Сквозь мятеж

Кабак на окраине Ярославля Николай знал еще с дореволюционных времен – тогда он многие дни проводил в подобных местах. Вот только не обращал внимания на то, какой еще люд заходит и что обсуждает. На этот раз, правда, ему почти ничего и не надо было. Подошел к стойке, водки взял, бросил вроде бы пустую фразу и отсел в угол. Торопиться было некуда, как говорил Праксин, выждать надо около часа: за это время сообщат, кому надо, затем кто-то придет и проверит его, то есть присмотрится, оценит, насколько опасен или может быть даже полезен. Вряд ли после этого явится нужный человек, но «показать себя» необходимо. Крушевскому было о чем поразмыслить. Этим утром он прогулялся возле здания тюрьмы – время было удобное, в этот час любая стража дремала, уставшая за ночное дежурство, можно было спокойно рассмотреть здание, число охраны (хотя бы только снаружи) и задний двор. Итог осмотра был неплохим, пусть и хотелось большего: стены были почти без повреждений, а там, где они были, на первый взгляд, проникнуть было сложно; двор был огорожен высоким забором с колючей проволокой, так просто не преодолеть. Если уж и пытаться высвободить, то когда будут увозить… Может быть, после появится новый план, потому что этот – отбивать где-то неподалеку от тюрьмы – назвать удачным никак нельзя было, тут без перестрелки не обойтись. То есть опять риск случайно зацепить... Так что Крушевский сидел, перебирал мысленно все, что видел, пытаясь отыскать какие-то недочеты в здании. Охраны снаружи было не очень много, только у главного входа пара человек, да столько же сзади. Но на улице в этот час и нечего делать, стража нужна внутри у камер, в коридорах и во дворе, если преступников вывели погулять. И сколько их там? Это еще предстоит проверить, надо будет покрутиться ближе к вечеру, посмотреть, кто уходит, кто приходит, то есть как сменяются. Кто прошлый раз, во время восстания, занимался тюрьмой? Николай не помнил, даже не был уверен, что вообще кто-то туда проникал. Здание находилось далеко не в центре города, оно не имело стратегического значения, были ли там политические преступники – тоже неизвестно, обычно тут никого не держали, в этом Праксин был прав, всех перевозили в Москву или в Петроград. Возможно, тогда лишь Лиза и была единственной арестованной, но ее не успели перевести никуда. На этот раз, скорее всего, будут держать в ином месте – вот в этом, охраняемом. А может, он и сейчас слишком преувеличивает? Сколько там в тюрьме преступников и насколько они опасны? Новая власть не стремится долго держать кого-то взаперти: или отпустить, или к стенке – все решения. Ну или отправляли в столицу, если это были особо опасные и политические преступники. Не исключено, что заняты в данный момент пара камер, потому сторожат их человек пять караульных. На сколько увеличат штат при появлении якобы опасной преступницы? Политических стараются особо охранять. Однако же Лиза не осмелится на побег – просто потому что у чекистов в заложниках останется сын. И Воронов, если он не глуп, легко разгадает, что Ваня будет держать маму лучше, чем любые угрозы и страхи перед охраной. Николай покурил, допил остатки хлебного вина. Пожалуй, прошло достаточно времени, за этот период в кабаке несколько раз появлялись люди – Крушевский не очень к ним присматривался, понимая, что лучше не показывать своего опыта заранее, пусть лучше считают его плохо подготовленным, тогда у него будет преимущество, будет возможность после придумать запасной план. Пока капитан не был уверен, что нуждается в ком-то, хотя в милосердие Воронова верил еще меньше. В любом случае доверять Николай мог только себе, а значит, ему нужен идеальный план, в котором Лизе и Ване ничего не будет угрожать, в котором он сможет вернуться к нормальной жизни, а главное – смогут они. Потому нужно увезти Марию Мирославовну куда-то, куда после можно доставить всю семью. Крушевский признательно кивнул кабатчику и вышел на улицу. Вероятнее всего, думал он, Родинский не откажет в помощи, уж точно не пожилой женщине – сам ведь оберегает тетку. Так что можно уговорить Марию Мирославовну временно пожить в окрестностях Москвы