Сквозь мятеж

Дни потекли однообразной вереницей, Крушевский виделся с бывшим сослуживцем редко, что позволяло говорить только на общие темы. Это было к лучшему, пока капитан не представлял, как задать вопрос о том, чего конкретно ждет Родинский, поскольку не знал, что он хочет услышать в ответ. Тем более, что не исключал: ответ будет зависеть от того, как повернется ситуация с Лизой и Ванечкой, как и решение Николая будет во многом связано с ними… Военная привычка все контролировать очень мешала, бывшему капитану хотелось точно знать, чего ожидают от него и что может сделать он, чтобы спасти семью. Однако вот уже не первый год он вынужден не планировать ничего даже на несколько месяцев вперед. Или он вновь преувеличивает? На войне доводилось часто менять тактику в зависимости от действий противника. Разумеется, офицеры всегда старались просчитать любое развитие событий, но ведь получалось это далеко не каждый раз. Только ли в том дело, что никогда решение не принималось одним, всегда было несколько офицеров, и если один ошибался, другой мог найти верный шаг? Беспокойство за родных всегда лишает нас возможности рассудительно мыслить. Крушевский регулярно напоминал об этом себе, но немедленно же вспоминалось, что Лиза сейчас в тюрьме – и от одного этого хотелось в сей момент все бросить и отправиться куда угодно, хоть штурмовать темницу. Так что основные силы, прикладываемые Николаем, были направлены на самоконтроль, приходилось по несколько раз на день напоминать себе, что ничего хорошего из этого не выйдет, он только глупо умрет, ни Лизе, ни Ванечке это не поможет. Газеты тоже ничего не давали. Крушевский продолжал их регулярно покупать и просматривать: как бы он ни доверял Владиславу Даниловичу, но страх за жену и сына был выше. Вот только никаких новостей не было, в том числе о Перхурове – а это хоть и успокаивало, но вновь не давало никакой определенности, в конце концов, подтвержденный арест Александра Петровича говорил бы о том, что их пытаются свести с Лизой, чтобы каждый оговорил другого. Очная ставка, так это называлось у жандармов. Переняла ли это власть рабочих? Допросы, судя по всему, советы вели схожим образом, правды добивались от пленников и арестантов. Не приходилось сомневаться, что и от Лизоньки добьются того, чего хотят, а уж Перхуров наверняка давно себе помилование купил… Как же все-таки глупо! Неужели представители этой власти поверят, что Александр Петрович был лишь инструментом в мятеже, что он был вынужден на это пойти, а Елизавета Крушевская играла важную роль? Ничуть не принижая супругу, зная ее как женщину достаточно умную, Николай все же знал и то, что она более подвержена чувствам, чем рассудку. Среди товарищей революционеров, конечно, всегда довольно было женщин, часто они были одними из самых пламенных борцов с властью. Однако это рядовые марксисты ценили тех, кто громче кричит, полагая их преданность делу столь же яркой, как их слова. Не верится, что так думали и те, кто тихо делал свое дело. Не могут они не понимать простого: не станет женщина с маленьким ребенком и пожилыми родителями рисковать ими. Оказаться случайно в этой истории могла она, но никак не бывший царский офицер… Перхуров, несомненно, будет ссылаться на него, Крушевского. Значит ли это, что Лизу держат более для того, чтобы поймать его, чем искренне веря в ее вину? Но это тоже глупо, ведь не может быть, чтобы у него, бывшего капитана, было столько возможностей! Да будь это так, он давно бы увез супругу и ее семью в Париж, а сам мог бы находиться хоть при Колчаке, хоть при Деникине. Нет, все не может быть столь безумно, большевики были бы слишком наивны, если бы поверили Александру Петровичу. Считают ли они его более ценным для себя? Перхуров наверняка согласился служить новой власти, но кто может ему доверять? Да и все равно это не причина ловить Лизу, ведь есть же те, кто стоял во главе восстания, их имена известны, а далеко не все они пойманы. Зачем тому большевику, потерявшему семью, выслеживать ту, которая была всего лишь связным? Личное желание отомстить каждому причастному? Крушевский, возможно, поверил бы в это, лишись он сам семьи, тоже жаждал бы поквитаться с виновными. Вот только не с женщиной же! Впрочем, судить