Сквозь мятеж

Все прошло быстро и легко. В Москве было слишком много народу, так что, сразу начиная с поезда, Николай находился рядом с Марией Мирославовной. И немедленно с вокзала они отправились к Праксину. Сергей Алексеевич встретил их сердечно, напоил чаем, затем проводил в дом, неподалеку от своего, где была комната для матушки. Крушевский провел в старой столице еще около недели: убедился, что Мария Мирославовна удобно устроилась, подыскал еще одну квартиру, уже в Подмосковье, куда можно будет перебраться, если ситуация этого потребует. Адрес он не сказал никому, кроме матушки – тихо, шепотом, дав простое наставление: если она получит телеграмму от него с одним словом «Переезжай», то надо съехать с этой квартиры и поселиться там, никому ничего не объясняя. Еще он один раз виделся с Праксиным, обсудил то, что случилось в Ярославле, свои возможные планы на будущее. - Воронов уезжает через две недели, - поделился тот. – Может быть, позже, но документы подписаны, осталось получить еще одно разрешение и подготовить все необходимое для перевозки. - Значит, мне тоже следует отправиться туда. Вы не знаете, каково настроение Воронова? У него… есть вообще способ законно отпустить Лизу? - Воронов зашел слишком далеко, - понял вопрос Праксин. – Ему, разумеется, не позволят так просто написать, что эта женщина невиновна. Как никто не примет доводы о том, что город обстреливали не враги власти. - Так на что я тогда надеюсь? - На то, что он или сам выйдет на вас, или просто устроит Елизавете Павловне побег. Это будет… любопытно. - Хотите впоследствии использовать его? Собеседник не ответил, Крушевский понял, что подобные вопросы ему не нравятся и не стал повторять. В чем-то это молчание говорило тоже само за себя: Праксин заинтересовался Вороновым и, вероятно, мог иметь на него в дальнейшем виды, но все будет зависеть от того, как чекист себя поведет. Правда, сложно сказать, при любом ли раскладе он интересен Сергею Алексеевичу, тем более что Праксин ныне не занимает никаких должностей, он может разве что советовать тому человеку, который ему доверяет. - Я должен предупредить, что действовать буду… когда это будет выгодно, - заметил Николай. – Я помню все наши договоренности и постараюсь их соблюдать, потому что и сам предпочел бы, чтобы все прошло мирно. Однако если подвернется случай, например, если Лизу доставят в тюрьму и там будет мало охраны… - Это не совсем то, что понравится Владиславу Даниловичу. - Об этом я тоже хорошо помню. Но я уверен, что он ничего иного от меня и не ожидает, он хорошо меня знает. Праксин лишь кивнул, кажется, он тоже неплохо узнал Николая Федоровича, так что чего-то подобного от него и ожидал. Крушевский же мысленно выдохнул – на него до сих пор несколько давили ожидания других. - Меня сдерживает безопасность Ванечки, - продолжил он. - Насколько мне известно, его поселят в детдоме, - поделился Сергей Алексеевич. – Однако Воронов точно будет за ним присматривать, тем более что Елизавета Павловна постоянно просит встреч с сыном. - Да, конечно, - вздохнул капитан. Он как-то до сих пор не думал о том, что по сути сейчас Лиза сама ему мешала: она беспокоилась за сына и была уверена, что у него больше никого нет, но это тоже была причина, отчего Ваню всегда будут держать рядом… - Сделаем так, - предложил Праксин. – Если вы решите действовать, дайте мне телеграмму, а я добьюсь, чтобы ребенка перевели в Москву. - Вы очень меня обяжете. Крушевский не очень хотел привлекать к делу кого-то еще, тем более, если понадобится скрываться: он уже дал указания Марии Мирославовне, которая должна была «исчезнуть», ему нужно было, чтобы никто не знал их будущее местонахождение, то есть вызволять Ваню лучше самостоятельно. Однако он понимал, что может быть попросту не в силах это сделать – и неразумно отказываться от помощи, если ее предлагают. Так что Николай вновь поблагодарил Сергея Алексеевича, завершил дела в Москве и отправился в Ярославль. *** Несколько часов в городе, в числе прочего капитан заглянул все в тот же кабак на окраине, но к нему так никто и не подходил. Вечерним поездом Крушевский привычно отправился в деревню – на этот раз, конечно, не проведать матушку, а умышленно появиться перед крестьянами, чтобы видели, что возможный хозяин на месте, а не придумывали истории, например, что его поставили к стенке, потому и вызвали его мать. Переночевав, с рассветом Николай уже был в поле. Разговоры с мужиками были короткими, пустыми, но зато капитан показал, что занимается делами и присматривает за домом и землей. Так прошли несколько дней – монотонная работа руками, иногда выпивка с деревенскими и разговоры о том, как налаживается жизнь. После Крушевский решил, что вполне может уехать в город, к этому отнесутся верно, посчитав, что он отлучился ненадолго, мельком он упоминал, что командир может его вызвать к себе. Когда именно он вернется, конечно, будет зависеть от того, когда привезут Лизу, но он по-прежнему рассчитывал встретиться с бандитом и обсудить возможный план нападения – а это было гораздо важнее общения с крестьянами. На этот раз, правда, некоторое время Николай обдумывал, где ему ночевать: возвращаться регулярно в деревню было тяжело, но слишком долго задерживаться в городе он тоже не хотел, вот только и спать несколько ночей подряд на скамейке не хотелось, пусть подобное и не пугало его – привык за эти годы. В итоге капитан посчитал, что компромисс будет лучшим решением, он будет проводить несколько дней и ночей в городе, обходясь сном, где придется, а после будет возвращаться в деревню, заодно появляться перед глазами крестьян, тем самым, возможно, окончательно став своим, чтобы, если после он вернется туда вновь, никто не увидел в этом ничего удивительного. Вновь, чтобы не было лишних подозрений, прибыв в Ярославль, Крушевский просто гулял по городу, на этот раз не ходил ни к тюрьме, ни к кабаку: если он кому-то понадобится, его отыщут и так, а возле темницы делать больше нечего. На второй день он отправил телеграмму в Москву с вопросом о том, как скоро ему ждать гостей, допуская, что что-то могло измениться. Затем отправился искать подработку – по счастью, в городе по-прежнему хватало дел, так что получить пару миллионов рублей не было трудностью. И так прошли еще пара дней, Крушевский работал, ночевал в стороне от домов, заглядывал на почту – пока телеграмм не было. Размышляя о том, не пора ли ему отправиться в деревню, Николай все-таки заглянул в кабак. Он ничего не говорил хозяину, уверенный в том, что ныне пароли никому не нужны, если на него хотят выйти, сделают это и так, может быть, даже без этого похода в трактир, просто его появление тут было нужно ему самому, для успокоения совести и понимания, что он сделал все, что мог. На этот раз ему повезло. Ну или не повезло, если учесть, что капитан до сих пор не был уверен, что помощь ему понадобится. Однако не прошло и четверти часа, как за его стол подсел нужный ему человек. - Я согласен пошуметь, - сразу объявил прибывший, не здороваясь. Крушевский ответить не торопился, закурил, обдумывая, что сказать. Ведь от него ждут, что он начнет узнавать детали, а попутно и предлагать их, озвучивая то, что именно он собирается сделать. Но ничего из этого он и сам не знает. - Может, назоветесь? – спросил Николай. - А что же ты, как меня отыскать, разузнал, но как зовут, нет? - Не хочу довольствоваться прозвищем. - Паспорта тебе пусть те выписывают, что с наганами ходят. А откликаться я буду только на Клыка. - Ладно, - согласился капитан. Он и не пытался выведать имя бандита, что ему делать с этим знанием? Скорее пытался проверить, насколько ему доверяют. Хотя… подобные люди, пожалуй, за долгие годы своего «ремесла» попросту забывали свои настоящие имена. - Мне непривычно обращаться так, - пояснил он на всякий случай, чтобы в нем не видели человека от власти. - Ну так привыкай! – Клык любезнее не становился. - Я постараюсь, - не удержался от ироничной ухмылки Крушевский, правда, уверенный, что ехидство в его голосе не было замечено. - К делу давай! Обсудить бы надо. - Здесь? – удивился Николай. - К нам покуда никто не приблизится, упредил я своих, - отозвался преступник. – А мне знать надо, когда будет да сколько людишек брать. - Точного дня я пока не знаю, как и то, сколько понадобится людей – все будет зависеть от того, когда привезут «политических» и сколько охраны будет. О дне я разузнаю заранее, стражу надо будет пересчитывать. - Следить, значит, - пробормотал Клык. - Долго не потребуется, я справлюсь. - Ишь ты, какой! Сам узнаешь, сам посчитаешь, а помощь-то тебе зачем? - А я не говорил, что мне нужна помощь. Я предлагаю вам присоединиться ко мне и показать свою силу чекистам. - Вот так и сделаем! - Когда можно будет действовать, я вам сообщу, - предложил Крушевский. – А если появится еще и другая возможность… - Какая такая возможность? - Попугать чекистов. - Это ты о чем? – аж подался вперед Клык. - О том, что если много охраны будет в тюрьме, то для начала можно будет припугнуть их и устроить нападение на здание ЧК. Бандит так и замер, открыв рот. Эта мысль пришла капитану недавно – отвлечь большевиков. Большое количество тюремщиков никак не позволяет сделать все быстро, тихо и безопасно для заключенных. Однако если случится что-то особо вопиющее, безумное, туда немедленно вызовут всех, кого только можно, разумеется, усиленная охрана в тюрьме будет задействована. Если же там останется то малое число, что и сейчас, Крушевский был уверен, что справится один, а если будет один-два помощника, то тем более. - Рассказывай! – велел Клык. Кажется, в дерзости капитан превзошел любого самого отчаянного бандита. И это нравилось преступнику, который до сих пор ни на что подобное не мог решиться. Что ж, Николаю Федоровичу было не привыкать придумывать планы штурмов, пусть на этот раз это штурм не города-крепости, а одной тюрьмы. - В тюрьме есть кто-то из нужных тебе? – поинтересовался Крушевский, тоже переходя на «ты» и таким образом становясь ближе к собеседнику. - То мое дело. А ты не затягивай с задумками. Что предлагаешь? Почему сейчас-то не напасть? - Потому что сейчас ты своего человека вырвешь, но этим никого не удивишь, побеги ведь были и раньше. Однако со дня на день сюда прибудут столичные, и они уже устроят облавы на всех вас. Бандит почесал бороду и кивнул, принимая довод. - Пусть будет по-твоему, - проговорил он. – Я жду твоего сигнала, мой человек будет здесь поблизости каждый день. Больше ничего и не скажешь? - Отчего же, скажу. Чем больше у тебя будет народу, тем лучше. Если пошуметь в ЧК, то можно пожечь все бумаги, что там хранятся – уверен, там хватает папок, в которых записаны твои и твоих подельников дела. - Сделаю. Только ведь и уверен же ты в себе! А что я другим скажу, как бы не решили, что я их на смерть веду? - Скажешь, что на смерть они и так каждый день ходят – разве не рискуют они к стенке отправиться даже за кражу? Как это ныне зовут, расхищением? - И только-то? - Не только. Еще ты можешь им сказать, что ныне до сих пор многие здания плохо восстановлены после мятежа, а из города уехали многие солдаты. Значит, опасность гораздо ниже, чем они полагают. - Что? - не поняла собеседник. - Здание ЧК не полностью отстроили, туда можно проникнуть. Все те солдаты, которые наводили тут порядок, больше не в Ярославле. - Эт верно, - пробормотал Клык. - А еще можешь сказать, что у тебя есть человек, которому известен секрет проникновения в ЧК. - Брешешь! - Узнаешь, если все сделаешь, как я предлагаю. Бандит вновь помолчал, почесывая бороду. Идея подобного нападения манила его, это было видно по его глазам, он аж светился от мысли, что может сотворить подобное. И Крушевский был готов ему предоставить такую возможность – ныне тайный ход в бывшем доме Лизы был вовсе ему не нужен, никакой пользы это знание не могло принести, разве что вот осуществить подобный отвлекающий маневр. - Скажи, когда нужно будет обсудить! – вновь повторил Клык, поднимаясь. – Теперь бывай! Он всем видом пытался показать, что все еще именно он решает, как поступить, и капитан только согласно кивнул, не пытаясь перетянуть на себя роль вожака – ни к чему обижать «союзника», пусть полагает, что