и своей семьи, а не для абстрактного всеобщего счастья. Папироса была докурена и выброшена. И Крушевский, вернувшись в свою каморку, услышал где-то вдали крики, свист – кажется, налет. Вот и ответ на его мысли, затишье всегда лишь временное. Новая власть уже почти отказалась от своей экономической идеи, после откажется и от других. И как и старая втайне собиралась убирать врагов…