Сквозь мятеж

Успокоить чувства было очень сложно. Николай ушел с почты, долго бесцельно гулял по городу, который когда-то был родным. Внутри мешалось все… Этот город был каким-то посторонним. В булочной торговали сапогами, в лавке сапожника устроили склад питания армейцев – может быть, не точно так, но Крушевский не всматривался. Где-то мелькали прошлые вывески, обычно содранные или висящие на паре гвоздей, отчего делалось еще больнее. А ведь он тут рос, играл, обнимал родителей, плакал над потерей первой жены. Тут все было его… но больше ничто не принадлежало ему, потому что ничего этого у него не было в памяти. Наверное, он может остаться тут с семьей – он будет посторонним для всех, вряд ли на весь город осталось хотя бы пять человек, кто его знает. Иное дело, что смысла оставаться в этом месте нет, это равносильно переезду в новый город, где он тоже будет изучать новые улицы, новых соседей, новые вывески. Может быть, дело было не в городе… Неизвестный и мельком увиденный Воронов вдруг вновь вызвал у Крушевского сочувствие. Он потерял семью, кто бы не пожелал отомстить? Весь вид этого человека говорил, что ему претит ложь, противно бесчестие. И вместе с телеграммой Праксина было легко угадать, чем все закончится для Воронова. Только в лучшем случае он просто подаст рапорт об отставке, но скорее пошлет себе пулю в лоб. Николай вновь курил, с досадой занимая ум глупостями вроде попытки ответить, а могли бы они все-таки найти общий язык или нет. Крушевский не верит в новую власть, хотя и пытается верить в лучшее будущее, Воронов, вероятно, в скором времени разочаруется в этой власти. Сохранит ли он веру в свои идеи? И к чему вообще эта жалость? Дело в том, что чекист потерял семью, а Николай ныне борется за свою? Может быть, все прочее – выдумка его воображения? Нельзя ведь по одному взгляду узнать человека. Впрочем, если и предположить, что все это правда. И с чем он придет к Воронову? Предложит спрятать все документы о Лизе, отпустить ее с сыном – а ради чего? Праксин или Родинский мог бы, пожалуй, предложить что-то в карьере, но раз Сергей Алексеевич сказал, что это не подходит, значит, никакие обещания тут не годятся. Что может сказать Крушевский? То, о чем он думал сам, что власть может меняться сколько угодно, а Родина останется? Эти мысли пропитывают его самого, потому что у него есть надежда быть с семьей и устроить им нормальную жизнь. Но что они значат для того, кто семью потерял, а ныне теряет и веру в страну? Если бы у Николая не было жены и сына, он бы попросту ушел на фронт и, наверное, пару лет назад сложил бы голову в бою – шансов выжить там не было у тех, кто прикрывал отход других, с миллионами сбегавших из Империи. Наверное, вся эта досада – просто переживания за семью. Они были рядом. Ванечку наверняка увезли в детский дом, Лизу, конечно, заперли. Надо проверить сына, надо убедиться, что новых караульных так и не привезли. Но сейчас он запрещал себе все это делать, он уже увидел достаточно, а его душевное состояние в этот момент совсем не подходит для разумного анализа. Несколько лет назад он поднял мятеж раньше времени – только чтобы освободить Лизу. Он не мог тогда ждать, и необходимость быстро действовать отвечала его чувствам и нервному напряжению. Сейчас все было иначе, ныне только от него зависит все, а спешка не ведет к хорошему. Как было бы неплохо в этот момент иметь кого-то, кто приводил бы ему все те разумные доводы, которые приходилось твердить самому, чтобы хоть как-то успокоиться и полностью контролировать себя. Его трясло внутри, ему хотелось уже этой ночью ворваться в тюрьму, вызволить Лизу, забрать Ваню… Не в силах успокоиться Николай вышел на окраину города, отыскал место потише возле реки, сбросил одежду и бросился в холодный поток, с головой, чтобы сразу же задохнуться от ощущений. Стало немного легче, на берег Крушевский вылез, чуть дрожа от холода, смешанного с яростью, но уже сдержанной. Теперь он держал себя в руках, он мог контролировать себя и направлять свои чувства на свою цель: он будет действовать медленно, спокойно, уверенно, позволяя чувствам подпитывать себя, но не торжествуя. Капитан обсох, оделся, мысленно составляя план – пока не освобождения, а только порядок своих действий на ближайшее время. Перекусив пайком, который был с собой, Николай направился в первую очередь к детдому. Еще прошлый раз он заметил, что дети там хоть и находятся под присмотром, но достаточно вольно бегают по двору, значит, проверить, сюда ли привезли Ваню, не составит труда. На деле на этот раз все оказалось посложнее – среди детей, которые играли за решеткой детдома, Крушевский сына не увидел. Первый испуг удалось подавить, напомнив себе, что за ребенком наверняка велели следить отдельно. Капитан прошел дальше, огибая территорию приюта, но стараясь при этом не попадаться никому на глаза – внимание стороннего мужика к детям вызывало вопросы. Впрочем, у Николая наготове был ответ: он ищет своего ребенка, который остался один, поскольку все родственники умерли, а он сам был в армии, но просто зайти и спросить он не может, нет у него бумаг нужных да и не уверен, тут ли ребенок. При этом Крушевский внимательно поглядывал на окна, угадывая помещения за ними: где-то это очевидно была кухня, где-то был склад. Наконец, почти обойдя здание, Николай увидел то, что походило на спальню – был виден ряд кроватей. Ванечка спал. Крушевский увидел сына сразу, как только приблизился к окну. Расстояние было немалым, а времени прошло много, Ваня подрос, но Николай был уверен, что не путает ребенка ни с кем другим. Это давно… да, пожалуй, с рождения, был его сын, и Николай не мог его ни с кем перепутать. Мальчик устал, наверное, много переживал без родителей, неудивительно, что он лег спать задолго до других детей – Крушевский был уверен, что дело лишь в этом, Ваня не болен, с ним все в порядке. Не удержавшись, молча перекрестив сына издалека, Николай вздохнул свободнее и отправился прочь. Итак, думал он дорогой, никакой дополнительной охраны в детдоме не появилось. Это подтверждает мысли о том, что здесь никто не ожидает нападения и каких-либо попыток помочь Лизе. Возможно, местным воспитателям дали указания присматривать за Ванечкой, но никаких серьезных опасений не было, просто ребенок им нужен, чтобы иметь возможность давить на его мать. Впрочем, убедиться в том, что происходит в тюрьме, все равно стоило, потому, пользуясь тем, что уже спускались сумерки, Крушевский шел туда. Опять же, не позволяя себе пока думать о том, как поступать дальше, не торопясь с выводами. На месте все оказалось, как он и ожидал. Пожалуй, в охрану добавили человека три, не больше – в любом случае, слишком малое число стражи, чтобы их опасаться. Судя по всему, в тюрьме было два-три заключенных, из которых один – это хоть и политический, но женщина, привязанная тут ребенком, ее и охранять не очень нужно. Второй – какой-то бандит Клыка, возможно, достаточно опасный парень по меркам самого Клыка, но никак не в представлениях большевиков, иначе его уже или расстреляли бы, или отправили в более надежные застенки. Остается вопрос, когда стоит говорить с преступником… *** Крушевский устроился на скамье – очередная неудобная, но привычная ночевка. Как и привычные мысли. Он не пошел в кабак. Час был уже поздний: хотя наверняка это не препятствие для бандитов, его могут заметить и сообщить Клыку, однако Николай не собирался тратить ночь на пустые разговоры с преступником, никто этой ночью на штурм тюрьмы или здания ЧК не отправится. Зато приходилось бороться с мыслями об этом штурме. Делать это немедленно было попросту глупо, надо хотя бы продумать время, представить, куда он может поехать с семьей, собрать все необходимое для дороги, у Лизы и Вани нет с собой ни еды, ни одежды. Когда следует это планировать? Предположительно Воронов должен запросить Москву или Петрогорад, предупредить о перевозке преступницы, можно надеяться, что Николаю об этом сообщат Родинский или Праксин – им нужен Крушевский, они не станут жертвовать его супругой. Можно ли заставить Клыка действовать быстро? Наверняка. Если сейчас он соберет своих людей, то остается лишь одно – указать им, куда двигаться. Кстати, будет не лишним сначала воспользоваться тайным ходом самому, вдруг подумал Крушевский. Если получится раздобыть что-то взрывающееся и побольше патрон, это может пригодиться в дальнейшем, например, чтобы подорвать где-то стену в тюрьме – туда немедленно бросится вся охрана. И точно это лучше сделать до того, как до запасов доберутся бандиты. Стоит ли проверять бумаги, которые будут в ЧК? Соблазнительно, однако вряд ли следует: Воронов – человек внимательный, любая пропажа, касающаяся Лизы, будет немедленно отмечена, чекист насторожится. Итак, вырисовывался четкий план из шагов. Шаг первый. Надо завтра встретиться с Клыком, предупредить его, что все случится в ближайшие дни. Если тот спросит, почему не немедленно – а его люди могут тоже заметить, что к тюрьме больше охраны не прибыло, – почти честно ответить, что для этого дела нужны еще средства, не объясняя, где он их возьмет. Шаг второй – подготовить вещи для Лизы и Вани. Пока все стоит лишь собрать и оставить в деревне, прятать в городе вещи негде. Может быть, после он придумает, куда их перенести сюда, скажем, в тот же кабак, если оплатить хозяину… Шаг третий – ожидание. Вот с этим сложнее всего. Вероятнее всего, часть ожидания пройдет, пока Николай будет в деревне. Но сколько Воронову нужно времени, чтобы провести допрос? Он не довольствуется просто подписанием бумаг о том, что Лиза признает свою вину, он желает получить имена всех участников мятежа. Ну и, разумеется, особенно захочет услышать, как мятежники сами разрушали дома в городе, кто за всем этим стоял. Довольно ли для этого двух-трех дней? Нет сомнений, что Лиза не станет оговаривать себя специально, она будет рассказывать все так, как знает, а нужно немало времени, чтобы объяснить их взаимоотношения с Сычевым. Если Воронов начнет ее исправлять, добиваясь иных показаний, то это добавит еще времени, не только из-за сопротивления Лизы – под угрозами сыну она согласится на что угодно, – но иных показаний у нее просто нет, она не станет ничего придумывать. А может ли придумать Воронов? Есть ли у него готовое объяснений всему, которое он начнет навязывать? В любом случае, решил Крушевский, но дня два есть точно. Это то время, которое он наверняка проведет в деревне. Затем вернется в Ярославль. К этому времени, возможно, допрос будет завершен. Придется регулярно бывать на почте, так что лучше бы дружественно пообщаться с какой-нибудь девушкой там, убедить ее в том, что он ожидает приказа от командования – человек, который каждый день является с вопросом, есть ли что-то на его имя, слишком примечателен. В это же время надо заглянуть и на склад, через потайной ход. Не исключено, что на все это останется у него лишь день, но опасности в этом нет, в конце концов, действовать можно в ту же ночь, когда он получит известие. Шаг четвертый будет зависеть исключительно от этого известия. Или от его отсутствия, что вряд ли, но может быть. Если Крушевский узнает, что Воронов сообщил о подтвержденной вине и передает преступницу, то придется действовать быстро, необходимо вытаскивать Лизу той же ночью – с бандитами или без них. В последнем случае особенно пригодится что-то для взрывов, ему нужно будет пройти в тюрьму так скоро, как только возможно. После этого надо будет забрать Ваню и уехать… Это была самая слабая часть плана, потому что дальше все зависело от того, в котором часу они уйдут. Садиться на поезд в Ярославле точно нельзя, единственный выход – уходить от города вдоль чугунных путей. Надо изучить расписание, чтобы знать, в котором часу где можно будет запрыгнуть на состав. Он сможет это сделать, даже имея Ваню на плечах, Лиза… с ее отчаянностью можно уверенно заявлять, что она в силах это сделать, даже если ей придется залезать на товарный. Если Воронов известит Москву или Петроград, что сведений для обвинения недостаточно, то, хочется верить, что Праксин или Родинский дадут этому оценку: сколько ждать и чего именно? Вероятно, Воронову в таком случае должны ответить, чтобы не дурил и получил признание. Но значит ли это, что чекист готов помочь Лизе? Можно ли попытаться с ним поговорить и завербовать? Обо всем этом Николай думать не желал, для себя он выделял главное – в этой ситуации ему надо верно угадать момент, когда предложить Клыку действовать. А действовать в любом случае надо, пусть даже чтобы прикрыть «предательство» Воронова - для всех побег Лизы должен стать случайностью, после чекистам должны доложить, что это связано с дерзостью бандитов, которые вытаскивали своего. А попутно надо избавиться от всех документов, которые относятся к ней… С освобождением Лизы все-таки все слишком туманно. Если Воронов решит это сделать, то как? Просто позволить ей уйти он не может… Или у него есть подобные полномочия? Вдруг он уже заручился чьим-то одобрением на любое решение? Пусть и сам не представлял тогда, что это будет именно освобождение, а не расстрел. Если у Воронова, что скорее всего, таких прав нет, то как это будет происходить? Он втайне выведет Лизу из тюрьмы? Или, пользуясь своей властью, сделает это дерзко и прямо, как когда-то Сычев увез бывшую возлюбленную за реку? Первое будет ночью, второе – днем. И неизвестно еще, что лучше. Крушевский не может постоянно дежурить у тюрьмы, его попросту заметят. А когда и где он может встретиться с Лизой? Если Воронов просто отпустит ее с Ваней, то им идти некуда, и супруга наконец может вспомнить про деревню, наконец появится в Устье. Вот только будет ли там Николай? Они могут попросту разминуться, ему важно быть в Ярославле. Однако Воронов может поступить и примерно как Катерина, то есть возьмет Лизе с сыном билет куда-то. И где тогда их искать? Впрочем, это не настолько важные детали, Николай столько гонялся за семьей, что готов был повторить это. Его гораздо больше беспокоило то, что отправить Клыка на штурм тюрьмы было бы идеально вскоре после исчезновения Лизы, лучше всего той же ночью, если Воронов устроит ей побег, или следующей ночью после того дня, когда чекист ее увезет. И пока Крушевский плохо представлял себе, как вычислить это время, если не следить за тюрьмой и не дежурить круглосуточно на вокзале. Просить Клыка, чтобы кто-то из его людей постоянно терся у «чугунки»? Это не очень удачная мысль, тем более, что Воронов, пользуясь властью, может сначала воспользоваться служебным автомобилем и куда-то отвезти Лизу… Впрочем, никаких иных идей не было, у тюрьмы наблюдение тем более заметят. Со всеми этими мыслями, сформировав хотя бы такое подобие плана, Крушевский наконец смог уснуть, не смущаясь тем, что ему осталось на отдых пара часов, после его разбудит рассвет – капитан давно научился обходиться тем временем, которое у него есть, будет больше – поспит еще. *** Осуществление своих «шагов» Николай Федорович начал следующим же утром. А чтобы поскорее проснуться, вновь окунулся в холодную воду. Встреча с Клыком произошла за «завтраком» – Крушевский отправился в этот кабак и чтобы отыскать бандита, и чтобы поесть. Ждать собеседника долго не пришлось, общение с ним тоже было коротким: как Николай и предполагал, Клык задал лишь вопрос, отчего надо ждать минимум дня три, на что капитан ответил, что за это время раздобудет боеприпасы, возможно, взрывчатку – этим преступник был полностью удовлетворен. Правда, на этот раз они договорились, что сигнал Крушевский даст, появившись на вокзале. Николай убедил Клыка, что ему необходимо знать о действиях чекистов, тот обещал отправить дежурить своих людей близ вокзала и, если там появится большевик с женщиной и ребенком, сообщит об этом. А капитан, соответственно, может в любой момент появиться на вокзале – люди Клыка его увидят и сами подойдут (в том, что его знают и отыщут в любой момент в городе, Николай не сомневался). Для себя Крушевский мысленно отметил, что начал он неплохо. На всякий случай он заглянул на почту, отстучал похожие телеграммы Родинскому и Праксину, дав понять, что ожидает от них сообщение о важных изменениях. Он не сомневался, что поймут его верно, а заодно убедятся – он выдерживает необходимую паузу и не собирается отбивать Лизу, пока в этом нет нужды. После этого Николай отправился в деревню. Сборами он занимался очень тщательно, пусть и не пренебрегал вновь урожаем и разговорами с мужиками – первое было нужно, чтобы иметь при себе еду, второе отводило от него любые подозрения и делало его все больше «своим». Если после им понадобится какое-то время провести здесь, можно рассчитывать на поддержку. Поначалу Николай думал, что одежда станет огромной трудностью: может быть, Лизе подойдет что-то из вещей нянюшки, то что можно отыскать тут для Вани? Однако, взявшись за сборы, обнаружил все нужное. Мария Мирославовна была той самой «Коробочкой», которая за собой увезла и форму Крушевского, и костюмчик Ванечки. Рассчитывала ли она, что они пригодятся? О форме Николай и думать не хотел, но одежда сына, которая в тот день, когда он видел Ваню последний раз, была ему велика, а сейчас может оказаться мала, все-таки была как нельзя кстати. Еще была другая одежка. На несколько минут у Крушевского запершило в горле от сдерживаемых слез: нянюшка трепетно сохранила себе на память два костюмчика, что принадлежали ему, когда он был мальчишкой. Николай заставил себя проглотить все чувства, правда, вечером этого дня побывал на могилке, поблагодарил мысленно Анну Васильевну за все то, что она сделала для него и в детстве, и вообще при жизни, да и, как теперь оказалось, и после смерти. Наконец, все было собрано. Капитан не торопился, потому был уверен, что все необходимое у него есть: все нужные вещи были сложены и лежали на кровати в спаленки няни, все продукты – в погребе на входе. В итоге им достаточно было зайти на пару минут в дом, чтобы все забрать и покинуть деревню, если они будут торопиться. Пора было возвращаться в Ярославль и приступать к шагу три. *** В город он на этот раз входил пешком, заранее спрыгнув с поезда – не хотел лишний раз попадаться на глаза бандитам, вдруг те неверно его поймут. А еще он не хотел, чтобы за ним следили. Крушевский не сомневался, что рано или поздно кто-то из преступников его заметит и о его перемещениях будут знать, но этой ночью он собирался пробраться в тайный ход, который пока должен был оставаться известным лишь ему одному. Собственно, по этой причине капитан прибыл в этот раз в город ближе к вечеру. Поначалу он все-таки зашел на почту. Телеграмм ему не было, зато он воспользовался случаем и как бы «проговорился», что ждет сообщение от командира. Затем пришлось двигаться, как среди врагов. Капитан часто останавливался, оглядывался, запоминал людей, которые оказывались где-то неподалеку от него – проверял, следит ли за ним кто-нибудь. Ничего похожего он не замечал, а опыт у него был пусть и не разведчика, но военный, своему чутью в этом Крушевский тоже доверял. Долго ходить по городу Николай не хотел, понимая, что так точно будет замечен. Да и не мог, уже темнело, надо было приступать к важной части плана. Близ ЧК царила по-прежнему некоторая атмосфера анархии, попасть сюда не представляло особого труда, даже, пожалуй, если бы капитан не пользовался тайным ходом. Это радовало: наверняка пропажу части боеприпасов не заметят. Собственно, в этот раз все и прошло легко и просто. Николай отлично помнил все эти ходы, по которым когда-то едва мог ползать, все, за чем надо было следить – это чтобы не создавать лишних звуков, передвигаясь как можно тише. Пара пачек патрон и взрывчатка были, было и больше, но Крушевскому было достаточно малого количества, как обычно, после это спишут не на воровство, а на разгильдяйство того, кто принимал на склад припасы. Прихватив все нужное, капитан покинул место, по-прежнему никем незамеченный. И направился к месту, которое заприметил в последние дни, когда ночевал то в одном, то в другом месте парка и набережной. Небольшой обветшавший домик отлично подходил не сам по себе, но рядом с ним, среди досок, можно было уложить, спрятав от дождя и случайных глаз. Пожалуй, где-то тут можно спрятать и вещи для семьи, но те узлы занимали гораздо больше места, а необходимости в этом Николай не видел. Да и вдруг тут все-таки кто-то появится? Засыпая под утро, капитан думал о том, что главное в «шаге три» он выполнил. Остается не главное, но тяжелое – ожидание. Прошла неделя, новостей не было. Крушевский старался не гадать о будущем, не думать о том, отчего затягивается допрос. Он регулярно появлялся на почте, его уже запомнила работавшая там женщина и при одном появлении отрицательно качала головой. Однажды Николай заметил, как в тюрьму привезли Ванечку, от этого на мгновение стало страшно, в голову пришла мысль, что сына привезли прощаться. Пришлось вцепиться ногтями в ладони, чтобы слегка привести себя в чувство. Капитан напомнил себе, что это невозможно, если бы у Воронова было право сразу отправить Лизу к стенке, Родинский это уже узнал бы и предупредил. Объяснение пришло, когда удалось успокоиться: Лиза просто настояла, чтобы видеть ребенка, она боится за него. Вечером того же дня Ваню увезли, а на следующий день привезли вновь, что было подтверждением догадок. Успокоившись, Крушевский вновь заставил себя ждать. Он понимал, что раз Лиза выставила условие, что хочет быть с сыном, значит, она дала согласие на показания. Неизвестно, какие, но, так или иначе, время подходит, теперь остается пара дней… Еще спустя три дня пришла телеграмма от Сергея Алексеевича. И ее содержание было совершенно неожиданным: «Здесь гостит АПП зпт хотят привезти вам тчк». Александр Петрович Перхуров арестован и его вскоре привезут в Ярославль – вот как расшифровывалось это послание. И что за ним стоит, тоже было ясно: для подтверждения вины Лизы ей устроят встречу с Перхуровым. Что ж, больше Крушевский затягивать не мог, понимая, что слова Перхурова не будут важны, это все нужно только для приговора Лизе.