или Петрограда, а после, если пожелает, вернется сюда, чтобы жить поблизости от могил мужа и сына. Это если им с Лизой и Ваней придется скрыться, не тащить же матушку с ними, ей будет слишком тяжело. С сыном обещал помочь Праксин… Опять зависимость. Он надеется на Родинского, надеется на Сергея Алексеевича – слишком многое на кону, чтобы доверять другим. И дело не в том, что он их в чем-то подозревает, хотя Праксина он знает очень недолго. Но собственные переживания Николай никак не сможет исключить, он не сможет чувствовать себя спокойно, просто сбросив на кого-то свою ношу. Можно попробовать просто отвезти Марию Мирославовну, снять для нее комнату где-то в Подмосковье. Или поселить в какой-нибудь деревушке. Оставить ей денег и продуктов, чтобы хватило, скажем, на полгода. А после она сможет вернуться сюда, вряд ли здесь будут вестись поиски, уже все утихнет… Или нет? Может, он зря волнуется? Посчитают ли ее причастной к Крушевским? Крестьянам представила их няня, а ныне, когда новая власть вновь ввергла страну в голод, чекистам тоже не доверяют, им могут не сказать ничего о посторонней женщине, живущей в деревне: для них она была чужой, но чекисты тоже не были им близки, это рабочим они дали все, прошло уже несколько лет, а крестьяне продолжали не доверять большевикам. И лишь последние месяцы это начинало меняться, очень медленно и неуверенно, когда деревенским позволили что-то продавать и получать хоть немного денег, а не отдавать «излишки». И все же ничего иного Николаю не оставалось. Марию Мирославовну надо увезти, придумать любой предлог для крестьян, поселить в стороне от всего, никому не сказав, где она. Надо установить для нее срок, после которого… она будет свободна и вольна решать, возвращаться сюда или переезжать куда-то еще. Припомнилось, как против была матушка, когда он еще раньше предлагал ей уехать. Вряд ли она передумает теперь… Впрочем, как раз теперь у Николая будет важный аргумент, он несколько слукавит, пообещав, что отвезет Марию Мирославовну туда, где она дождется дочь и внука, это может сработать. В любом случае, попытаться надо. И пока капитана останавливало только незнание, когда и как будут разворачиваться события: какой смысл куда-то увозить женщину, если пока даже Лизу сюда не привезли. И самое страшное… А если все усилия бесполезны? Он не видит пока способа пробраться в тюрьму, не исключено, что его и нет. И поддержат ли какой-то план по отбиванию Лизы при перевозе? Крушевский еще покрутился некоторое время неподалеку от кабака. Однако к нему никто так и не подошел. Что ж, значит, пока он никому неинтересен. Или его так и не заметили? Может быть, нужного человека нет сейчас в Ярославле? Тогда надо будет повторить попытку через пару дней… Где бы раздобыть план тюрьмы? Это позволило бы хоть представить, как может быть расставлена стража. Несомненно, это будут только его догадки, но основанные на логике. А так остается только возвращаться и следить за тем, кто прибывает и уходит от здания, пытаясь вычислить количество возможных врагов. И Крушевский, не видя пока иного выхода, отправился в обратный путь. *** Наблюдение дало очень мало: капитан насчитал всего пять сменившихся караульных, но уверенности в том, что это единственная смена, не было. Для верности Николай побродил в окрестностях еще около часа, но не заметил никого опоздавшего. Кто-то все-таки может иметь иной график работы, но вряд ли число значительно отличается. Крушевский справился бы и с десятком один, они ведь не нападут разом. Однако сейчас он только убедился в том, что в тюрьме есть разве что пара мелких воров. Как будет, когда привезут «политическую»? А как он может быть уверен в безопасности Лизы? Здесь у него нет никого, кто может заранее сказать о результатах расследования. В какой-то момент супругу могут увезти – быстро, без подготовки. Да он просто даже не успеет организовать какое-то нападение, ни в тюрьме, ни в дороге! Помощь в организации слежки тоже не помешала бы, но Николай был уверен, что здесь ни у кого такой возможности нет. Единственный шанс – следить за перемещениями сына: капитан очень надеялся, что мальчика привезут. Сначала, может