Магический ароморфоз

      Следующее утро ознаменовалось пронзительным криком трефового валета. Он, как ни странно, встал раньше всех и пошёл на кухню, чтобы позавтракать остатками новогодних блюд, но встретила его ужасающая картина: скелет в форме горничной сидел на стуле, как будто так и надо. На крик Зонта собрались Данте, Куромаку и Вару. Ничего не понятно… — Это что такое? — Куро быстро догадался, чья это затея и покосился на Вару. — Это Скелехильда, — говорит. — Она пришла прибрать этот срачельник, потому что какая-то сука вчера не вымыла посуду. И чистой теперь нет! — А что я? Я ничего, — Данте легкомысленно пожал плечами. — Почему же тогда ты не помыл посуду, если увидел, что не было чистой? — Наверное, блядь, потому что в тот день была твоя очередь! — пиковый возмущённо всплеснул руками. — Не верю, что говорю это, но Вару прав, — король треф обречённо вздохнул. — Данте, я понимаю, что ты работаешь, но ты делаешь хоть что-то кроме этого? — Ну, я, вообще-то, иногда готовлю… — он задумался. — То, что ты готовишь — с трудом можно назвать едой. Скорее биологическим оружием, — фыркнул пятый. Похоже, его слова взяты не с потолка… — Ну, не преувеличивай, — Данте улыбнулся, делая вид, что ничуть не расстроен. — Не всем же быть великими поварами. — Ты сжёг грёбаные макароны. Приготовить макароны — базовая какая-то вещь, для этого не нужны особые навыки! — возмущению Вару не было предела, и непонятно, почему его это так сильно волнует. — Вару, не дави на него, — попросил Зонтик. — Все мы учимся, у всех получается не сразу. — Если бы он хотел учиться… — Куромаку вновь вздохнул. — Но ты же видишь. Он ленив до упрямства. — Да, есть такой за мной грешок, — бубновый мягко посмеивается, продолжая притворяться, что ему всё равно. — Признание проблемы — первый шаг к её решению. — Ты вечно так говоришь, но ничего с этим не делаешь, — второй продолжает нещадно гнуть свою линию. — Так что от твоего признания толку никакого. — …Мне пора идти, — Данте развернулся и невозмутимо свинтил с кухни, будто так и надо. — Куда ты собрался, выходной сегодня! — вспыхнул Маку, обескураженный такой наглостью. — Именно. Поэтому я выхожу! — ответил тот с другого конца дома. — А убирать кто будет?! — теперь уже король треф возмущён до предела. Ну невозможно терпеть. — Ничего, я могу убрать за него, — предложил Зонт. — Ладно… Я с ним поговорю позже, — Куромаку разрешил ему, пусть и не очень был доволен таким раскладом. — Не трать время! — Вару пренебрежительно махнул рукой. — Вряд ли твои нудные лекции способны повлиять на этого тюфяка! Он скорее прикимарит под них, делая вид, что он так слушает. — Тогда может ты с ним поговоришь? — второй внёс предложение среднего уровня сомнительности. — У тебя больше рычагов давления на него. — Хм! Я бы сделал это, если бы мне не было так всё равно! — он фыркнул с насмешкой.       Куромаку промолчал, потому что его чувства можно было понять и без слов, и вышел из кухни. — Неужели тебе действительно всё равно? — спросил Зонт, как только остался с Вару наедине. — Почему тогда ты так раздражался, когда говорил о его недостатках? — Серьёзно? Ты настолько тупой? Неужели ты ещё не понял? Я настоящий эгоист. Пока чужие недостатки мне не мешают, мне плевать, — ответил тот совершенно равнодушно. — Так раз уж они тебе мешают, может, лучше что-то с этим сделать? — он пытается рассуждать логически, игнорируя оскорбления. Он будто знал, что сейчас Вару нисколько не искренен. Настоящему эгоисту не нужно говорить о том, что он эгоист. — Будь реалистом. Его ничто не изменит. Даже самая проникновенная речь. Из лягушки жабу не слепишь, — произнёс пятый раздражённо и вышел из кухни тоже.       Зонт вздохнул, оставшись наедине с посудой. Он просто принялся её мыть, без лишних слов и мыслей. У него не было ни единого доказательства, но он чувствовал, что Вару не так всё равно, как он говорит. Словно он верит, что Данте изменить нельзя, и именно этот факт его выводит из себя. Словно он чувствует беспокойство, но не способен его выразить. Трефовый это понимал, так как чувствовал то же самое. — А-ах! Доброе утро! — сладко зевая и потягиваясь, Феликс заходит в кухню и приветствует друга. — Доброе утречко… — вяло поздоровался Габриэль. — Ах, это вы двое? Доброе утро, — Зонт ответил им несколько растерянно. — А что, чистой посуды нет? — червовый осмотрел кухню, а затем неловко усмехнулся. — В прочем, как и обычно, когда настаёт очередь Данте. — Ничего страшного. Я и руками поесть могу, — первый невозмутимо пошёл к холодильнику за фруктами, а когда открыл, немного удивился. — О? Что это? «Монстр»… Ого… Его можно съесть? Хе-хе… Захватывающе… — Что ты там нашёл? — спросил Феликс. — Ничего… — Габри быстро спрятал банку за спиной, так, чтобы он не заметил. — Феликс, держи, — валет треф подал товарищу чистую тарелку. — Да, спасибо! Что бы мы без тебя делали? — червовый улыбнулся ему, взял тарелку и принялся готовить себе завтрак.

***

      Данте договорился с Эмилем встретиться снова. У него сегодня тоже выходной, и он согласился. Несмотря на это, они снова встретились в магазине комиксов. Похоже, на данный момент именно там он и живёт… — Я думал, ты живёшь с родителями, — Данте несколько удивился такому раскладу. — Нет. Не могу я маму и папу своим присутствием нагружать. Я иногда к ним приезжаю, чтобы помочь по хозяйству, но в основном стараюсь материально их поддерживать, — признался он немного неловко.       Теперь же, в глазах Данте, Эмиль возвысился по статусу почти до небес. Просто красавчик-задрот, с которым приятно потусоваться, стал практически кумиром. Он многое делает ради своей семьи. Ничего не забывает, приезжает, чтобы им помочь, несмотря на то, что ему самому тяжело. Смотреть за тем, как он моет пол — одновременно жалкое и вдохновляющее зрелище. Ему больно сильно изгибать спину, но, похоже, его это не останавливает. Он выполняет свои обязанности и не ищет оправданий. Вот, даже сейчас, он встал, чтобы привести магазин в порядок. — Райнер. Сядь, — Данте мягко надавил на его плечо, заставив вернуться на мягкую поверхность. — Хорошо, мой повелитель… — тот ему подыграл и вернулся на место в растерянности. — А-а-а… Что ты хочешь сделать? — Я вижу, как тебе тяжело, поэтому хочу хоть как-то помочь. Ты многое делаешь для окружающих, но ничего для себя. Так позволь себе хотя бы в Новый год отдохнуть. Я послужу тебе чем-нибудь. А то меня совесть замучила… — признался тот неловко и стал ждать указаний. — Ох, ну, мне неудобно тебя о таком просить. Всё-таки, ты пришёл ко мне. Формально ты мой гость… — на лице рыжего парня мелькнула мягкая улыбка. — Хм, ты прав. Как же нам поступить? Ох, я знаю. Прикажи мне что-нибудь. Тогда это будет считаться… Маленькой ролевой игрой, — произнёс бубновый вполголоса, словно кто-то мог их услышать. — Ролевой игрой…? Это очень интересное предложение. Не думаю, что в этом есть что-то плохое, поэтому соглашусь, — сказал Эмиль и тут же сделал свой голос более томным, что в сочетании с хрипотцой звучало весьма соблазнительно. Затем он устроился в хозяйскую позу, словно он владелец огромного викторианского замка, и начал играть свою роль. — Итак. Отдрай этот пол так, чтобы на него не хотелось наступать, иначе наступать будут на тебя. — Ох… Да, мой господин, — третий стал послушно выполнять приказ, прокручивая в голове то, как звучит этот голос.       Когда Эмиль увлечён чем-то, он становится абсолютно другим человеком. То, как он играет своим голосом, отражает увлечённость. Ему интересно, поэтому он вживается в роль. Он играет так, будто последний раз в жизни. Должно быть, у него есть талант.       Как только уборка была закончена, игра так же подошла к концу. Как и силы Данте. Он валился с ног. Кто бы мог подумать, что это будет так тяжело? Хотя, тебе нужно таскать за собой швабру, которая, между прочим, не пушинка, и не абы как, а держать её определённым образом. Как минимум час возить этой палкой по полу, согнувшись в три погибели — в самом деле нелегко. Особенно когда до этого момента ты выполнял какую-то минимальную работу по дому. Но эти старания были вознаграждены. Эмиль подозвал товарища присесть рядом. — Будешь? — он предложил ему бутылку светлого пива. — М? Да, почему бы и нет. Немножко можно, — Дан согласился. — Немножко? Хорошо, я могу допить, если всё не выпьешь. Я не брезгую, — предложил парень. — По рукам, — бубновый кивнул, и по комнате раздался короткий звон стукнувшихся друг о друга бутылок.       Как и ожидалось: Эмиль выпил свою бутылку, даже глазом не моргнув, и допил остатки за своим другом. Именно поэтому один был абсолютно трезв, а второй слегка подвыпивший… — Даня… Мне грустно, — признался Эмиль, шмыгнув носом. — Это нормально. Ты можешь погрустить, если чувствуешь себя грустным, — понимающе произнёс Данте в ответ. — Скажи, вот почему меня не любит никто? — звучит, словно он сейчас заплачет, но он держится. — Неужели я настолько уродлив? — Красота в глазах смотрящего. Если ты хочешь узнать, что я вижу, когда смотрю на тебя, то я вижу самого красивого мужчину на свете, — произнёс бубновый с нежностью в голосе. — Тогда может быть беда в характере? — Красота — это не только внешность. У красоты есть и внутренние проявления. И эта красота тоже исключительно в глазах смотрящего. Красота — есть сочетание внешнего и внутреннего мира. — А-а-а… Я понял, кажется… Помню, был парень у меня… Так вот мы были на свидании в недорогом ресторане. Там была специальная мисочка для чаевых. Он взял и у официанта чаевые спиздил… Я назвал его уродом и сказал ему больше меня не звать на свидания… Теперь вот думаю… Правильно ли я поступил…? — Дурное дело не хитрое. Поступить не по совести может любой дурак. Благое дело требует моральных сил и заслуживает уважения. — Хм… Значит, я в порядке… Почему я всё ещё одинок? — Что ж, я постараюсь тебе объяснить. Позволь рассказать тебе притчу. — О, сказки… Я люблю сказки, — Эмиль пригубил ещё немного крепкого напитка, но, похоже, в бутылке больше ничего нет. — Жил-был один маленький сладкий персик. Он был очень красивый, очень сочный, самый лучший в этом году. Он жил в хижине на окраине и мечтал, что кто-нибудь когда-нибудь вкусит его плоть. Однажды хижину посетили трое путников. Но никто из них не любил персики. Первый любил яблоки, второй груши, а третий вообще любил овощи и ненавидел персики. Они даже не прикоснулись к плоду. Персик надеялся, что скоро придёт кто-то ещё. Но кто бы ни приходил, персики они не любили. Потеряв веру в то, что его полюбят, персик сгнил от горя. И когда ему встретился путник, который обожает персики, он не стал есть гнилой фрукт. И он его выбросил. — …Люблю тебя, мужик, — Эмиль грустно шмыгнул. Похоже, он примерно понял смысл притчи. — Да… — Данте почти почувствовал, как сердце замерло в этот момент. — Я тоже люблю тебя. Поэтому не хочу, чтобы ты отчаивался. Продолжай надеяться, продолжай сиять, продолжай радоваться жизни. Наблюдать за этим… Ах, это делает меня очень счастливым. — Дань… — Хм? — Я хочу на ручки… — О Боже… — третий вздохнул с умилением и похлопал по своим коленям. — Ну, садись, что уж тут…       Парень медленно залез к нему на колени и, обняв за шею, положил свою голову на его голову. Тяжеловато, но что не сделаешь ради того, чтобы он успокоился. Кроме того… Это так близко. Чувствительная шея ощущает касание тёплых рук. Хотелось сделать то же самое, но внимание бубнового привлёк кулон с изображением знака пацифистов. Данте, не спросив, взял его в руки и стал теребить кулон в руке, но изрядно напившийся Эмиль не возражал. Усталое шумное дыхание практически рядом с ухом. Твёрдая грудь упирается в плечо, передавая импульс от биения сердца. И, наконец, бёдра, давление от которых со временем стало приятным. Жажда власти над этим телом разливается по сосудам, но нужно держать её в себе. Если поддаться своим желаниям сейчас, можно ненароком сломить этот хрустальный стержень. У Данте нет желания смотреть за чужими страданиями. Тем более за страданиями этого человека. Всё, что осталось развращённому разуму — упиваться собственными фантазиями. Вот уж точно: любовь — способ удовлетворения низменных желаний и источник огромных страданий. — М-м-м… Ты пахнешь чем-то знакомым… — вдруг произнёс Эмиль, теребя чужие волосы. — Чем же? — тот захотел уточнить. — Не уверен, ну… Чем-то уютным, домашним… Чем-то как… Деревянный платяной шкаф моей бабушки… — вдруг выдал рыжий паренёк, уткнувшись носом в мягкие волосы. — Даже не знаю, как на это реагировать, — третий немного неловко усмехнулся. — Ты скоро уйдёшь? Останься подольше… — Прости. Я не могу задерживаться долго. Я должен вскоре идти к домой, к семье. — Тогда возвращайся и скажи своей семье, что любишь их, — тот неаккуратно слез с чужих колен, попутно чуть не навернувшись, но Данте придержал его, взял под руку и осторожно уложил на матрас. — Ты иди, я потом дверь сам закрою. — Хорошо. Буду рад прийти к тебе ещё раз, — бубновый провёл рукой по его волосам и направился к выходу, снова начав размышлять. — «Я желаю достичь просветления, а тут ты. Как же так? Я думал, что научился контролировать свои желания. Почему же я едва держу себя в руках, когда ты рядом, ведьма-чертовка? Ты меня заколдовал»?

***

— Пожа-а-алуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — Феликс донимал Куромаку, настойчиво пытаясь ему помочь. — Пресвятой Ньютон… — тяжело вздохнул тот. — Если я попрошу тебя купить мне энергетик, ты отстанешь? Кто-то выпил мой. — Какие энергетики?! Тебе отдохнуть надо! — он начал тормошить его, стараясь вытащить из-за компьютера. Не вышло. — Да? А работать кто будет? Кто будет зарабатывать деньги, если я буду отдыхать? Не будь наивным. Не мешай мне, — бросил Куро холодно. — Ух, Божечки-кошечки, ты неисправим! — фыркнул червовый, разозлившись, и вышел из комнаты.       Он просто понадеялся, что Куромаку сам всё поймёт. Вот тогда-то Феликс скажет: «А я тебе говорил! А раньше надо было»! Ну и ладно. Пока что стоит заняться чем-то другим.       И тут Феликс замечает, что Габриэль и Вару… Тусуются вместе. Что?! Это ему вообще не понравилось. Он подошёл чуть поближе и попытался подслушать разговор. — И, короче, таким макаром эта хуйня происходит. Ну что, малой, образовательно? — Вару что-то показывал Габри через рабочий ноутбук. — Очень образовательно. Ты, на самом деле, очень умный, — эльф дружелюбно улыбнулся ему. — Я даже не знал, что ты настолько крут.       Это стало последней каплей. Казалось, ещё немного, и Феликс начнёт дым из носа пускать, как разъярённый дракон. Ревность взыграла в нём настолько сильно, что он едва мог контролировать себя. — Ты-ы-ы…! — он подошёл к Вару и больно ткнул его пальцем в грудь. — Жопой нюхаешь цветы, — пятый спокойно захлопнул ноутбук и отложил его в сторону. — Чё надо? — Не делай вид, что не понимаешь! Ты ещё со вчера пристаёшь к Габри! Чего ты добиваешься?! — даже не разобравшись в ситуации, четвёртый принялся его отчитывать. — Феликс, не глупи, ко мне никто не пристаёт, — вступился Габри. — Габри, очнись! Разве ты не видишь?! Он притворяется, чтобы с тобой подружиться, а потом предать! — тот попытался достучаться до друга. Бесполезно. — Да что ты? Чем докажешь? — пиковый вздёрнул бровь с наигранным удивлением. — Пока не доказано — не ебёт, что сказано. — Вот именно. С чего ты взял, что у Вару плохие намерения? — первый недовольно скрестил руки на груди. — По многочисленному опыту! У Вару никогда не бывает добрых намерений, поэтому нельзя ему доверять! — пояснил Фел, всё ещё раздражаясь. — А что если он хочет измениться? — Габри стоит на своём до конца. — Это он тебе сказал? И ты ему поверил?! Он лишь пользуется твоей наивностью! Неужели ты веришь ему больше, чем мне?! — с одной стороны, в этих словах есть смысл, а с другой… — Феликс, прекрати. Ты ведёшь себя некрасиво, — эльф мягко упрекнул своего друга, но тот всё не желал останавливаться. — Нет, правда, скажи мне! Я лишь беспокоюсь о тебе, а ты даже не слушаешь меня! Ты реально предпочтёшь слушать его, а не меня?! Разве мы не лучшие друзья?! Разве мы не должны доверять друг другу?! — Хватит кричать на меня! — бубновый резко повысил голос, подорвавшись с места и топнув ножкой. Такого ещё никто не слышал… Затем Габри прикрыл глаза, чтобы мелкие капли слёз были несильно заметны и сел на место. — Молодец, блядь, — фыркнул Вару. — Габри…? Прости, я не… Я не хотел кричать на тебя… Я вовсе не… — смесь чувства вины и шока дрожали в голосе Феликса. — Довёл до слёз ребёнка, ебанушка. Давай-давай, ломай, мы же миллионеры, новую кукуху Габриэлю купим, — удивительно, но пятый, с осуждением поглядывая на оппонента, попутно утешающе поглаживал эльфа по спине. — С такими друзьями, как ты, врагов не надо. — Габри… Прости, правда прости… Я не хотел… — в отчаянии четвёртый стал искать прощение в заплаканных глазах. — Хмпф. Уходи, я всё ещё злюсь на тебя. Поговорим потом, когда я перестану, — первый нахмурился и надул губы. Выглядит не на шутку сердитым.       Феликсу оставалось лишь послушаться и уйти. Если бы он остался, разозлил бы Габриэля ещё больше. Червовый уже видел Габри в злости, но тот никогда так сильно не повышал голос. Кроме того, у Габриэля милый голосок, контртенор, но когда он вскрикнул, он звучал на октаву ниже, от того и стало не по себе. Становилось не по себе и от бессилия, ибо больше ничего сделать нельзя. В таком настроении лучше никому на глаза не попадаться, а уйти в то место, где никто не будет осуждать за грустное настроение. — «Заодно подругу Ромео проведаю»… — и Феликс, одевшись потеплее, направился в сторону кладбища. — «Как же быстро у меня испортилось настроение»…       Оно и не мудрено. Конечно, после одной ссоры Габри не начнёт его ненавидеть — он не такой человек. Однако, голова полностью была заполнена мыслями о том, что Феликс может потерять лучшего друга в любую секунду. Это была самая страшная мысль для него. С каждой секундой червовый осознавал, как ценит Габриэля. Если бы с ним что-то случилось, он себе не простил, но быть презираемым им по своей же глупости ещё хуже. Фел был готов извиняться вечно, ползать на коленях и целовать его ботиночки, только не быть им отвергнутым. — «Я конченый идиот»… — подумал четвёртый, уныло следуя по знакомому маршруту.       Он вдруг услышал прерывистый крик. Что? Кому-то нужна помощь? Феликс последовал на звук, и увидел парня и девушку, которая показалась ему знакомой. Леночка её зовут, что ли? Да, та девочка из магазина комиксов. Теперь она с парнем, и они о чём-то спорят, почти дерутся. Вернее, парень бьёт её, а та пытается лишь защититься. — «Вот подонок! Поднимать руку на девушку могут только…! Монстры, вот кто»! — он хотел про себя выругаться, но сдержался, вспомнив, как Габриэль таких нелюдей называет. — «Ну я покажу ему Кузькину мать»!       Феликс вступился за девушку. Он подошёл, вмешался и высказал, что думает. Даже почти подрался с ним. «Если хочешь подраться, то выбери себе равного соперника»! Примерно это сказал Феликс. Парень махнул рукой и просто ушёл, не желая продолжать этот конфликт. — Вань, ты куда, постой! — Леночка последовала за ним, но не смогла догнать, быстро выдохлась. — Эй, всё в порядке. Он больше не притронется к тебе, — четвёртый попытался её приободрить. — Зачем…? Зачем ты его прогнал? Это был мой парень, а теперь… Из-за тебя… Ты ужасен! — она заплакала и убежала. — Постой! Но я же хотел…! — Феликс хотел её остановить, объяснить, извиниться, но было уже слишком поздно. Было чувство, будто сердце пронзили насквозь. — …Помочь.       Ужасен… Действительно ли это правда? Феликс всегда хотел убеждать себя в том, что его многие любят, но… Это лишь самообман. На самом деле большой части людей абсолютно на него плевать. Так устроен мир, что каждый заботится о себе. Ужасен…? Он всего лишь пытался сделать доброе дело. Но его назвали ужасным. А сколько ещё считает его ужасным? Просто не говорит вслух. Ведь Феликса есть за что ненавидеть. Вспыльчивый, ревнивый, навязчивый, шумный… Много причин, чтобы быть нелюбимым. Так, стой, не плакать! Надо быть сильным! Оставаться позитивным! Не давать отчаянию взять верх над тобой!       Иронично же это звучит, когда идёшь на кладбище. Вот мы и на месте, приплыли, что называется. Здесь действительно никого нет. Кроме… Одной девушки. Девушки в готическом платье и с кружевным зонтиком. Кто сейчас так одевается? Хм, она плачет? Наверное, надо помочь ей успокоиться, но в этот раз быть не таким резким. — Привет, ты в порядке? — спросил Феликс у незнакомки, подойдя поближе. — Не думаю. Мой друг умер. Как я могу быть в порядке? — она хоть и ответила очень холодно, но хоть какой-то диалог выстроился. Уже неплохо.       Червовый посмотрел вниз, на могилку. Самодельный деревянный крест и фотография, на которой изображён чёрный, как глубокая ночь, кот, с надписью: «Твоё мяуканье навсегда останется в наших сердцах, Бисквит». Теперь уже Феликсу тяжело сдержать слёзы. Но он сдерживается, ведь он должен быть сильным. Ради всех, кому нужна помощь. Если не он, то кто? — М-мне очень жаль… — четвёртый смог сказать это только дрожащим голосом, а потом, наконец, собрался с силами и заговорил нормально, — Должно быть, это очень тяжело — потерять друга. — Да. Но я уже привыкла, — отрезала она. — Постарайся посмотреть на это с другой стороны! — Феликс мягко ей улыбнулся. — Если он был хорошим другом, то сейчас он, скорее всего, в Раю, в лучшем из миров, и ему там очень хорошо. Бог о нём позаботится и нальёт ему самого вкусного молока! — Я не верю в Бога. Для меня его не существует. А теперь, если не возражаешь… — девушка отвернулась и закрылась зонтом. — Оставь меня в покое. Пришёл тоже проведать друга — вперёд, только мне не мешай. — Н-но…! — червовый уже хотел сказать что-то о том, что просто хотел помочь, но быстро понял, что от этого никому не станет лучше. — Ладно, прости…       Находиться здесь теперь будет очень неловко, поэтому Феликс поспешил удалиться. Проходя мимо могилы Розы, он кратко поклонился ей, в знак извинения, а затем, понял, что этого недостаточно, но и больше, чем извиниться, он сделать не может, он убежал. Феликс чувствовал, что сегодня накосячил вообще везде, где только можно. Но сил на то, чтобы это исправить, просто уже нет. Хочется просто спрятаться где-нибудь, убежать подальше. Спрятаться от самого себя.       Таким образом, на очень высокой скорости, Феликс добежал до какого-то жилого квартала. Унылые хрущёвки стоят в рядок. Уже смеркается, так что детей на детских площадках не очень много. Валет подошёл к пустующей площадке, сел на скамейке и, уткнувшись в собственные колени, заплакал. Вытер слёзы, попытался успокоиться и снова заплакал. Наверное, со стороны это выглядит как припадок. Ну, точно. Дети тыкают пальцем и смеются. От этого только хуже. Феликс стыдливо спрятал лицо и просто продолжил плакать так, чтобы никто не видел. — Что случилось? — знакомый голос.       Валет поднял голову. — Саша…? — учитывая, что Феликс был расстроен, он не мог обрадоваться ей должным образом. — Что ты тут делаешь? — Да я-то понятно. Я ходила к тёте с дядей по делам. Более важно, что ты тут делаешь? — спокойно спрашивает она. — Я… Я просто… — червовый снова попытался вытереть слёзы, но не получилось, их стало как будто больше. — Я ужасен! — …Кто тебе это сказал? — ого, Саша рассвирипела за секунду. Казалось, что в эту секунду она готова убивать. — Я сам к такому выводу пришёл. Я всегда пытаюсь помочь, но получается… Как всегда! — он вздохнул, отчаянно пытаясь успокоиться. Тщетно. — Хм. Интересно. А тебя просили о помощи? — и так же быстро успокоилась. — Э… А должны были? — Феликс удивился. — Так устроено общество. Не просят — не лезь. Иисус тоже делал для всех добро, но никто его не просил. И его распяли, — высказала она резко. — Я должен был стоять в стороне, хочешь сказать? Я хотел уберечь Габри от дружбы с манипулятивным придурком, я видел, как девушку избивает парень прямо средь бела дня, а это был её парень, и она накричала за то, что я его прогнал, я видел, как девушка оплакивала смерть своего кота! Неужели я должен просто молчать?! — с отчаяния он перешёл на гнев. — У Габри своя башка на плечах. Он смышлёный мальчик, знает, что делает. Двое дерутся — третий не лезь. Если уж так сильно приспичило, вызови полицию, я не знаю… Но опять же, было ли это прямо избиение? Если она не сопротивлялась и не звала на помощь, то, вероятно, здесь ты ей вряд ли сможешь помочь. А тому, кто оплакивает умерших, лучше не мешать. Своими словами ты можешь случайно сделать хуже, — ответила она всё так же холодно. — Н-но я… Я просто хотел… Всем помочь… А в итоге… В итоге… Я ужасен! Я всё испортил! — Феликс почти в истерике, но продолжает попытки успокоиться.       Обычно людей это пугает, но Саша с каменным лицом села рядом и прижала его к сердцу. У неё крепкая хватка и очень холодные руки. Она провела по золотистым волосам несколько раз. — Зачем ты сдерживаешься? Поплачь, и тебе станет легче. Сделай глубокий вдох… И выдохни. Плачь, пока не успокоишься. Решать проблемы нужно на трезвую голову. Трезвую от эмоций. А подавлять эмоции бесконечно нельзя. Рано или поздно в кастрюле закончится место для воды и всё польётся через край, — Саша говорит всё так же спокойно, но почему-то её голос кажется нежнее, чем обычно.       Феликс слушает её сердцебиение. Этот звук очень успокаивающий. Глубокий вдох и выдох… И ещё раз. Стало действительно легче. Плакать в этих объятиях было даже приятно. Ещё никогда холодные руки Саши не доставляли столько тепла. Ещё и поглаживание по волосам. Она словно затронула какие-то приятные триггеры. Почему она вообще его успокаивает? Разве она не злюка? Неужели она исправилась? Это действительно греет душу. Хотя, может быть, она такой была изначально? Вспоминаются слова Габриэля. Если ты хороший человек, но делаешь плохие вещи, значит, что-то заставляет тебя так поступать. Хм, это ведь можно отнести к ним обоим. Саша полностью покрыта защитными реакциями. Она боится, поэтому такая злая. А что заставляло Феликса поступать плохо? Об этом Габриэль тоже говорил. Жажда любви. «Не быть любимым — это просто невезение, а не любить — настоящее несчастье», — сказал однажды кое-кто умный. Похоже, оба бубновых с думающей головой на плечах. — Саша… Спасибо, — произнёс Феликс, не отстраняясь. — Ты помогла мне успокоиться, и тем самым сделала меня немного счастливее… Поэтому…! Я хочу отплатить тебе! — Чем? Мне ничего не нужно, — она легко пожала плечами. — Нет, нужно! Тебе нужна защита! И я сделаю всё возможное, чтобы тебя защитить! — валет мягко сжал её в объятиях, будто боясь сломать. — Не думаю, что у тебя получится, но всё равно спасибо, — Саша вновь погладила его по голове. — Как бы то ни было, помни. Сегодняшние события могут либо убить тебя, либо сделать тебя сильнее. Я считаю, что ты достаточно силён, чтобы с этим справиться.       Лицо его вспыхнуло алым. Ура, похвалили! Слава Богу! Стало так легко на душе. Даже появились бабочки в животе. Такое странное чувство. — Ты же домой идёшь? Давай я провожу тебя! — чётвёртый взял её за руку, встал и помог подняться ей. — К сожалению, да, я иду домой, — девушка вздохнула. — Спасибо. Я бы не отказалась от компании. — Хм… Хочешь поговорить об этом? — Феликс уже делает шаги к изменению, ведь он спросил, прежде чем начать бездумно её ободрять. — Я не возражаю. Если ты хочешь, то давай, — Алекс кивает. — Хорошо… — он не знал, как бы начать разговор поделикатнее, поэтому слегка замялся. — Как так вышло, что твой папа теперь такой? — …Мама умерла из-за меня. — В смысле?! — Из-за того, что она была беременна мной, её здоровье ухудшилось. Отец влез в долги, чтобы заплатить за её лечение, но она всё равно умерла. Полагаю, после этого он, мало того, что начал пить, так ещё и поехал головой. Доказательств у меня нет, это надо к психиатру его вести. — А почему бы тебе не отвести? — Ну так поди, попробуй, — Саша саркастично цыкнула. — А, я понял… Извини, — Феликс виновато отвёл взгляд. Какой странный диалог. — Ничего страшного. — О! Расскажи о своей маме. Должно быть, она была хорошей женщиной. — Да. Но её вкус в мужчинах я не очень одобряю. Да, раньше папа был нормальным. Для среднестатистического россиянина. Патриархат головного мозга — это не совсем нормально. — Что ты имеешь в виду? — Ха! Когда мужик не может себе гречку или макароны самостоятельно приготовить — это какой-то позор. Когда патриархат настолько строгий, что на кухне готовить должна только женщина, то это шиза, я считаю. Человек должен быть самостоятельным. Никто не обязан подтирать тебе жопу. — Ох… Грубо, но, я думаю, справедливо. — Отлично, хоть кто-то меня понимает! У меня создаётся ощущение, что тебя с братом воспитывали хорошие люди. — Спасибо! Наверное, ты права. — Кстати, хочешь покажу фотографии моей мамы? — она достала из рюкзака фотоальбом. — Правда покажешь, без шуток?! — Феликс обрадовался. — Ага. Смотри, — Саша открыла альбом на рандомной странице и сразу показала фото своей мамы с малышкой на руках. — Это мама со мной. — Ва-а-ай! Какая ты тут маленькая и миленькая! О-о-о! Такое солнышко! Хм, у тебя тут каре, тебе так идёт! Почему ты его состригла? — Короткая стрижка мне нравится больше. За ней и ухаживать удобнее, и смотрится она лучше. — Хм, ты похожа на маму. Вы обе такие красавицы! — Да. Но характер у меня, к сожалению, в отца. — Что?! Почему ты так считаешь? — Мы оба упрямые, стоим на своём до последнего, склонны к конкуренции, прямолинейны и выскажем, что думаем, в лицо. Ему это не очень нравится, потому что в его представлении я должна его слушаться. Глупец, — она молча сложила альбом в рюкзак. — Эх… Вот бы и у меня были фотографии из детства… — А у тебя их нет? Ты в этом уверен? Может, они завалялись где-то… — Да, может быть…       Саша и Феликс дошли до частного дома, около которого уже стоял высокий, крупный, неприятного вида мужчина, лет эдак 45-50-ти, в потрёпаной и измазанной куртке, в позе сахарницы. Мужик строго оглядел обоих. — Ну? Где ты шлялась?! Почему так поздно?! — рявкнул он в сторону дочери. — За альбомом ходила, — девушка старается отвечать спокойно, но она заметно раздражена. — За альбомом! — мужик мерзко её передразнил и бросил взгляд на Феликса. — А это ещё кто? Хахаль твой? Тебе надо об учёбе думать, а не о ерунде всякой! Сдрысни, малой! — То, что ты алкаш-неудачник без друзей, не означает, что я должна быть такой же… — прошипела девушка тихо. — Что ты сказала?! — он схватил её за ухо и грубо потянул. — Повтори и погромче! Между прочим, я тебя содержу, свинья неблагодарная! Ты ещё смеешь что-то тявкать в мою сторону?! — Эй! Отпустите её! — прикрикнул Феликс, но это ни чем не помогло. — Можешь лупить меня, сколько влезет, я всё равно окажусь права! Сжечь — не значить опровергнуть! — шипя от боли, Сашка пыталась вырваться.       Мужчина влепил ей пощёчину, игнорируя присутствие постороннего. — Не трогайте её! Она не сделала ничего плохого! — Феликс попытался оттащить его от подруги. — Не смейте! Детей нельзя бить! Оставьте её в покое!       Но мужик лишь с силой оттолкнул его, и червовый упал в грязь лицом. Во всех смыслах этого выражения. — Феликс! — Саша попыталась ринуться к нему, чтобы проверить, не поранился ли он, но отец подхватил её на руки и понёс в сторону дома. — Отстань! Отпусти, старый маразматик! Поставь меня на землю! Отвали! Агрх! Ненавижу-ненавижу-ненавижу тебя! Разрази тебя цирроз печени! Отпусти, чёрт побери! Гори ты в аду!       По мере удаления от места потасовки, её голос становился всё тише и тише, пока не затих совсем. Было чувство, что в этот момент угасла последняя надежда. Так холодно… Так холодно и сыро… Четвёртый, наконец, собрался с силами, чтобы встать, высмаркивая в руку песчинки грязи вперемешку с кровью. Противно, мерзко, но делать нечего. Либо продолжать валяться в грязи и утопиться лицом в луже, либо подниматься и идти домой. Слёзы сами выступили на глазах. Больно, обидно, неприятно… Всё не должно было так закончиться. — Прости, Саша… Я не смог тебя защитить… — произнёс червовый вполголоса, не в силах сдержать плач. Но всё в порядке. Его и не нужно сдерживать. — Я всех подвёл сегодня…       Он встал и направился домой, не прекращая плакать, а затем обнял себя за плечи. Во-первых, холодно, а во-вторых, чтобы быстрее успокоиться, вспоминая объятия с Сашей. Холодные руки поглаживали волосы, сердце стучало с особым ритмом, а голос звучал нежнее обычного. Это хорошее воспоминание, если не считать обещание Феликса, которое он только что нарушил. Совесть сжирает изнутри, а холод пробирает до костей. А ещё эта сырость… Неудачный какой-то день… Но слова из воспоминаний просто не давали сдаваться. «Сегодняшние события могут либо убить тебя, либо сделать тебя сильнее. Ты достаточно сильный, чтобы со всём этим справиться». Эти слова помогали идти несмотря на ушиб, слёзы и упадок сил.       И Феликс шёл. Он уже дошёл до знакомого района города. Он шёл, повесив голову, смотрел под ноги, несмотря на то, что солёные капли затуманили взгляд. И он врезался в кого-то. Тёплого, мягкого и приятно пахнущего ирисками и кофе. — Эх, ты, щегол, зеваешь? — это Эмиль. Его голос звучит бодрее обычного. — Что случилось, Феликс? На тебе лица нет. — Как так нет?! — тот встрепенулся, вдруг будто очнувшись от лёгкого транса и ощупал своё лицо. — Лицо есть… И всё на месте. — Это выражение такое, — тот легко вздохнул. — Как же тебя угораздило? Мокрый, в грязи, в крови… Ладно, это не моё дело, ты можешь не рассказывать. Пошли ко мне? Я тебя чаем отпою и одежду чистую дам. Простудишься же, в таком виде ходить. А ранки и прижечь можно. — Ты меня приглашаешь? Ну, я, конечно, не напрашиваюсь… Мне немного неловко… — тот в ответ замялся. — Я настаиваю. Не могу же я просто пройти мимо. Мы, эм, может, и не близки, но я просто по-другому не могу, — Эмиль озадаченно трёт затылок. — О-о-о! Это так мило с твоей стороны, спасибо! Я перед тобой в долгу не останусь, насчёт этого не переживай! — его слова червового знатно взбодрили. — Не парься. Я делаю это бескорыстно, — рыжий парень издал хриплый смешок и достал телефон, начав набирать какой-то номер. — Сейчас предупрежу родителей и брату твоему позвоню. Наверняка, дома за тебя волнуются. — А, да, спасибо!       Эмиль звонит. Идут гудки… Трубку поднимает женщина, судя по голосу. Несмотря на года, голос такой звонкий, что его слышно даже без громкой связи. — Алё-лё! — мелодично звучит с того конца провода. — Здравствуй, мамуль. Я звоню предупредить, что приведу друга. Он промок до нитки, боюсь, чтоб не простудился. Хочу дать ему вещи свои погонять. — Ай-ай-ай, а как же так получилось, скользко, наверное? Сынуль, ну я сейчас не дома, мы с папой на даче, вы там сами разберётесь, да? — Конечно, не переживай, мама. Я уже взрослый мальчик, — он усмехнулся, явно привыкший к такой заботе. — Сына, суп там в холодильнике стоит, на верхней полке, берите, кушайте, если что. — Ага. — И котлетки там в судочке я тебе оставила, на второй полке. — Хорошо. — Рядом с супом банка стоит, там компотик, домашний. — Да-да. — Гречку я приготовила, с котлетками будет вкусно. — Хорошо, я всё это съем вместе с холодильником, не переживай, — вдруг сострил Эмиль. — Ха-ха-ха! Ты чего это, окаянный?! Холодильник-то не трожь! — голос его мамы стал звучать ещё чётче, когда она расхохоталась. — А как мне кушать тогда, если я не буду его трогать? — кажется, словно серьёзный тон парня придаёт его шуткам особый шарм. — Ох, ну и остряк, весь в папу! Ладно, я пошла, мне работать надо. Целую, солнце! — Аналогично. До вечера, ма.       Звонок был сброшен. — Хорошая у тебя мама, — прокомментировал Феликс, которому прямо душу грел их семейный диалог. — Да, она чудо, — на его лице в кои-то веки проскользнула мягкая едва заметная улыбка, пока он набирал другой номер.       Снова телефонный разговор, в котором слышно обоих собеседников. Как только гудки заканчиваются, на другом конце провода слышится отчётливый, манерный, до боли знакомый тенор. — Ну где же мой мальчик…? — сначала отдалённо, а затем совсем близко. — Алло? — Твой мальчик у меня, меняю на ящик пива и мангу в жанре романтика, — фыркнул Эмиль с усмешкой. — Что-о-о?! — Феликс возмутился и удивился одновременно, поэтому его голос, против обыкновения, повысился на октаву. — Я что, так дёшево стою по-твоему?! — Он с тобой?! О Божечки, пожалуйста, передай ему трубочку! — Ромео звучит очень взволнованно. — Я лучше поставлю на громкую связь, — так он и сделал. — Эй, Ромео! Как ты?! — валет был рад услышать этот родной голос снова. — Я в порядке! Просто поскользнулся и упал! Хе-хе… Промок до нитки! Но всё хорошо, Эмиль пообещал дать мне чистую одежду на время! Передай ему от меня спасибочки! — затем он поднял голову на сопровождающего и лучезарно улыбнулся. — Ох… Похоже, у тебя и правда всё хорошо, — седьмой выдохнул. — Эмиль… Спасибо тебе. Это очень мило с твоей стороны. Спасибо, что позаботился о моём брате. Это правда многое для меня значит. — Хе… Да так, пустяк. Не оставлять же мне его на морозе. Всё-таки, не май месяц, — голос парня звучит всё так же безжизненно, но на лице снова завиднелась лёгкая улыбочка. — Спасибо большое! Чтобы в 10 был дома, ладно?! — король червей попытался прозвучать строго, но получилось всё равно слишком мило. — Не волнуйся, я подброшу его. — Ах… Хорошо. До связи! — Да, пока…       На этом диалог и закончился. Знал ли Феликс, что происходит между этими двумя? Конечно, знал, у Ромео язык без костей, он, разумеется, всё растрепал самым близким друзьям. Учитывая, что четвёртый чувства Эмиля отлично понимал, он не знал, стоит ли сейчас что-то говорить или нет. Как бы всё не сделалось хуже, опять. Лучше держать язык за зубами. Не просят — не лезь. Таковы правила этого мира.       Парни зашли в квартиру. Феликс был в восторге. Не сказать, что выглядит дорого, но далеко не дёшево. Стены аккуратные, паркет блестящий, новенький, всё отдаёт каким-то модерном. Здесь стоит приятный запах выпечки или чего-то подобного. Уютная атмосфера наполняет жизненными силами.       Эмиль помог Феликсу снять грязную одежду и дал чистую, позволив воспользоваться душем. Пока червовый приводил себя в порядок, тот уже успел заварить чай. Когда Фел вышел из душа, уже в новой одежде, они сели и начали чаепитие, попутно ведя отстранённую беседу. — Ещё раз спасибо, что позаботился обо мне. Это было очень мило с твоей стороны! — заявил четвёртый бодро, но затем замялся. — Я-а-а бы очень хотел бы тебя отблагодарить! — Не стоит, правда, — он покачал головой с улыбкой на лице, но даже сквозь неё можно было разглядеть настоящие эмоции. По крайней мере, Феликсу это было раз плюнуть… — …Ты всё ещё переживаешь о ситуации с Ромой? — валет прямо спросил его, потому что не видел в этом ничего такого, но если бы надо было быть поделикатнее, у него бы тоже не получилось. — Откуда ты знаешь, что между нами произошло? — уточнил парень. — Он мне всё рассказал. Между нами весьма доверительные отношения! — Ха… Ну он и трепло. — Эй! Хотя, если так подумать… Я не могу с тобой не согласиться… Наверное, окажись я на твоём месте, мне было бы очень неловко… — Неловко? Не. Просто грустно.       Феликс замолчал. Сейчас очень ответственный момент. Главное — ничего не испортить. Эмиль поступил очень мило с ним и был весьма заботлив, поэтому чувство долга пробуждало желание ответить ему тем же. — …Хотел бы я тебе помочь, но не знаю как, — вздохнул червовый. — Можем поговорить, если хочешь. Это может мне помочь, — он расстерянно пожимает плечами. — Поговорить? Э-это я могу, да! — бодро, но неуверенно сказал валет, взглянув на собеседника. — Как ты себя чувствуешь? — Эх… Больно, — рыжий парень тяжело вздыхает и хватается за голову, запуская пальцы в собственные кудри. — Из-за того, что тебя отвергли? — несмело предположил Феликс. — Возможно. А возможно это всего лишь почка, хах… — никогда ещё его ухмылка не выглядела так мрачно. — Ауч! Звучит и правда больно… — валет болями в почках никогда не мучился, но ощутил эту боль почти на физическом уровне. — Скажи, паря… Тебя отвергали когда-нибудь? Или может это была неразделённая любовь? Или… Расставание? Можешь не говорить, если не хочешь, но мне в самом деле интересно. — А, ну… Думаю, да, что-то похожее было… Не очень хочу вдаваться в подробности… — Оу, я понимаю. Но не волнуйся. У тебя ещё всё впереди. Это я, хех… Помирать собираюсь.       Эмиль — добрый и заботливый человек, но порой от его шуток как-то не по себе. Особенно Феликсу, привыкшему всё воспринимать буквально и слишком близко к сердцу. — Как так помирать…? — он на секунду растерялся, а затем осторожно взял собеседника за лицо обоими руками; несмотря на лёгкую, едва заметную щетину, у него мягкие тёплые щёки. — Ты же ещё молодой! — Эх… Молодой, да… Но… Взгляни на меня, Феликс. Мне всего лишь 25, а я уже разваливаюсь на куски. Погоди, какой 25…? — Эмиль подвис на секунду, а затем громко и смачно выругался, — Сука, февраль скоро, мне почти 26! Мне 26, бля-я-ядь! — Э-э-э, ну, всего лишь 26-…! — это была самая жалкая попытка ободрения за сегодняшний день. — Агрх… Если бы я был трансформером, то непременно Ретчетом. Старой, ворчливой, никому не нужной развалюхой… — Неправда! Мы смотрели «Трансформеров» с ребятами, и Ринат сказал, что Ретчет классный! — Феликсу этот аргумент показался достойным, и, как ни странно, это сработало. — Правда? Дашь мне его номер?! Пожалуйста! — в зелёных глазах промелькнула капля надежды. — Э-э-э… Н-нет…? — его немного напугало это выражение лица. — Ты сейчас похож на волка из «Красной шапочки» от «Warner Brothers», и это меня пугает… — А…! — парень вмиг пришёл в себя. — Прости. Ты не должен был меня таким видеть. — Всё в порядке, я уже привык к тому, что такой волк живёт со мной в одном доме 24/7… — червовый неловко усмехается. — Хм? Это ты о ком так? — как ни странно, Эмиль удивился. — О Роме, о ком же ещё? — тот в ответ удивился сильнее. Эмиль же был с ними, неужели он не заметил? — Э-э-э… Серьёзно? Он на самом деле… Такой? Э-э-э… Фу, — парень сильно растерялся, но выдал тихое, но уверенное неодобрение. — Как бы сильно я его не любил, я с тобой согласен… Иногда он такой… Фу… — ему оставалось лишь кивнуть. — Ха… Похоже, я в полной мере понял этимологию слова «разочарование». Это избавление от чар. Когда ты кем-то очарован, ты будто под заклинанием. Перестаёшь думать головой и выдумываешь какой-то соблазнительный образ, который, велика вероятность, не соответствует действительности. И когда твой образ рушится у тебя на глазах, чары спадают и магия выдуманных образов перестаёт действовать. Всё! Бьёт 12 на часах, и Золушка превращается в тыкву. И никакой романтики. — Ох… Глубоко, и очень мудр-…! Погоди, ты только что сказал «Золушка превращается в тыкву»? — Феликс еле держался, чтобы не рассмеяться в голос. — А что? Если бы на моих глазах женщина превратилась бы в тыкву, это разочаровало бы меня куда больше, чем то, что теперь на ней чуть меньше блестящей красивой дорогой одежды, чем до этого. — Ах-ха-ха-ха! Да, это имеет смысл! — наконец, у него поднялось настроение. — Слушай, у меня появилась идея! Может, это не совсем правильно, но я могу тебе рассказать о недостатках Ромы. Так, чтобы ты несильно расстраивался, что у вас ничего не получилось. Знаешь… Когда я хочу шоколадку, но не могу себе позволить, я ищу плюсы в этом! Зато мои зубки будут в порядке, и сам я буду в форме! — Обсуждать других за спиной — это некрасиво. Но почему-то я убеждён, что он про всё свои недостатки и так знает. — О, да что ты?! — валет усмехнулся. — Он твёрдо убеждён в собственном превосходстве, и даже если он признаёт какие-то недостатки, не считает их существенными. — Разве? Я думал, что он просто уверенный в себе человек. — Единственное, в чём он уверен — в собственной неотразимости. У него нет никакого плана на будущее, и он живёт сегодняшним днём. Признаю, я сам имею проблемы с планированием будущего, но я стараюсь работать над собой! Рома же не собирается ничего менять… Он же и так классный, зачем работать над собой? — Вот же скользкий тип… — И, наконец, у него проблемы с верностью! Я уверен, ты бы ревновал его постоянно, если бы вы были парой. Ему быстро всё надоедает, и он гонится за новыми ощущениями! Вот как! — Буэ… Остановись, меня сейчас стошнит, — хрипнул Эмиль. — А? Серьёзно? Это помогло? — удивился червовый. — Да… Нет ничего отвратительнее, чем непостоянство и измены. Твоя любовь — это твоя семья. Её нужно беречь, как зеницу ока. Измена для меня равна предательству. Мужик сказал — мужик сделал. Сказал «люблю» — так люби. Разбрасываться такими сильными словами могут только слабаки. Если ты желаешь лишь любовных утех, так и надо говорить. Для меня признание в любви — обет верности, который нельзя нарушать, иначе будешь приравнен к бесчестным. — Ого… Кажется, я переборщил… — Феликс издал неловкий смешок. — Ха… Думаешь, теперь я буду его ненавидеть? Нет, конечно, — парень добро улыбнулся. — Я не склонен ненавидеть. К тому же, у всех свои недостатки. Я просто буду иметь в виду, что у него есть такая черта. — Фух… Значит, тебе лучше теперь? — червовый улыбнулся в ответ, так же лучезарно, как обычно. — Ага… Наверное… Правда, я всё ещё не уверен, есть ли у меня шанс с кем-то ещё… — Шутишь?! — Феликс приложил руки к своим щекам, скрывая дикий прилив умиления. — Ты, вообще-то, очень красивый! К тому же, очень добрый! Тебе просто не хватает уверенности в себе! — Хе-хе… Тебе, вообще-то, тоже, — он усмехнулся. — А…? С чего это ты взял? — тот удивился. — Не пойми неправильно. Но настоящему уверенному в себе мужчине не нужно никому ничего доказывать, — произнёс Эмиль с мягкой усталой улыбкой на лице. — А… Эм… Ну да, в принципе, справедливо, — ответил червовый вдумчиво. — Но, если конкретнее, что ты имеешь в виду? — Хах… Помнится мне, Вольдемар сказал пару ласковых о твоей любимой группе. Да, точно… Он сказал что-то о том, что это группа для девочек-подростков. Не напомнишь, как ты отреагировал? Твоего старика подводит память, — его голос томный, тихий и хриплый. Это создаёт уютную, какую-то личную атмосферу. — Ну, а что я должен был ему сказать?! — тот надул губы и нахмурился. — Он перешёл на личности! Настоящий мужчина должен отстаивать свою честь, разве нет?! — Ха… — Эмиль отрицательно покачал головой. — Он считает, что эта группа для маленьких девочек. Да и пусть считает. А я считаю в столбик. Я, например, считаю, что эта группа для любого человека. Всё. У нас разные мнения, и это абсолютно нормально. И так во всём. Меньше спорь, больше нервов сохранишь. Я, например, предпочитаю не спорить с родителями, например, потому что любовь к ним для меня важнее, чем победа в споре. Такова моя философия. — Я, кажется, понял, но при чём тут любовь? — уточнил Феликс. — А какие чувства у тебя к Вольдемару? Просто для справки. — А-а-а, э-э-э… Я не знаю… Раньше бы я сказал, что ненавижу его, но… Так больше продолжаться не может, — четвёртый горько вздохнул. — Я хочу, чтобы в моём сердце не осталось места для ненависти. В конце концов, я не склонен ненавидеть! Это не в моём стиле. Настоящий мужчина создан для любви! — Ха-ха… Мне кажется или ты за мной повторяешь? — на лице рыжеволосего парня вновь проскользнула тёплая улыбка. — Хе-хе! Да! Потому что я искренне тобой восхищаюсь! Эх, вот бы у меня был отец, как ты! — Э… Был бы? — вдруг он помрачнел, и его лицо… Покрылось румянцем. Вероятно, ему было приятно подобное слышать. — А, я же не говорил! Меня воспитывал только братец! Но я бы очень хотел, чтобы у меня были родители! — радостно поведал Феликс. — Ох. Бедняжка… Рос без папы и мамы, — Эмиль занёс руку над его головой. — Можно? — О, ты хочешь погладить?! Конечно, я не возражаю! — он с энтузиазмом взял его за руку и положил её себе на голову. — Хе-хе… Спасибо, малой, — парень снова улыбнулся. — Твоя компания и твои слова сделали меня очень счастливым. — Ура-а-а! Можно тебя обнять?! Можно-можно-можно?! — четвёртый уже потянул к нему руки, но вовремя остановился. — Конечно, — он спокойно кивнул.       Феликс сжал парня в объятиях. В нос сразу ударил аромат ирисок. В этих объятиях так мягко и так… Безопасно. Тепло исходит от чужой груди. Конечно, потому что в груди находится сердце, которое качает горячую кровь. Оно стучит ритмично. Не слишком быстро, а так, как надо. Монотонно и усыпляюще. Не хотелось прерывать эти объятия. Хотелось, чтобы они длились вечно… Вечно.

***

      Пока Данте не пришёл, ему позвонил Куро, попросив, чтобы он купил энергетик. Но, как оно обычно и бывает, забыл, запамятовал, из головы вылетело, и он ничего не купил. По этому поводу второй был недоволен. — Он и так ничего не делает, но не может сделать даже такую простую вещь! — сетовал трефовый, со строгим взглядом поправляя очки. — Правильно сделал. Тебе нужен отдых, а не это разноцветное пойло, — фыркнул Пик в ответ. Сегодня он что-то совсем не в настроении. — В этом ты прав, но кто, если… — он не успел договорить. — Куромаку. У тебя выходные. Какого хера ты должен батрачить, а остальные нет? Побудь хоть немного эгоистом. Если осталась какая-то работа, пусть её доделывает тот, кто проебал все сроки. Ты заслуживаешь отдыха. Кроме того, хороший работник — не тот, кто много работает, а кто умеет отдыхать. — Хм. Ты говоришь вполне разумные вещи. В конце концов, своевременный отдых повышает эффективность. Но… Есть одна проблема, — Куромаку вдруг как-то замялся, порозовев, словно стыдится этой проблемы. — Какая же? — Пик выжидающе взглянул на товарища. — Я… Совершенно не знаю, чем заняться, — признался он неловко. — Я сейчас планировал зайти к Коми. Она как раз меня пригласила. Я могу сейчас спросить, можем ли мы прийти вместе. — …Почему бы и нет.

***

— Я нормально выгляжу? — спрашивает Саша, стоя перед зеркалом, дабы разглядеть своё голубо-синее кимоно в снежинку. — Да, дорогая. Ты очень красивая, — Коми спокойно кивает. На ней тоже кимоно, но уже лазурного цвета, украшенное облачками.       Алекс снова смотрит в зеркало. Жалкое зрелище. Синяк на лице неумело замазан толстым слоем тоналки, но по какой-то причине всё равно виден. Ресницы слиплись из-за недавнего ручья слёз, а глаза всё ещё красные, веки слегка опухли. Губа треснута. Саша и до этого не была для себя красавицей, а сейчас она ещё и побитая. Пубертат уже прошёл, а пресловутая детская припухлость так и не сошла с лица. Гадкий утёнок так и не превратился в прекрасного лебедя, как ты не размулёвывай это круглое личико с глазами-блюдцами. Алекс видела в зеркале какую-то уродину, но не себя, поэтому она разрыдалась снова. Громко, горько, в голос. Даже её плач звучит детским. Чем больше она плакала, тем больше себя ненавидела. — Ну-ну, успокойся…! Я сделала что-то не так? — Лера не знает, что ей делать, и как её успокоить. Она понимает, что та чувствует, но не может ничего с этим сделать. — М, Коми? Что у вас там происходит? Могу я войти? — Кенсаку стучится к ним. — Саш? — она вопросительно смотрит на племянницу, пока та в слезах кивает. — Войдите!       Дверь распахивается со скрипом. Оказывается, в кимоно сейчас все. Кенсаку тоже облачился в кимоно, чёрное с золотистой вышивкой. — Сестъёнка! — маленькая девочка, лет пяти, в красно-золотом кимоно, подбегает к Саше. — У тебя опять бо-бо? — Да, Дося, бо-бо, — та подтвердила и погладила её по голове. — Надо лесить! — малышка засовывает руку в карман и протягивает ей мятную леденцовую конфетку. — Каблетка! — Хе-хе… Спасибо, — Алекс мягко улыбнулась сквозь слёзы и закинула конфету в рот. Как заботливо со стороны Доси.       Познакомьтесь с самым младшим членом этой семьи. Дарья (или же Дося) является дочерью Коми и Кенсаку, ей около 5-ти лет. Досей же её стали называть, потому что это облегчает произношение имени для Кенсаку, а также потому что она очень милый ребёнок. После того, как она дала сестрёнке, как она выразилась, «каблетку», она убежала на кухню, чтобы сделать ей чай, потому что по правилам этикета, если человек расстроен, стоит предложить ему горячий напиток. — Саша. Что случилось? — спросил Кенсаку, заботливо склоняясь к племяннице. — Что случилось, что случилось… — фыркнула она разочарованно. — Пизда с хуем разлучилась, вот что случилось. Сегодня не день, а фигня какая-то! — Следи за языком, юная леди, — строго приказывает он. — Никакая я тебе не леди! — она была готова заплакать снова, поэтому уткнулась лицом в свои колени. — Я ничтожество… — …Скажи мне, Саша. Пшеничные поля красивы? — вдруг спрашивает мужчина, поглаживая её по голове. — Хмпф… Ну не знаю… Наверное… — Саша шмыгнула, не поднимая голову. — Именно. Их красота не в ярких цветках. Пшеница растёт в самых суровых условиях. Её красота в стойкости. Так и ты будь стойкой. Одаривай мир своей красотой. — …Нет. Я не заслуживаю зваться стойкой или как-то там ещё. Мой друг пострадал из-за меня, — она выпрямляется, печально шмыгая носом. — Он в порядке, — вдруг вмешалась Коми. — Вообще-то, это он мне позвонил и попросил тебя забрать. Он о тебе беспокоился. — …То есть, он сам пострадал, но беспокоился обо мне? Хмпф. Дурачок, — Алекс надулась, покраснела и отвела взгляд. — Может быть. Но, должно быть, он действительно испытывает к тебе глубокие чувства, — та в ответ улыбнулась. — Действительно. Я знаю только одного человека, который осмелился идти на твоего отца с кулаками, — Кенсаку кивнул, глядя племяннице в глаза, а затем посмотрел на Коми. — А-а-а, не говорите ерунду! — девушка закрыла уши руками и сильно покраснела. — Кому может понравиться такая, как я?!       Кенсаку молча отходит к секретеру, открывает его, достаёт оттуда фотоальбом, открывает на нужной странице и показывает ей фотографию. На фото Коми, ещё совсем юная, лет 13, вся побитая, но такая счастливая. — …Мне, — добавил мужчина. — Ага! Я всегда была вздорной, не дурой подраться! — хохотнула Ко, погружаясь в воспоминания. — Женственностью я никогда не отличалась! В конце концов, наши отношения начались с того, что он надрал мне задницу после того, как я бросила ему вызов! — Верно. Она, может, и была взбалмошной, но она никогда не была глупой, — он положил альбом на место. — Ага! Поэтому, чтобы не ударить в грязь лицом перед мамой, я всегда замазывала побитые губы удобным оттенком! Если не всматриваться, незаметно! — Позволь мне, — Кенсаку вновь склонился над Сашей, стёр её макияж и начал всё заново, чтобы прикрыть синяк и рану.       Он справился с задачей наведения марафета гораздо лучше. Как только он закончил, раздался звонок в дверь. Коми вызвалась открыть дверь. — О, какие люди! — радостно объявила она. — Ринат и Шура, мои мальчики! — Шура? — так Куро ещё никто не называл. Разве что, Вару, при посторонних. — Дядя! — к двери подбежала Дося. — А? Есё дядя? — Здравствуй, малая, — поздоровался Пик, а затем обратился к Коми. — И тебе привет. — Зд-ъа-встуй! — проговорила девочка по слогам. — Это Александр. Мой друг. Поздоровайся и с ним то же, — восьмой показал на товарища. — «Пик, что ты делаешь, я не умею взаимодействовать с детьми»! — Куро заметно занервничал. — Здъястуте, дядя Саша. Меня зовут Дося, — малышка поздоровалась в традиционном поклоне. — Здравствуй, — трефовый отлично держался, но внутри едва сдерживал бурю эмоций. — «Я не могу, помогите, слишком мило! Что мне делать?! Как мне выражать это»?! — Пъастите, мне нувно отнести чай сестъёнке Саше, — Дося убегает, а затем возвращается, чтобы принести чай в комнату. — Хм? Она тоже здесь? — уточнил Пик. — Да, за это стоит поблагодарить Феликса, — кивнула Коми. — Он позвонил мне и попросил её забрать, так как кое-что случилось. — Она в порядке? — пиковый весь съёжился, ибо «кое-что» здесь может значить что угодно. — Да, она скоро выйдет. И как только это произойдёт, мы примемся за вас двоих, — женщина хитро улыбнулась. — Приметесь…? — второй чувствует себя немного некомфортно.       Тут же Саша, Дося и Кенсаку выходят из комнаты. — О, младший папа и большой братец, — она улыбнулась. — Рада вас видеть. — …Тебе очень идёт традиционный наряд, — Пик выдал ненавязчивый комплимент. — Хе-хе! Спасибо! Скоро и вы в таких будете! — Что, прости? — Куро заметно напрягся. — Я пойду первым. Тебе придётся меня подождать, — восьмой проходит в комнату, в сопровождении Кенсаку.       Коми и Дося отходят в ванную комнату, а Саша и Куро остаётся наедине. — Ну? Не хочешь выпить чаю, пока мы его ждём? — девушка делает голоток из своей кружки.       Так они и оказались на кухне, за чашечкой чая, сопровождая чаепитие личным душевным разговором. — Тебе же нравится рогалик? — Алекс лукавить не стала и спросила всё напрямую. — Хм. В каком смысле «нравится»? — несмотря на прямолинейность собеседницы, Маку всё ещё плохо её понял. — Боже, ну не тормози. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. В романтическом смысле, — она улыбнулась. — Что?! Не смей даже предполагать такое! — он сильно смутился, закрыв большую часть лица рукой. — Почему? — девушка пронзительно посмотрела ему в глаза. —… — Куро нервно сглотнул, не зная, что и ответить. — Потому что я не хочу, чтобы такое развитие событий стало реальным. Поэтому, пожалуйста, давай не будем об этом говорить. Это вызывает у меня слишком сильные негативные эмоции. — В негативных эмоциях нет ничего плохого. Прости, что лезу не в своё дело, но… Скажи, почему ты этого так не хочешь? — поинтересовалась Саша. — Потому что… Мы через столькое прошли, чтобы стать друзьями. Я не хочу потерять его снова. Если я влюблюсь в него, ха… Я не знаю, что я буду делать. Наверняка, быть влюблённым в друга просто невыносимо. Молчать, вечно подавляя свои чувства. И даже если ты признаешься, это ничего не изменит, ведь тебя отвергнут, в лучшем случае. А в худшем — возненавидят. Это последнее, чего бы мне хотелось. — Какой же ты трус, — она усмехнулась язвительно. — …Как бы ни было обидно это признавать. Да, я трус, — второй тихо цыкнул. — Я делаю всё возможное, чтобы избавиться от своих страхов, но… Некоторые мне пока не под силу победить. Хм. А ведь были времена, когда все эти сентиментальности были мне не присущи. — И что? Хочешь сказать, тебе будет проще, если ты снова станешь бездушным роботом? — девушка пренебрежительно фыркнула. — Не думаешь, что это выглядит как очередной побег от проблемы? Будь мужчиной! Смотри своему страху в глаза, в конце концов! — Кхм… Я, конечно, понимаю, что ты мне хочешь сказать, но разве женщины не должны смотреть своему страху в глаза? — уточнил трефовый. — Ой… То есть… — она замялась. — Ты прав, да…

***

— Выпрямись, — строго произнёс Кенсаку, медленно наворачивая круги вокруг Пика. — Мужчина не должен сутулиться. Когда ты ходишь согнувшись, ты похож на сломанный побег бамбука. — Да, мастер, — он послушно выпрямился. — Голову чуть-чуть повыше, — мужчина приподнимает его голову с помощью сложенного веера. — Это придаст тебе уверенности. — Да, мастер, — повторил восьмой. — И перестань хмуриться, — с прежней сторогостью произнёс Тантеи-сан. — Воин не должен выставлять свои эмоции напоказ. В бою нужно быть хладнокровным, а не держать катану трясущимися руками.       Пик делает глубокий вдох и, наконец, расслабляет лицевые мышцы. Теперь его лицо не выражает никаких эмоций, и на миг ему показалось, что он стал симпатичнее выглядеть. Но что-то всё ещё мешало… — Всё ещё чувствуешь себя неуверенно? — по голосу не скажешь, но Кенсаку явно обеспокоен его состоянием. — Да, мастер… — пиковый тяжело вздыхает. — Вот, возьми, — он протягивает ему чёрный веер с красными иероглифами. — Это мой тебе подарок. Кимоно, кстати, сделала Коми. А причёской займётся Саша. Не волнуйся. Она умеет расчёсывать так, чтобы было не больно.       Кенсаку позвал Сашу, и она тут же пришла в комнату. Она оглядела ситуацию, а затем поставила рядом с Пиком табуреточку и встала на неё. Саша действительно знает, что делает, ведь расчёсывает не больно. Сначала она проводит пальцами, чтобы проверить, нет ли спутанных волос, а затем, если нашла такие, придерживает локоны у корней и разъединяет их вручную или с помощью гребня. Тщательно вычесав волосы, она собирает их в низкий небольшой хвостик. — Ух ты. Тебе очень идёт! — девушка искренне улыбается, посмотрев на результат. — …Впечатляет, — Кенсаку кивает. — …Мне нравится, — Пик, кажется, смотрит на себя в зеркало с удовольствием.       Но когда пришла пора выйти из комнаты, он занервничал. Даже немного руки затряслись. Не съёжиться было нельзя, а брови хмурились сами по себе. Нужно показаться в таком виде Куро. Страшно немного, но Пик пересиливает себя. По советам Кенсаку, он расправляет плечи, приподнимает голову и выражает равнодушие. Хоть и руки продолжают трястись, восьмой выходит из комнаты и этими трясущимися руками раскрывает веер, закрывая половину лица.       Этот элегантный жест лицезрел Куромаку. Он был в восторге! Всё в этом образе сочеталось идеально. Фиолетовое кимоно с чёрной и красной вышивкой сидело как влитое на крепких загорелых мужских плечах. И пускай руки трясутся, держат веер они относительно уверенно. Небольшой низкий хвост идеально подчёркивает черты лица, явно отдающие чем-то восточным. Скулы, разрез глаз — в этом всём было нечто экзотическое, но при этом сложенное в единую картину достаточно органично. — …Слов нет, как красиво, — второй не мог оторвать глаз, что смущало Пика ещё сильнее, поэтому он всё больше закрывался веером. — Нет-нет, не закрывай лицо, я хочу посмотреть.       Куро подходит ближе и разглядывает своего друга. Веер чуть опускается, и они смотрят друг другу в глаза. — Идеальные пропорции, сочетание цветов, узоры на кимоно… Мне очень нравится, как ты выглядишь. Идеально на 100%, — трефовый продолжает рассматривать новый образ восьмого. — Скоро и ты будешь в таком, — смущаясь, Пик довольно улыбается, представляя, как неловко потом будет Куро. — Ой… Ну, я не думаю, что мне всё так идеально подойдёт, я сам довольно нескладный… — он сразу заскромничал, но его приступ самокритики тут же перебил громоглазный приказ. — Извинись, — лишь одно слово, а оно уже заставило дрожать от страха. — Что? — до Куро так и не дошло, за что конкретно он должен извиниться. — Немедленно извинись, — восьмой сложил веер и приподнял голову второго с его помощью. — Мужчине вроде тебя не стоит вести себя так неподобающе. Вознеси голову до уровня моих глаз и говори уверенно. Скажи чётко и ясно: «Я приношу извинения. Не знаю, что на меня нашло. Я должен гордиться собой, мне скромничать незачем».       Лицо Куромаку приобрело явный оттенок флага СССР. О Боги, какой мужчина! Совершенно невозможно держать себя в руках. Те его слова… Каким-то образом, трефовый король умудряется вмещать в себе огромное ЧСВ и недюжинную скромность одновременно. Вероятно, это результат завышенных ожиданий от самого себя и не очень-то высокой самооценки. Именно поэтому второй тает каждый раз, когда люди замечают его, хвалят, делают комплименты и так далее. А если такие тёплые слова говорит тот, от кого их вечно не дождёшься, то это вообще отвал башки. Сердце застучало как бешеное, бабочки в животе заплясали жаркие танцы, но одно волновало… Куда всё это деть? Не может же он поцеловать его прямо сейчас. Принять все эти чувства было непросто. Это попросту страшно. Когда осознаёшь свои тайные желания впервые, чувствуешь себя таким грязным… Куромаку о своём детстве не помнит ничего, и даже Данте, который временами рассказывает Габриэлю сказки о их происхождении, большую часть истории выдумывает находу. Однако, не нужно быть опытным психологом, чтобы понять, в какой примерно среде рос Куро. В рамках, которые нарушать категорически запрещено. Убеждённый, что он должен заслужить любовь. С завышенными планками. Много душевных ран ему нанесли, но нас интересует одна конкретная, касающаяся принятия своей сексуальности. Российское половое воспитание хромает на обе ноги, а советское так вообще — лежит расчленённое в канаве. Тем не менее, у Маку нет проблем с пониманием технической стороны вопроса, а вот эмоциональная страдает, при чём жёстко. И ладно бы он испытывал влечение к девушке — такое с ним происходит и нередко, но, чёрт побери, влечение к парню… Это настолько непросто принять в себе, что автоматически начинаешь впадать в отрицание, чувствуя себя неправильным. Помимо этого, Куромаку понимает отношение общества к ЛГБТ. Конечно, раньше была ситуация похуже, но и сейчас не идеал. Да, раньше Куро гипотетически мог предположить влечение к парню, но то были гипотезы, а тут всё по-настоящему…       И, тем не менее, по совету Александры, Куромаку смотрит в глаза своему страху и пытается хоть немного начать идти на поводу у эмоций. Это будет интересный эксперимент. Вряд ли можно достичь прогресса, если постоянно бояться, правильно? — Хорошо, — он улыбнулся гораздо увереннее. — Я приношу извинения. Я действительно должен гордиться собой. Спасибо, что напомнил мне эту простую истину. — Вы закончили? Я только вас жду, — Кенсаку понемногу теряет терпение… Хотя, он всё ещё звучит спокойно. — Дядь, ну не занудничай, дай им поворковать, — хихикает Саша в кулачок. — Всё-всё, уже иду, — второй засмущался от того, что его поторапливают и подкалывают, но явно ни о чём не жалел: это были самые приятные пять минут в его жизни.

***

      Тантеи-сан, пока помогает Куро одеться, тоже заводит с ним разговор. Он начинает говорить всё напрямую. — Скажи. У тебя есть догадки, почему Саша отпускает о вас подобные шутки? Не пойми неправильно, не хочу лезть не в своё дело. Просто хочу во всём разобраться, — мужчина завязывает на нём óби. — Хм. Откуда мне знать? Это лишь её глупые фантазии, которым не суждено сбыться, — категорично ответил второй. — Думаешь? Саша никогда не придумывает ничего на пустом месте, — Кенсаку качает головой. — Ну, ладно. Это твоё дело, я настаивать не собираюсь. — …Правда? Неужели она такая проницательная? — вдруг Маку захотел продолжить разговор. — Да. Она сама очень эмоциональная, поэтому чувствует эмоции других. Как и моя дорогая Коми, — тон его ничуть не изменился, но почти на физическом уровне чувствуется, как от него исходит любовь. — Вы, должно быть, очень любите свою жену. Если не секрет, то… Что именно в ней пробудило эти чувства в Вас? Как Вы поняли, что нравитесь друг другу? — …Она следовала за чувствами. Я следовал по пути просветления. Я считал, что воздержание от чувств дарует мне просветление. Но ничего так и не произошло. Пока меня не утянули за руку в мир эмоций, привязанности, любви, преданности, нежности и страсти. Может, я так и не достиг просветления. Но я познал высшую из благодатей. — Звучит красиво. Хм… Судя по тому, что Вы говорите, это Ваша первая любовь, да? Вам было страшно? Новые чувства могут пугать… — Да. Мне было страшно, — Кенсаку кивает. — Спасибо за Ваши откровенные ответы. Говорить вот так с Вами… Это внушает мне уверенность, — Куро мягко улыбнулся. — Это хорошо. Но не забывай, что уверенность — это ещё не всё. Излишняя самоуверенность — опаснее любого противника. Когда ты слишком самоуверен, ты теряешь бдительность, — он спрятал руки в рукава. — Да… Резонно… — второй кивнул и задумался: вроде мысль понятна, а где применить эту мудрость — не очень.

***

— Ты не собираешься поговорить с ним об этом? — Саша пододвигает кружку с чаем товарищу. — Нет. Никому неинтересно, что я чувствую, — бросил Пик в ответ и сделал осторожный глоток бодрящего напитка. Горячий… — Вообще-то, мне интересно, что уже противоречит твоему утверждению, — она бросает на него строгий взгляд с упрёком. — Предлагаешь всё ему рассказать? — он угрюмо цыкнул. — Он вряд ли будет способен меня принять. Это будет сродни тому, если ты вдруг узнаешь, что Тилль Линдеманн — гей. Это, конечно, не так, но кто знает… Это же будет взрыв мозга, правда? — Значит, нужно посвящать во всё постепенно. Подводить, аккуратно… — Я? Аккуратно? — восьмой прыснул, едва сдерживая смех. — Сама хоть веришь в то, что говоришь? — А что ты предлагаешь? Сидеть в своей раковине, как последнее ссыкло? — Алекс обиженно фыркнула. — Наверное, да, — он обречённо вздыхает. — Уж лучше я буду последним ссыклом, чем потеряю его расположение. — Хм-м-м… Где же я это слышала? — игриво вопрошает девушка. — Кажется, кое-кто говорил мне то же самое сегодня! — Перестань говорить загадками. Это бесит, — шикнул пиковый. — Вот и правильно! — Саша нахмурилась и ударила кулаком по столу, так, что аж Пик вздрогнул от неожиданности. — Разозлись! Возьми свои яйца в кулак и поговори с ним! Пока ты будешь сидеть на жопе ровно и трястись от страха, этого мужчину заберёт кто-то другой! Так что ты либо идёшь и говоришь всё ему в лицо, либо идёшь плакаться своей мамочке о том, какой ты несчастный, как тебя никто не понимает и как тебе плохо! — …Наверное, ты права. Вот бы тебя сейчас остальные ребята видели, — Пик бодро усмехнулся. — Ты бы их там за минуту в шеренгу построила. Кроме Валенка, может. Его таким не возьмёшь. Или Габриэль — он и так послушный. С серым просто договориться можно… — Короче, они все хороши, хоть и по-своему? — уточняет она. — …Эх. Хотел бы я с тобой поспорить, но, думаю, да. Не могу представить, чтобы я потерял хоть кого-то из них. Даже самого раздражающего. Я не могу объяснить, почему. — А я могу, — Саша широко улыбается ему. — Может, тогда объяснишь мне? — спросил восьмой. — Всё-то тебе принеси да подай на блюдечке с голубой каёмочкой. До этого ты сам должен допереть! — она рассмеялась. — Всё, ухожу, мне ещё причёску твоему парню делать. — Моему парню…? Не неси ерунды.       Саня убегает в комнату. Но как только она подходит к Куро, зависает на несколько минут. Что с этими волосами делать? Хвост тут не получится. Это не хвостик получится, а огрызок. Кроме того, один хвостатый уже есть, надо бы что-то новое. Тем не менее, идея ей пришла в голову. Зачем напрягаться, если можно не напрягаться? Саша берёт массивные заколки с искуственными красными драгоценными камнями и закалывает серебристые волосы с одной стороны. Только с одной. — Ну, как тебе? — спрашивает девушка. — Ассиметрично. Может, заколоть с обеих сторон? — предлагает Куро. — Немного ассиметрии не помешает, а то ты слишком идеальный какой-то, — она усмехнулась. — Ну брось… — он смущённо улыбнулся. — И только попробуй начать отнекиваться! Ты же помнишь, что твой парень сказал? — Сашка нарочно их подстрекает. — Мой парень…? Не неси ерунды.       До боли знакомые слова…       Всё было готово. Пора выходить. Куромаку показался Пику, и вёл он себя куда увереннее. Тем не менее, он тоже нервничал, поэтому задал этот злосчастный вопрос. — Я не выгляжу глупо? — Эй! — Сашка надулась. — Обалдел совсем?! Мы старались вообще-то! С чего бы тебе глупо выглядеть?! — Успокойся, — скомандовал Кенсаку. — Он может считать, как хочет. Кроме того, он ещё не сформировал своё мнение.       Пик подошёл к товарищу, положив руку на плечо, посмотрел ему в глаза. — Красиво… — лаконично, но завороженно произнёс восьмой. — Что ж, осталось подождать Коми и Досю, — Кенсаку устроился у стены.       Вспомнишь солнце — вот и лучик. Из ванной комнаты выходят Дося, в расстроенных чувствах, и Коми, тоже не в лучшем расположении духа. — Простите… — малышка была очень грустной. — Я заставила вас ждать… — А я говорила тебе, ешь побольше фасоли, — Лера разочарованно вздыхает. — Н-ну мама-а-а! — Дося расплакалась… — