Сквозь мятеж

Родинский допил чай, извинился перед спутником и отправился к проводнику, попросить еще. Николай терпеливо ждал, его собственный чай почти остыл, однако капитан больше не хотел пить, разве что выпить… Сослуживец словно бы прочитал его мысли, потому что вернулся в купе не только с горячим напитком, но и достал из сумки горячительный – бутылку водки. - Владислав Данилович… - Николай Федорович, - прервал тот, - бросьте отнекиваться, давайте выпьем за нашу будущую жизнь! - Я еще не услышал ничего о ней. - Услышите, сейчас и обсудим. Ну право, сидим, как чужие, встретившиеся в пути и коротающие ночь. - А я, увы, до сих пор и не знаю, чужие ли мы или свои… - Свои, - уверенно отозвался Родинский, разливая хлебное вино по неизвестно откуда взявшимся рюмкам. – И вы это знаете. Мы с вами одинаково видим себя: будет ли Россия имперской, советской или какой еще, но мы не можем без страны. - Но наша щепетильность… разная. Владислав Данилович перед ответом чокнулся стопкой о стопку Крушевского и опрокинул в себя горькую. - Намекаете на то, что лгу и иду против чести дворянской? – наконец заговорил он. – А что значит наша честь, Николай Федорович? Нет, разумеется, не ваша, уж в вашем слове и верности усомниться было бы грешно! - Осторожнее, марксисты не верят в Бога, а значит, и в грехи, - фыркнул капитан, тоже выпивая рюмку. - Пустяки, - отмахнулся Родинский. – Вы ведь понимаете, о чем я говорю. Так ли не правы большевики, клеймя высшее сословие за то, что предают, убивают, издеваются над народом? Разве ради своей страны сражались эти господа? Они и собственное имя чаще позорили, нежели славу стяжали. - К сожалению, в ваших словах есть доля правды, - не удержался от кривой усмешки Николай. - И огромная доля. - Но вы ведь тоже понимаете, что среди новых будут как честные и благородные, так и подлые и корыстные? - Несомненно. Однако Родина всегда останется Родиной. Крушевский молча взял бутылку, разлил, затем медленно кивнул: да, как раньше он не замечал одних мерзавцев, так в будущем, пожалуй, сможет не замечать других, ради страны… Вот только пока Николай видел лишь разруху, которую устроили на его Родине, видел голод и беспризорников. Все это пытались заменить историями о будущем, в котором все станут равны. В это верили, увы, не замечая того, что одна элита меняется на другую, что дворянские чины меняют на чины партийные. - Я становлюсь стариком, - бросил капитан, чокаясь стопкой. – Но поверить в лучшее мне очень сложно, я склонен видеть худшее. - С таким настроением и вправду только уезжать. - Вы правы, - вздохнул Крушевский. – Я и сам все чаще заставляю себя гнать подобные мысли. Уезжать мне некуда, пусть даже и откроется подобный путь. Никому мы с вами, любезный Владислав Данилович, за границей не нужны. Вновь выпили, помолчали. - Не нужны, - со вздохом подтвердил Родинский. – Признайте, в одном большевики правы: буржуа не ценят людей, исключительно капитал. Владей вы заводиком под Парижем, за вами личный пароходик прислали бы. - Сожалеете, что вас не было на одном таком пароходике? – не удержался от кривой улыбки капитан. - Нет, ничуть. Вам известен мой образ жизни, я не из тех, кто сможет проводить дни напролет, любуясь с балкона на башню господина Эйфеля. И не потому что она нехороша, а потому что я предпочитаю вид на Неву, на Арбат… да пусть даже на небольшую улочку провинциального городка, лишь бы родное. Крушевский понимающе кивнул, взял огурец, посоленный тетушкой его спутника, смачно захрустел. Спорить он вновь не стал, ему нечего было возразить: уж сколько он сам думал о том, что отъезд ничего не решит, там ему придется устраиваться на работу, как и тут, возможностей будет не больше. Было бы иначе, обладай он состоянием заграницей? Смог бы он пить кофе или шампанское с видом на парижскую башню? Гадать бесполезно, пустые иллюзии, к чему воображать, когда огромного состояния у него нет?! - Нам надо учиться новой жизни, - продолжил Родинский. – Мне ради тетушки и собственных привязанностей… Уж простите, о них я бы предпочел умолчать. Ну а вам – ради семьи, ради сына. - Вы не ответили на мой вопрос, Владислав Данилович. *** Чай остыл, но порой мужчины его прихлебывали, то ли чтобы хоть чем-то занять себя, то ли чтобы запить водку. - А что отвечать? – бывший сослуживец помедлил, но вновь разлил хлебного, посчитав, видимо, что пока разговор у них идет куда успешнее, чем с чаем. – Вы задали слишком много вопросов, с чего начать? - Давайте по порядку. И начните с главного: почему просто не отпустить Лизу и Ванечку? Вам нужно мое слово? Я готов вам его дать. - Слово я мог бы тоже попросить с вас в любой момент. А повлиять на судьбу вашей супруги и сына я не в силах, нет у меня таких связей, чтобы остановить этого чекиста. И не хочу провоцировать ссору разных… ведомств, как мы бы сказали раньше. Да и ни к чему привлекать внимание к тому, что мы вами интересуемся. - Хорошо, - принял объяснение Николай. – И этот план с освобождением… он придуман вами или выше? - Он одобрен, - коротко отозвался собеседник, но тем самым сказал все: да, придумал все он, но его начальство поставлено в известность, и кто-то наверху, кто это контролирует, согласился с этим планом. - Одобрен… Как и вся эта игра с арестом? – вновь перешел к наступлению Крушевский. – Как еще бы этот чекист узнал… - Через вашу старую знакомую, - прервал его Владислав Данилович. После этого снова разлил хлебную – последнюю, – но и за закуску мужчины взялись с большим интересом, теперь их беседа все меньше напоминала поединок, все сильнее походила на посиделки старых друзей. - Товарищ Воронов, - принялся объяснять Родинский, - выяснил, кто присутствовал в Ярославле после мятежа. - А еще он узнал, что она заступилась за какую-то женщину, - подхватил Николай, завершая цепочку. – Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы выяснить прошлое Катерины, зато этот… товарищ Воронов? - Да, простите, имя-отчество не помню. - Это и неважно пока. Но, я так понимаю, господин… тьфу, черт, товарищ Воронов припугнул Катерину и от нее узнал, где Лиза? - Все так, бывшая госпожа Милева, а ныне товарищ Доброхотова хоть и носит кожанку, хоть и замужем за настоящим революционером, однако понимает, насколько сейчас все зыбко, каждый остается под подозрением. И предпочла забыть о старой дружбе. А может, надеялась, что Лиза из тех краев уже уехала. - И… что теперь с ней? - Ничего, думаю, Воронову она неинтересна, он слишком увлечен местью, преступление Екатерины не очень велико, всего-то посочувствовала женщине с ребенком, может, даже не понимая, что та в чем-то замешана. - То есть этот товарищ понимает мотивы Милевой, но сам искренне верит в вину матери с маленьким ребенком? - Горе застит нам глаза. - Возможно. В любом случае, я рад, что Екатерина Михайловна не пострадала, она помогла Лизе – не хотелось бы, чтобы из-за этого она пострадала. - Не беспокойтесь, она неинтересна ЧК, а ее муж вовсе вне подозрений. - Но… когда же вы узнали обо всем этом? О преследовании Лизы? – Николай желал все прояснить до конца. - Пытаетесь понять, насколько в этом моя вина? – покачал головой Родинский. – Нет, вы не правы, ни у меня, ни у моего нынешнего начальства не было намерений шантажировать вас. Признаюсь, я не знал, что с вами, до той случайной встречи в поезде. После я, не скрою, говорил о вас, однако я был уверен, что никакого шантажа и не понадобится – вы согласитесь на службу Отечеству, не требующей подлости и предательства бывших друзей. Зачем нам вся эта история с арестом? Она лишь мешает сейчас. - То есть я опять опоздал? – Крушевский очень пожалел, что спиртное допито. – Если бы в свой первый приезд я обратился к вам за помощью?.. - Да, возможно, все сложилось бы иначе, - согласился бывший сослуживец. – Мы могли бы опередить товарища Воронова. Но сейчас поздно сокрушаться об упущенных возможностях, я сам тоже виноват, я мог бы взяться за поиски и до вашей просьбы. - Но не постеснялись воспользоваться ситуацией, - вставил Николай. - Я уверен, что новая служба не будет для вас обременительной. - А вы хотите предложить мне это… на постоянное время? – прищурился капитан, никак не ожидавший, что его ожидает не разовое действие. - Как я говорил, все будет зависеть от результата нашей… операции по спасению вашей супруги. Если все пойдет не очень удачно, то рассчитывать взять вас на службу не получится, сами понимаете, вы будете скомпрометированы. - Однако вы уже заговорили о некой… дипмиссии. - Мне хочется верить, что у нас все сложится самым лучшим образом. А вы прекрасно подходите для охраны и помощи нашим дипломатам в Австрии, Венгрии и, разумеется, Германии. - О, вот в этих странах меня могут знать и мое присутствие не будет особо желательно там, тем более в числе посольства. - Вы все же не были в числе главнокомандующих, Николай Федорович. А против иных офицеров никто не будет. Правда, было бы предпочтительнее, чтобы вас никто не знал, мало ли, как ситуация обернется. - Что вы подозреваете? - Как всегда в политике: двойную и тройную игру, любую подлость и любое злоумышление. - Я не силен в этих играх. - Вы достаточно хорошо разбираетесь в людях, знаете немцев, умеете быстро принимать решения в зависимости от того, как меняется ситуация. *** Служба в охране послов… Что ж, в этом ничего постыдного точно нет. Если только за этим не стоит попытка отыскать заграницей предателей. Пока, правда, подобных разговоров не велось. - Приятно, что вы обо мне такого мнения, - не стал скромничать Крушевский. – И не скрою, что ваше поручение мне вполне по душе, если, конечно, я буду уверен в безопасности семьи. Но я не хотел бы обещать заранее, поскольку сам я в своих возможностях вовсе не так уверен, как вы. - Ну я смею думать, что менее предвзят в своих оценках. Что же до безопасности вашей жены и сына… - И матери Лизы, - поспешил добавить Николай. - И госп… товарищ Журавлевой, - согласился Родинский. – Я полагаю, им будет уютно где-то на окраине Москвы – и от столицы неблизко, и места им вполне знакомые, внимания же к ним будет не очень много. - Да, я тоже думал, что Москва будет лучшим вариантов, но оставлю выбор за семьей, тем более, что Мария Мирославовна привязана… к могилам мужа и сына. - Кажется, товарищ Журавлев был в Красной Армии? - Был, там и погиб… при штурме Ярославля. - Тем лучше, - почти с восторгом отозвался Родинский. И тут же смутился и поправился: - Простите, я имел в виду, что это хороший аргумент: как бы ни был Журавлев предан делу революции, но пойти против родных очень тяжело, а это повод считать, что его семья хоть и не за власть советов, но и не поддерживала мятеж. - Товарищ Воронов уже… вцепился в Лизу. - Подведем его к тому, чтобы сам понял всю правду. - Да, я помню… А вы не боитесь, что он тогда наложит на себя руки? Все же разочароваться в идеалах тем, кому он так верит… - Ну, любезный Николай Федорович, мы же имеем дело не с бывшим царским офицером, человеком чести, который собственный позор считает нужным смыть лишь кровью. Революционеры – люди устойчивые к потрясениям. - Быть может, вы правы. - Что я слышу? Вы жалеете большевика и чекиста? - Я жалею по всей видимости неглупого земляка, потерявшего самых близких ему людей, а потому готового идти против кого угодно. Увы, это сложная ситуация! Я сам делаю все, чтобы вернуть жену и сына, для меня самого они – единственная ценность в жизни. Я не смог бы преследовать и желать смерти женщине, однако в чем-то могу понять чувства этого человека. Я хочу свободы Лизе, но не желаю смерти кому-то. - Не думаю, что до этого дойдет, - встряхнулся Родинский. – Гораздо больше я бы беспокоился о том, поймет ли Воронов то, что нужно. - Ваш знакомый хорошо его знает? - А вот об этом мы спросим у него самого через несколько часов. Давайте-ка ложиться спать, путь остался недолгий, надо бы нам отдохнуть, день завтра предстоит непростой, у меня еще и по службе немало дел. *** Сергей Алексеевич Праксин был мужчиной средних лет, в прошлом служивший по неким особым поручениям, что нынешняя власть оценила и предпочла использовать себе на пользу, так что теперь этот человек помогал с расследованием преступлений как милиции, так и чекистам. В общении он был спокоен, сдержан, слегка ироничен – все это располагало к себе и производило приятное впечатление, Крушевский мысленно сделал заметку, что с таким человеком приятно иметь дело. На квартире они остались одни, Владислав Данилович отправился по служебным надобностям, так что говорить можно было свободно. - Я могу повидаться с Лизой? – был почти первый после знакомства вопрос Николая, хоть ответ он и знал заранее. - Это плохая идея, - предсказуемо отозвался собеседник. – Не то чтобы это не было возможно, я могу поспособствовать, вполне допускаю, что мы этого добьемся, однако это помешает всем вашим дальнейшим действиям. Даже под другим именем вы вызовете слишком много подозрений и можете сами оказаться за решеткой. - О, если это поможет моим!.. - Боюсь, что нет. - И надеяться, что хотя бы сына отпустят, я тоже не могу? – перешел к делам капитан. – Это сильно облегчило бы мне задачу. - Понимаю вас, но – увы! Воронов отправил мальчика в детдом, поначалу я думал, что там его и оставят, однако – вот невезение! – товарищ чекист проявляет очень много внимания к ребенку. Думаю, что поскольку сейчас он допросы не ведет, вот и выжидает, после же будет давить на вашу супругу, угрожая сыну. Крушевский поморщился: хотя он и ожидал подобного ответа, но все же надеялся ошибиться. - Николай Федорович, я могу просить вас рассказать мне обо всем случившемся? Безусловно, это касается только вас, своего вмешательства и помощи я вам обещать не могу, но, возможно, чем-то все же смогу помочь. - Владислав Данилович не говорил вам, что мы рассчитываем показать товарищу Воронову правду? - Нет, мы не успели обсудить ничего. Капитан перешел к рассказу о восстании в Ярославле, стараясь говорить как можно короче, но сделать упор на главное, то есть на угрозы Сычева и бесчестность Перхурова, невозможность уехать из города и понимание всего происходящего, когда они уже были втянуты в мятеж. Ему не пришлось лукавить и обходить острые углы: как и планировал, Крушевский рассказывал всю правду о тех событиях, временами приходилось делать отступления и пояснять, что их связывало с кем-то из упомянутых людей, но единственная ложь, которую он себе позволил – настаивание на том, что Лиза плохо понимала, что она делает и к чему все это ведет, а он, Николай, не успел ей объяснить, не смог увезти семью вовремя. Судя по тому, как внимательно его слушали, Сергей Алексеевич ему верил. Крушевский помнил, что окончательно его слова должен подтвердить бывший сослуживец, понимал, что Праксин может пожелать все это обсудить с Родинским, а лишь потом дать свою оценку, но и молчать он тоже не мог, пусть уж лучше ему придется все это рассказывать несколько раз. Тем более, сейчас Сергей Алексеевич его слушал, интересовался, кажется, даже сочувствовал… *** - Да, ситуация у вас и вправду непростая, - вздохнул Праксин. – Пожалуй, я склонен согласиться с тем, что лучшим решением будет, чтобы товарищ Воронов узнал всю правду о случившемся. - Поверит ли он? - В то, что Елизавета Павловна ничего не знала и не понимала? Вряд ли, - сразу отсек лишнее бывший следователь. – Подобные случайности и непонимание чекисты не принимают. И в давление и шантаж Сычева не поверит – преданный революционер не может использовать власть в собственных целях. - Но обстрел? Он велся не со стороны города! - Я узнавал о Воронове подробнее: у него неплохой военный опыт, он научился многому и в сыскном деле, вот только артиллерийское дело – не его профессия, потому, даже увидав разрушения собственными глазами, он может не понять, кто и как это сделал. - Я опасался этого… - Это можно попробовать решить, - прервал его Сергей Алексеевич. – Мне удалось остановить все следственные действия, потому что я дал понять – у нас совершенно нет никаких доказательств вины Елизаветы Павловны. Ныне товарищ Воронов носом землю роет в поисках хоть каких-то свидетельств против вашей супруги. - А… что же Екатерина? - Вы имеете в виду Доброхотову? Капитан только кивнул, ничуть не удивляясь осведомленности собеседника – и даже пожалел немного, что все же не отправился сюда раньше, может быть, присутствие Родинского и не нужно было. - Ее нынешнее положение не позволяет таскать ее по допросам, - фыркнул Праксин. – Но дело не только в этом. Вы же понимаете, что ее показания ничего не дают: да, она встретила старую знакомую в Ярославле, несомненно, пожалела ее – как не посочувствовать женщине с маленьким ребенком, – но ничего об участии Елизаветы Крушевской в мятеже не знала, заподозрить не могла, ведь та была только с сыном, без мужа. - И товарищ Воронов тоже так думает? - Он не глуп и все прекрасно понимает, я думаю, он даже не стал приобщать к делу сведения о Доброхотовой. - То есть сейчас против Лизы нет никаких свидетельств, но ее продолжают держать в тюрьме? – даже опешил от возмущения Николай. – И вы говорите, что нет возможности добиться ее освобождения?! - Почему же, есть, - Сергей Алексеевич закурил. – Придется немного постараться, кое-где надавить, но есть… Капитан хотел было поторопить собеседника, но вместо этого тоже лишь молча зажег папироску, хорошо понимая, что ему все и так скажут: в лучшем случае Праксину нужно одобрение от Родинского, в худшем есть основания держать Лизу и иные действия навредят всем, кто за нее заступится. - Ваше участие в восстании подтверждено показаниями Перхурова, - после пары затяжек заговорил следователь. – Упомянул он и вашу супругу, правда, о ее участии говорил очень уклончиво… - Ну хоть на это у мерзавца хватило благородства, - процедил Николай, тоже выпуская дым. - Напрасно вы, - чуть улыбнулся Сергей Алексеевич. – Перхуров, возможно, не склонен щадить кого-то, но все же я видел листы его допроса, никого очернить он не пытался. Он сказал, что вы отказывались от участия в мятеже, бросились освобождать жену, которую силой удерживал Сычев. Крушевский мысленно извинился перед Александром Петровичем – все же тот был не такой и подлец, на Лизу вину не перекладывал. - А вы неплохо осведомлены, Сергей Алексеевич. - Владислав Данилович запросил остановить это дело, как я мог не заинтересоваться, что же такого любопытного происходит в нем. - Ну что ж, из показаний Перхурова Воронов узнал про меня. Но почему он не искал меня? - Ему не везло с поисками, пока он не наткнулся на упоминание чекистки, которая велела не трогать женщину с ребенком. Единственная ниточка, за которую Воронов ухватился, с трудом отыскал, кто это был, а уж там вышел на Елизавету Павловну… - Что будет, если он получит меня? - Ничего, - покачал головой Праксин. – Ну если хотите знать мой совет, то придержите это на самый крайний случай: думаю, заполучить вас Воронов пожелает больше, чем отправить к стенке вашу супругу. Но пока у него будет возможность поквитаться со всеми, он будет ею пользоваться. В данный момент у него нет никаких доказательств против Елизаветы Павловны, на что ему и указали, одного упоминания ее в листах Перхурова недостаточно – непонятно, зачем она была нужна Сычеву, но никаких бумаг об аресте нет. Тем более недостаточно быть женой мятежника. - Но достаточно, чтобы держать в тюрьме? - Да. Повод подозревать ее есть, никаких заступников нет. Я могу приложить усилия для ее освобождения, меня тут знают как поборника закона, однако ведь вы же не оставите жену под домашним арестом, а ее побег станет концом для меня.