быть, исключительно для шантажа, но после хотя бы для прощания… Об этом и думать не хотелось, но Крушевский заставлял себя прорабатывать все возможные варианты. Вот и в этот раз он ушел к пристани, мысленно вновь и вновь прокручивая все планы. Теплая погода позволяла ночевать прямо в парке, не особо и привлекая внимания: очередной работник, прибывший на заработки. Да и патрули тут не ходили, гораздо больше их заботил порядок возле «чугунки». Следующие пару дней Крушевский подрабатывал в городе, еще разок, на этот раз перед рассветом, побывал неподалеку от тюрьмы, вновь посчитав число возможных караульных и убедившись, что все по-прежнему. Николай предпринял еще одну попытку выйти на нужного человека, побывал в кабаке, но это опять ничего не дало. Телеграмм от Праксина или Родинского не было, а значит, у капитана было время. И, все обдумав, Крушевский решил в очередной раз наведаться к матушке – проведать ее и начать разговоры об отъезде. Все равно ничего иного пока он сделать не может, а это позволит ему хоть обезопасить ее. Путь в деревню был уже настолько привычным, что Николай проделывал его едва ли не с закрытыми глазами. Ночной поезд, спрыгивание с платформы, тропка, которую едва видно в свете звезд и луны – но капитану уже и не надо было ее видеть. Он постучал в окошко домика негромко – очень не хотелось напугать Марию Мирославовну, в своем возрасте женщина спала необыкновенно чутко. Подождал пару минут. В доме было по-прежнему тихо, ни шороха. Крушевский повторил стук в окно спальни, теперь чуть погромче, вложив больше сил. На этот раз, спустя пару минут, занавеска качнулась, женщина настороженно глянула наружу… всплеснула руками и исчезла – пошла открывать дверь. - Коленька! – привычно тепло встретила его она. Крушевский торопливо обнял матушку и ступил в дом, прикрывая дверь. Кажется, его никто не видел, пока капитан не желал быть замеченным. - Я вновь один, - сразу объявил он. – Но это ненадолго. - Я сейчас, у меня есть ужин… - Не надо, - остановил женщину Николай. – Я не голоден. И не зажигайте свет, я не хочу, чтобы кто-то в деревне знал о моем появлении. - Что случилось? – взволновалась Мария Мирославовна. - Не беспокойтесь, я не прячусь… ну не более, чем всегда, - поправился Крушевский. – Но кто знает, во что это превратится со временем. Пусть пока я для них буду по-прежнему в числе красноармейцев. - Хорошо, - постаралась успокоиться матушка, только руки по-прежнему немного тряслись от волнения. - Все и вправду неплохо, - как можно мягче произнес капитан. – Я знаю, где Лиза и Ванечка, я уверен, что вскоре мы будем вместе. Но я беспокоюсь о вас, не уверен, что мы сможем приехать сюда и поселиться здесь. Потому я приехал просить вас перебраться в окрестности Москвы. - Коленька… - Матушка, - прервал ее немедленно Крушевский. – Прошу, я делаю это ради нас всех. Я понимаю ваши чувства, я понимаю, как крепко держат вас здесь… воспоминания. Может быть, со временем, мы сможем сюда вернуться. Но пока сейчас ваше нахождение тут опасно и вам… и нам тоже. - Я не выдам вас никогда! - Не вы, - кивнул Николай, хотя понимал, что если женщину увезут в застенки, она вынуждена будет рассказать правду, - но любой из деревенских не только расскажет о том, кто к вам приходил, но и даст наше описание. - Но так было и раньше. - Однако раньше сюда чекисты не добрались, а в этот раз могут добраться. Ситуация слишком обострилась. - Лиза… она?.. - С ней все в порядке, я надеюсь, так и будет, - немедленно отверг любые подозрения и страхи капитан. – Но я осмелюсь просить вас помочь нам. К сожалению, боюсь, большую часть пути проделать вам придется в одиночестве, мне нежелательно часто появляться рядом с вами и привлекать к вам внимание. - Разве? – растерянно пробормотала матушка. – Я думала, пожилая женщина с сыном – совсем нелюбопытное зрелище. Крушевский помолчал, обдумывая. Отчасти Мария Мирославовна была права: просто мужчина с военной выправкой бывшего офицера привлекает внимания больше, чем мужчина в компании своей матери. Однако за это время Николай научился быть почти незаметным, оказавшись же рядом со спутницей, он немедленно