по себе в подобных ситуациях не стоит: Николай не мог воевать против русских, но его страну раздирали страсти, в которых отец убивал сына, брат брата. Потому то, что он, капитан и дворянин, не мыслил поднять руку на женщину, совсем не значит запрета для других. Сколь многие мужья избивали жен! А в преступницах женщин не видели, в этом и жандармы, и марксисты были равны. И все-таки почему Лиза? В восстании было столько заметных личностей! Почему тот большевик не направил усилия на то, чтобы наказать Перхурова? Он ведь должен понимать, что это куда более значительная фигура, чем женщина, вся роль которой сводилась к тому, что она отнесла пару записок. Если боль от потери жены и ребенка была столь велика, что превратило этого человека почти в фанатика, желающего поквитаться с теми, кого он считает убийцами, то он должен был делать все, чтобы отправить к стенке Александра Петровича, а не гоняться за Лизой. В случайность тоже не верилось. Вдруг внезапно узнал, что Крушевская уехала в ту глушь и отправился следом? Имея ныне под боком все того же Перхурова, имея возможность перекопать носом хоть все окрестности Ярославля и выйти на капитана, об участии которого, раз уж он так интересовался всем происходящим, знал, а значит, знал, что Николай сыграл во всем этом вовсе не последнюю роль. То есть до недавнего времени он, конечно, думал, что о его участии больше никто не знает. Сычев мертв, высшее командование о Крушевском ничего не знало, а тишина в Ярославле и окрестностях говорила о том, что более никого и не ищут – уж зная его имя, описание внешности могли бы дать и чекистам, и милиции. Это относилось и к Лизе: если кто-то указал на нее, то должен был рассказать и о том, что именно ее муж поторопил восстание, а раз не поймали его, то никто ничего не скажет о супруге. Все возвращалось к тому, что Перхуров попытался переложить вину на Лизу – поэтому и искали ее. Что за подлость! Или это всего лишь способ давить на него? Владислав Данилович не был тем человеком, который пошел бы на такую мерзость, однако… Воспользовался же он возможностью, чтобы сейчас выставлять условия и вынуждать соглашаться на службу! Самого Крушевского могли бы и раньше отыскать, да только понимали, что толку от этого не будет. А вот имея в плену семью, можно принудить его к чему угодно. Правда, спектакль этот слишком затянулся: Родинский мог уже давно просто объявить ультиматум, предъявив конкретные требования Николаю, если Владислав Данилович и сомневался, то за эти дни должен был убедиться, что капитан согласен на все… Возможно, все дело лишь в отсутствии у бывшего сослуживца подобных сил. Но отчего так действует тот большевик без семьи? *** Наконец в один из вечеров Родинский вернулся раньше, капитан к этому часу еще не ушел, потому возможность поговорить представилась сама собой. Тем более, что Владислав Данилович начал разговор сам, на этот раз не уводя старого товарища на улицу, а устроившись в комнате с чаем. - Через неделю у меня будет возможность отправиться в Москву с командировкой, - сразу перешел к делу он. - Мне лучше поехать другим поездом? – уточнил Николай. - Если желаете, поедем вместе и в отдельном купе, - предложил Родинский. – Давно ли вы за казенный счет да с комфортом катались? - Давно, - не стал отпираться собеседник. - Тогда… - Нет, - не позволил сделать выводы Крушевский. – Простите, однако я не желаю быть обязанным. - Мне или?.. - Никому. Вам, впрочем, я уже немало обязан и с себя этой ответственности не снимаю, не подумайте. - Вы ничего мне не должны. - Владислав Данилович… - Нет, простите, дорогой мой, - на этот раз прервал Родинский, - но говорю я серьезно. Неужели вы думаете, что разузнать что-то о вашей жене было таким тяжелым делом? И за подобное я буду с вас что-то требовать? - А ваш… знакомый? - О его услугах вам лучше с ним же и потолковать. - Потолкую, - согласился Николай. – И все-таки простите меня, но я не могу воспользоваться вашим предложением. Мы ведь понимаем друг друга, к чему это лукавство? Вы неплохо меня знаете, вы должны догадываться, как я отношусь к данной ситуации, не заставляйте меня чувствовать себя более обязанным, чем уже есть и… чем будет, когда Лиза и Ванечка будут рядом. Родинский медленно покачал головой. - Ну что еще? – нахмурился капитан. - Вы сгущаете краски, Николай Федорович, - тот факт, что к нему обратились настоящим именем, ясно говорил, что таиться Родинский не видит смысла. – Вы совершенно правы – я хорошо вас знаю. Ну так и вы меня знаете отлично, не правда ли? Полагаете, я буду вас ловить на каждом одолжении? Или полагаете, что у нас будет еще такой прекрасный случай поговорить наедине, старую дружбу вспомнить? Крушевский помолчал, обдумывая услышанное. Намек он хорошо понял: в поезде за ними никто следить не будет, подслушивать тоже, можно будет обсуждать что угодно и строить какие угодно планы – кто посмеет сунуться к представителю власти? Однако не был уверен, что вправе этим пользоваться. - Что ж, если вы мне предлагаете откровенность… - Именно ее, - кивнул Родинский, подтверждая, что готов наконец изложить свои намерения относительно старого друга до конца. - Будь по-вашему. Но исключительно… - Разумеется, - прервал его Владислав Данилович. – Ваше общество не только приятно мне, но и необходимо нам обоим, потому прошу вас не пренебрегать этой возможностью. Вам нужно что-то в дорогу? - Я по-военному. - Понимаю, тогда я скажу вам за пару дней, пока, увы, точно не могу сказать, сами понимаете, дела служебные. - Я говорил вам: меня ничего тут не держит, я уеду в любой момент, как только вы скажете. Я уже столько времени пытаюсь помочь семье, что готов даже нарушить слово и бросить работу в любой миг. - Это не понадобится, уверяю вас, тем более, что я заинтересован в том, чтобы ваша репутация была безупречна. - В глазах лавочников? - В чьих-либо глазах. Не улыбайтесь, они хоть ныне и не правят бал, но кто знает, что будет завтра, не так ли? А нам с вами лучше быть чистыми при любых обстоятельствах, вы понимаете? Крушевский молча кивнул. Кажется, Владислав Данилович желает получить его не просто на службу, но представив перед новой властью полностью незапятнанным. Хотя возможно ли такое? Скорее уж просто не хочет в будущем иметь сложность, если вдруг кто-то настрочит донос в милицию, чтобы не было сложностей, до сих пор ведь среди новых сил однозначного главы нет. Вот только какие силы собирает Родинский? И для кого? *** Очередные однообразные дни совершенно не успокаивали, ночные дежурства не позволяли отвлечься, тяжелые мысли наваливались комом, Николай метался от попыток придумать что-то вроде плана освобождения семьи к догадкам о намерениях Родинского, а от них к возможным представлениям большевика, арестовавшего Лизу. Капитан знал столь мало, что во всех этих рассуждениях было больше воображения – и он сам это прекрасно понимал, но никак не мог остановиться, скука и тишина ночи были сильнее, Крушевскому попросту не на что было еще направить мысли. Иногда он вспоминал о Марии Мирославовне, но там-то дело было решенным: возвращаться в деревню Николай пока никак не мог, для мужиков он ныне на службе, сама она пока в безопасности. Можно было бы отстучать ей телеграмму, однако это не имело смысла, потому что матушка ответ не даст, а Крушевскому нечего было ей сообщить. Ну не говорить же ей, что Лиза в тюрьме! А новость о том, что он идет по следу супруги, Николай сообщал Марии Мирославовне много раз. Все чаще капитан старался сосредоточиться на поиске ответа, кому служит Владислав Данилович – хотелось понимать расстановку сил, возможности своего будущего «покровителя». Довольно уже он жил «вслепую»! То полагал, что в Петрограде попросту мятеж, а императорская власть скоро вернется; то доверял новой власти, уверенный в безопасности семьи и в том, что в одном лишь их происхождении не будут видеть вину; то недостаточно спешил увезти жену и сына из Ярославля, теряя время и позволяя увлечь Лизу в заговор. Черт побери! Если бы только много лет назад он знал, как все обернется, лично поклялся бы в суде в вине Сычева и его злоумышлении против Журавлева! И пусть бы Лизонька никогда не стала госпожой Крушевской! Зато ныне она была бы жива… Впрочем, эти терзания пусты! За эти годы он уже много раз гадал да думал о том, как бы сложилась их жизнь, если бы… Если бы он в вечер их знакомства был достаточно настойчив, чтобы отправиться ее провожать, а не отпустил бы ее идти одну в ночи к Сычеву. Если бы дал иные показания против этого подлеца. Если бы жил с Лизой как с женой сразу, требуя исполнения долга. Если бы при встрече с Сычевым не проявил благородство или после сказал бы Перхурову, куда тот удрал. Если бы после восстания в Петрограде увез бы семью в Москву или куда-то еще, а в ответ на беспокойство Лизы перевез бы туда и ее родителей. Если бы, если бы – слишком много этих «если». Наверное, это все та же невозможность действия вынуждала его то строить пустые планы, то мечтать о другой развилке своей жизни. Лишь к концу этой недели Крушевский смог взять себя в руки и заставить выбросить из головы все пустые мысли. Сосредоточился он на том, что следует сказать знакомому Родинского. Самый короткий путь, разумеется, прямой, капитан лукавить и не собирался. Однако если этот человек имеет влияние, позволяющее остановить расследование, то он наверняка поддерживает новую власть, а значит, может не одобрять мятеж в Ярославле. Достаточно ли он рассудителен, чтобы понимать, что Лиза к этому почти не имеет отношения? Определенно он состоит в ЧК или московской милиции, занимает немалую должность, а потому должен быть совсем не глуп. И все же разговор должен быть и честен, и осторожен, необходимо полностью снять вину с Лизы. Родинский вроде бы на его стороне, не зря же он предложил показать правду тому большевику. Если только он до конца откровенен, кто знает, какое дно скрывается за намерениями Владислава Даниловича. Так или иначе, главным козырем остается разговор о Сычеве. Может быть, это было не очень благородно – очернять мертвого соперника, - но Крушевский понимал, что это единственный шанс избавить Лизу от преследований власти. Тем более, что это все правда, именно Владимир и его докучливое внимание, а также его прямые угрозы вынудили их ввязаться в мятеж… Впрочем, нет, не так. Пожалуй, лучше представить все так, словно Лиза и вовсе ни в чем не участвовала, даже не была посыльным. Если что-то и носила, какие-то записки, то сама не знала, что там было написано, согласилась из старой дружбы и… допустим, потому что видела в Перхурове некую защиту для своей семьи. Пусть ее показания будут говорить об ином, это неважно – опасаясь за сына она могла оговорить себя, согласиться взять на себя любую вину. Крушевский же склонялся к мысли, что следует ее «вывести из игры», чтобы у его помощников не было сомнений в том, что женщину надо вызволять. Николай легко взял бы вину на себя, но понимал: не в этой ситуации. Если у московского знакомого есть возможность остановить допрос, то он может получить доступ и к показаниям того же Перхурова. Насколько был честен Александр Петрович? В его благородство Крушевский верил все меньше. Разумеется, и самого капитана Перхуров наверняка не пощадил. Но вот мерзавец, ведь мог бы промолчать о Лизе, а не промолчал! Иначе не охотились бы за ней большевики, неоткуда им было взять сведения о ней! И неважно то, что ее арестовывали раньше, как раз перед мятежом, все свидетели тех событий были мертвы, а документов о том задержании и не было – у Сычева хватило ума не только не записывать допрос Лизы, но и уничтожить бумаги об аресте еще до того, как он увез пленницу за собой, в бывший дом своей матери. Вот и выходило, что единственный виновник всех несчастий – Перхуров и его слова… Теперь же из-за этих показаний и Лизу с Ванечкой схватили, и Крушевский не в силах все взять на себя. Да, именно он поднял восстание раньше назначенного срока, да, именно за ним пошли люди, да, он артиллерист и если кто и мог вести прицельный огонь по чекистам, то именно он. Но в тех же показаниях Перхуров мог упомянуть, что Николай не хотел ни во что вмешиваться и уехал бы из города, если бы не его жена. И, вероятно, именно так и сделал, раз уж он не придумал ничего, чтобы оправдать Лизу. *** Родинский и вправду предупредил бывшего сотоварища о поездке за пару дней. Капитан распрощался с «нэпменом», получил все причитающиеся ему деньги – не очень большие, но все же и немалые по нынешней жизни – и был готов ехать, к тому времени уже полностью определившись с будущим рассказом. Сев в купе, Крушевский ненадолго почувствовал странный, словно бы забытый им уют, тот, которого не было, пока он жил в гостях, тот, который бывает лишь в собственном доме – да когда у него такой был, если не считать детства и юности? После смерти матушки молодой Коленька пропадал с друзьями, хотел остепениться с первой супругой – не вышло, ее ревность и подозрения вынудили вновь устраивать кутежи и держаться подальше от дома. Затем была ее гибель, из-за которой Николай вовсе ушел в постоянный запой. И новый брак ничего не исправил, потому что Крушевские жили по военным квартирам… Нет, впрочем, ненадолго он чувствовал себя так, в то короткое время, когда Лиза забыла о своем желании развестись, Ванечка видел в нем отца – и тогда не имело значения, что находились они в стенах, которые им не принадлежали. Пару раз что-то подобное он чувствовал в доме нянюшки, возвращаясь после работ к Марии Мирославовне. Но все же там ему не хватало семьи… А вот сейчас вновь нахлынуло. Ощущение того, что он скоро будет с Лизой? Или это лишь самовнушение, надежда на то, что так случится? Ему ведь предстоит еще столько всего сделать! В купе было душно, но прохладно: из-за холодной погоды в вагоне старательно топили, печка дымила, кое-как согревала ближайшие помещения, однако с ветром, задувающим в щели, все же справиться не могла. Так что поданный горячий чай был весьма кстати, а вместе со стуком колес он очень располагал к разговорам. - А знаете, я ведь в ближайшее время переселяюсь, - вдруг объявил Родинский. – Собственная квартира, просторная, нам с тетушкой трех комнат более чем довольно будет. Вид на Неву, прекрасно же? - Прекрасно, - согласился Николай. Он понимал, что хочет сказать Владислав Данилович: некоторое время потерпев неудобства, можно получить все лучшее при новом положении. А быть может проживание в тех комнатах было попросту необходимостью? Бывший знакомые не доверятся тому, кто имеет свои апартаменты, но тот, кто вроде бы теснится с родственницей, мирится с новой властью – ему могут и рассказать что-то о планах по восстанию… Да и пусть себе, вдруг подумал Крушевский. Подобные игры и раньше тайные службы государя вели, возможно, Родинскому они были привычны по той, прошлой жизни, выявлял неугодных в армии или не только в ней. Да только Николаю они все были интересны постольку, поскольку в чем-то подобном захотят использовать его самого. - А вы предпочитаете Питер или Москву? – продолжал Владислав Данилович. – Не вечно же вам в Ярославле сидеть. - Этот выбор зависит от меня? – усмехнулся Николай. - Если хотите, оставим за Елизаветой Павловной. - Пожалуй, так будет лучше, - кивнул капитан. – Я… могу попросить вас все же перейти к делу? - Конечно… Родинский помолчал, помешивая чай, Николай уже начал подумывать, что тот все-таки предложит ему поимку бывших друзей – отчего бы еще оттягивать этот разговор, если только не потому, что не может решаться предложить подлость? - Я должен буду настаивать на том, чтобы после вы… на некоторое время оставили супругу и сына. Владислав Данилович сделал паузу – проверял, как отреагирует собеседник. Однако Крушевский хоть и сжал зубы, но промолчал, не спешил сделать выводы, желая для начала разобраться во всем. Возмущаться и говорить, что он еще не успел их обрести, чтобы расставаться, было неуместно. Тем более Николай понимал: для него важно, чтобы Лиза с Ваней были живы и в безопасности, пусть и вдали от него. - Нам будут необходимы ваши знания, - продолжил Родинский. - Они не столь велики. - Не скромничайте, Николай Федорович, тем более, что у многих ныне нет и такого. У вас же есть знания языков, военный опыт, знание света и манер – те, кто обладал подобными умениями, покинули страну. Не все, конечно, но большинство из тех, кто был высоко. - Вы говорите так, словно собрались отправить меня с дипломатической миссией, - вновь не удержался от усмешки Крушевский. - Отчасти, - протянул собеседник. Капитан вновь помолчал, а затем решил напрямик задать тот вопрос, который его волновал: - Владислав Данилович, если мои услуги вам необходимы, к чему все эти игры? Почему бы просто не отпустить Лизу с сыном? Ну не думаете же вы, что она играла действительно серьезную роль в Ярославле? У вас есть уже есть все возможности диктовать мне условия. И, пожалуй, даже были раньше, не так ли? Кто навел этого человека на Лизу? Не уверяйте меня, что все произошло случайно.