последнее слово остается за ним. Такое положение дел даже выгоднее Николаю, гораздо проще будет в любой момент «исчезнуть». *** Бандит ушел, Крушевский еще посидел, покурил, размышляя. Все вроде бы складывается наконец или ему это чудится? Может быть, послать к черту все ожидания Родинского и просто осуществить побег? У него есть план, если соберется даже десяток человек банды, им можно показать тайный ход, они устроят такую шумиху в ЧК, что туда и вправду соберут всех – неожиданность и дерзость нападения точно шокирует, а преступники ведь не поскупятся на свинец для большевиков. И пусть привлекут помощь ненадолго, Крушевскому надо не так много времени, чтобы освободить Лизу. Слишком соблазнительно. Ведь можно сразу с ней поторопиться в детдом, там точно некому будет оказать сопротивление. Наконец, если подгадать по времени, то после можно очень быстро уехать. А впрочем, уехать ведь можно не в Москву. Пожалуй, даже лучше не в первопрестольную, там их ожидает Праксин. Если же отправиться, скажем, в Иваново-Вознесенск, оттуда отправить телеграмму Марии Мирославовне, чтобы переехала, а после они присоединятся к ней и решат, насколько им нужно продолжать связь с Родинским, а не уезжать из страны… Но все-таки слишком хорошо. То есть хорошо, если сложится. А если где-то что-то пойдет не так? Любой случайный незамеченный караульный – это случайная пуля. Любая тревога – это невозможность сесть на поезд, а с Ваней тем более. Задержавшаяся телеграмма – это опасность обнаружить матушку после в «заложниках». Не стоит делать ставку на везение, Крушевский не мог назвать себя неудачником, но и баловнем фортуны не назвался бы… Забавно! Когда-то он считал себя настолько везучим, что позволял швырять в себя ножи. Впрочем, тогда он всегда был пьян, пытался забыть сложный брак и при этом думал исключительно о себе. Он и теперь не дорожил собой, однако должен был думать о жене и сыне. Николай сам себе напомнил все те страхи, которыми мучился раньше, о травле семьи – он не может их подвернуть подобному! Да и бесчестно так поступать с Родинским, они договорились, пусть эта договоренность и звучит нечетко, однако капитан прекрасно понимал, что сам себя не сможет обмануть и убедить, что все к этому и шло. Он обещал выждать и перейти к силе лишь в крайнем случае, значит, так и будет действовать. Что до Клыка… Ему можно позволить устроить погром когда угодно, пусть и после освобождения Лизы – неплохой способ скрыть все следы. В том числе… Хотелось бы настраиваться на простой способ, но Николай умышленно себе это не позволял. Мысли Крушевского переметнулись на того неизвестного Воронова, который так упорно пытался доказать вину Лизы. Если предположить, что догадки Родинского и Праксина верны, если этот чекист – человек чести, просто слишком захваченный трагедией потери семьи, то могли бы они найти общий язык? Кое в чем Сергей Алексеевич был прав, когда говорил о том, что слишком много в любом деле бюрократии. Что бы там ни думал этот Воронов, ему ведь не дадут просто так отпустить Лизу. Можно ли выйти на этого человека? Можно ли договориться с ним, предложив устроить это нападение, которое снимет с него вину за то, что отпускает «преступницу»? Крушевский попытался бы, если бы был уверен, что честь для Воронова более важна, чем долг. Однако сделать это, не выдавая себя, никак бы не получилось, а раскрываться Николай мог, лишь понимая, что получит в ответ. Вряд ли это возможно, капитан допускал, что его внешность может быть известна, так что он не может появляться на глаза Воронову вовсе, поручить подобное было тоже некому – его нынешние «помощники», если они и появятся, не годятся для тонких разговоров. Да к черту! Если подобное можно осуществить, то пусть это делает Праксин, ему, наверное, такие люди нужнее. Не просто же так он взялся подкидывать Воронову нужные книги. Конечно, после будет не лишним дать телеграмму и спросить, есть ли возможность «переговоров». Если бы только заметить изменения… *** Сергей Алексеевич предупредил о приезде, как и обещал. К тому времени Крушевский еще дважды побывал в деревне, успел и в огородике убраться, и выкупаться – после поездок в город он изрядно уставал от грязи и работ. В ответ Николай, чуть подумав, отстучал свой вопрос о Воронове. Лето уходило, днем было по-прежнему жарко, но ночами уже можно было замерзнуть, купаться в реке было не так приятно, хотя военная закалка помогала. Прикинув, что пока он сможет продолжать проводить время так, как и было раньше, капитан вновь не стал искать жилье. Но вот дни ожидания он предпочел скоротать за работой, чтобы избавить голову от тяжелых мыслей. В день прибытия Крушевский находился неподалеку от вокзала. И сразу отметил, что охраны было мало. Прямо у дверей вокзала дежурил автомобиль, водитель не покидал свое место, рядом с ним никого не было, только один паренек с винтовкой пинал камушки у себя под ногами метрах в пятидесяти от машины. Наверное, он состоял в милиции или ЧК, но точно не относился серьезно к той миссии, на которую его сегодня направили. Пользуясь этим разгильдяйством, Николай прошел в здание вокзала, спокойный за то, что не привлек внимание. Здесь не было никого из возможной охраны. И Крушевский поначалу даже растерялся, не веря в то, что ему так повезло. Мысль о том, чтобы попросту начать действовать прямо сейчас, одному, зародилась… Но через пару минут он заметил на платформе двух красноармейцев. И они покуривали, порой нервно поглядывая на часы, то есть точно ждали прибытия поезда. В совпадения Николай не верил, они прибыли сюда не для встречи какого-то иного важного или опасного пассажира, они тут для Лизы. Нет, двое – не охрана. Прибудет ли больше из Москвы? Крушевский пытался себя настроить, что наверняка, но в этот момент понимал, что оказались верны его догадки – Лизу нет нужды охранять: она никуда не убежит без сына, везут ли его отдельно или нет, но им всегда будут удерживать ее от попыток побега. До сих пор Николай предполагал, что политического преступника могут сторожить от постороннего нападения, однако чекисты могли считать иначе. И они ведь правы! Прошло столько времени, а никто не пытался помочь Лизе, никто не отыскал ее – легко предположить, что у нее и Вани не осталось родных и тех, кому они дороги. Послышался свисток, капитан встряхнулся, понимая, что поезд прибывает, поднял воротник, опустил козырек и отступил в угол общего зала (народу было не много, но все же Николай предпочитал отвести от себя взгляды). Красноармейцы на перроне оживились, выбросили окурки. Люди потянулись к поезду, чему Крушевский порадовался: пока толпы будут ходить туда-обратно его никто не увидит. Зато он, может быть, подгадает момент… Мысль вновь пришлось оборвать: он мог бы попробовать показать себя Лизе, чтобы дать понять – помощь рядом, вот только Ванечка эмоции не спрячет, ему нельзя видеть папу. Пришлось даже немного опустить голову, боясь быть узнанным. И через пару минут увидел их. Супруга шла в наручниках, ее держал за локоть мужчина, которого Николай и определил как Воронова по излюбленной чекистами черной кожаной куртке и звездочке на фуражке. Его хмурый и прямой взгляд говорил, что это и вправду человек, не лишенный чувства чести. Пусть это и первое впечатление… Оно было коротким. Крушевский, однако, успел заметить Ванечку – его на руках нес один из красноармейцев. И все – небольшая процессия вышла из вокзала. Николай, пользуясь тем, что другие пассажиры поезда шли толпой, присоединился к ним, вместе с другими появляясь на улице, как раз в тот момент, когда Лизу посадили в автомобиль. Солдат с ребенком за ними не последовал… Капитан медленно вдохнул и выдохнул воздух, закурил, успокаиваясь. Ему стоило немыслимых усилий стоять, не поднимая головы, пусть даже те короткие мгновения, что они проходили мимо, он так хотел броситься, обнять… Чтобы отвлечься, Крушевский отправился на почту. Ответ на его вопрос о том, можно ли договориться с товарищем В. был и короткий: «Нет зпт не видит ценности в себе тчк». Все было ясно, Воронов скорее покончит с собой. И хотя были они на разных сторонах, Николай ощутил некоторую досаду.