превратится в защитника, к нему вернутся выправка и готовность дать отпор. - Я действительно хочу быть рядом с вами, - вздохнул он, - я постараюсь садиться на поезда, которыми поедете вы и держаться неподалеку на вокзалах. Но все-таки нам не стоит ехать вместе. - Как ты скажешь, - отозвалась женщина, пустым взглядом обводя комнату, то ли не знала, что еще возразить, то ли думала, какие вещи надо забрать. Крушевский мысленно радовался, что ему удалось убедить матушку покинуть эти места. Довольно-таки легко, если подумать, капитан ожидал спора тяжелее, он всю дорогу придумывал аргументы против привязанности Марии Мирославовны к могилам мужа и сына, Николай собирался говорить о том, что их память будет рядом с ней, куда бы она не направилась. Не потребовалось. Возможно, сейчас она более хотела помогать живым, а не переживать о мертвых. Возможно… А, впрочем, какая разница, отчего она так решила! Самое главное, что теперь он может ее перевезти в более безопасное место. Ему еще предстоит немало переживаний в будущей дороге, так что в данный момент он может хоть порадоваться своей маленькой победе, очень временной. - Нам надо будет придумать причину, отчего вы уезжаете, для деревенских, - по-деловому обрисовал он. – Как бы не обернулась ситуация, но вы должны для всех остаться просто родственницей Анны Васильевны, что жила у нее с сыном. - Как ты скажешь, Коленька, - опять повторила женщина. Капитан подавил в себе все мысли о том, что же с ней происходит – нельзя, не надо погружаться в эмоции, ныне важно лишь дело. - Да, я постараюсь придумать, - как можно спокойнее отозвался Крушевский. – Я лишь хочу, чтобы вы меня услышали и все запомнили. Итак, мы что-то придумаем для крестьян, все как можно естественней. Вы переберетесь в Ярославль, сядете на обычный поезд. Я, вероятно, буду вас ждать в городе. - Хорошо, - кивнула она, сжимая ладони. - После мы выберем поезд до Москвы. Думаю, я поеду тем же поездом, может быть, в том же вагоне или в соседнем. - Выберем? Ты хочешь какое-то время пожить в Ярославле? Крушевский отметил проявленный ею интерес – это неплохо, значит, она действительно запоминает их план. - Нет, но все будет зависеть от того, когда вы прибудете в город. - Когда ты скажешь… - Нет, - тут же возразил Николай. – Вам нужно спокойно собраться, без спешки. А мне – уладить еще некоторые дела. Она только покивала в ответ, не спрашивала, что за дела. Капитан же прикидывал. Ему необходимо встретиться с тем, на кого дал наводку Праксин – но это только если этот человек сейчас в Ярославле. И еще он зависит от того, где именно сейчас Лиза с Ванечкой: их могут привезти в город в любой момент, сколько после этого времени продлятся допросы – неизвестно. Упустить все это нельзя… - Тебе надо поспать, Коленька, - отвлек его от мыслей голос женщины. – Завтра уж все обдумаем да обсудим. - Пожалуй, - согласился он. – Но я еще раз вас попрошу: не говорите никому завтра, что я тут, пока я не уверен, что об этом стоит объявлять. - Будешь прятаться в своем же доме? «В своем»! Николай невольно усмехнулся: он и мальчиком-то не часто бывал тут, а уж взрослым тем более редко навещал, даже после восстания тут мало бывал, постоянно куда-то уезжал, но вот вдруг этот домик стал своим! Впрочем, Мария Мирославовна тут провела и вправду немало времени, наверное, для нее это место стало домом. - Буду, - кивнул он. - И когда откроешься? - Может быть, через день или два, может быть, так и уеду. Простите, матушка, но в голове и вправду слишком много мыслей, все так путается, я боюсь, что не решу ничего хорошего. Давайте отложим все это. Я готов хоть в подполе отсидеться, не беспокойтесь за меня, это все пустяки. - Ну ляжешь-то хоть не в погребе? - Тут лягу, на печи, на лавке или на полу, - отмахнулся Крушевский. – Все равно дверь заперта, сени никто незаметно не пройдет. Пока я слишком грязный, потому пачкать спаленку няни не стану. - Но… - Я еще не так спал, - улыбнулся он. *** Лето давно вступило в свои права, так что в избе было тепло. Николай отлично выспался и легко встал с рассветом, когда матушка начала суетиться у печки. Капитан помог ей, насколько смог – дом он не покидал, так что делал только то, что было возможно, не выходя на улицу. День прошел спокойно, Крушевский только лично убедился: о Марии Мирославовне в деревне все-таки искренне заботились. Ее не посещали часто, но пару раз кто-то заглядывал, кто-то останавливался возле избы, перекинуться словом. Иными словами, капитану почти и не пришлось прятаться, он сидел дома, в случае надобности уходил в комнатушку няни, занимался тем, что мог сделать… И думал. После отдыха соображалось гораздо лучше, так что все пока просто намеченное начинало обретать черты плана. Наверное, нужды хвататься за этот дом и не было: он никогда не принадлежал Крушевскому или кому-то из его семьи, а в будущем им вряд ли удастся тут поселиться, неважно, по той ли причине, что им придется бежать, или потому что Родинский привлечет его к работе, однако домик этот им не нужен… И все равно Николай желал оставить это место за собой. Кто знает, как повернется судьба, пусть лучше им не понадобится это место, пусть они бросят его впоследствии, от слишком хорошей жизни, а не от тяжелой. Но все это пусть будет после. Так что сейчас капитан подбирал причины, куда и отчего может отправиться пожилая женщина, чтобы эту землю, наверняка определяемую крестьянами как ничейную после смерти Анны Васильевны, не разделили жители между собой. И там уж ни одна власть не сможет ничего поменять. Выходило, что в глазах местных Мария Мирославовна должна оставаться женщиной с положением, лучше всего, матерью красноармейца – такую обижать никто не рискнет, как это и было до сих пор. В то же время ему нужно иметь возможность в скором времени сюда вернуться, несмотря на отсутствие женщины. Неизвестно, как будут развиваться события, но по всему выходит, что самым надежным способом укрыться будет приезд сюда. Ненадолго, конечно, однако в любой другой деревне и ее окрестностях они – чужаки, на них немедленно обратят внимание, здесь же никто и не заметит. Да, лишь поначалу, когда поблизости появятся чекисты, крестьяне немедленно их отдадут. Однако порой и одна-две ночи – настоящее спасение. Кроме того, Николай помнил, что, возможно, высвобождать придется по очереди. Было бы неплохо тогда сначала привезти сюда Лизу, потом Ванечку. Или наоборот, если забрать сына без подозрений не составит труда. Пока он не переговорил ни с кем, пока не имеет плана освобождения, надо иметь возможность для любого отступления. Так что в любом случае выходило, что Марии Мирославовне надо сказать в деревне что-то, что позволит ему вскоре тут появиться. То есть точно невозможно сообщить, что она отправляется его навестить, а это усложняет ситуацию. Еще больше усложняет то, что ему необходимо кататься туда-обратно: нужно вернуться в Ярославль и отправить телеграмму Праксину, чтобы понять, сколько есть времени, отправить еще одну телеграмму Родинскому, попросить жилье для матушки (или, может, обратиться с этим тоже к Праксину?), после перевезти ее в Москву, вернуться сюда, до того или после встретиться с тем, кто может рассказать об устройстве тюрьмы или возможного побега… Чтобы лучше думалось, Крушевский устроился в спальне, рисуя на обрывке листа, пытаясь начертить план здания, которое он видел снаружи, но примерно представляя, как подобные заведения устроены изнутри. Мария Мирославовна, как успел отметить Николай, тоже не теряла времени зря. Занимаясь преимущественно делами по хозяйству, она все-таки порой перекладывала что-то из вещей – и капитан понимал: она намечает, что взять с собой, что куда переложить, чтобы не испортилось и не украли за время ее отсутствия. Может, зря он взялся за это? Стоит ли увозить женщину сейчас куда-то? Кто тронет ее, пожилую и слабую, даже зная о ее родне? Слава ее сына отчасти укроет и ее… Если им с Лизой и Ваней придется бежать, то они попросту не станут прятаться тут, возможно, опять-таки, укроются на ночь-две, и отправятся дальше. Для всех тут Мария Мирославовна останется родственницей женщины, которую крестьяне хорошо знали, не больно-то они и жалуют чекистов, отбирающих у них «излишки» продуктов, могут и не сказать ничего о ее «сыне». Вот только он не сможет никак о ней позаботиться…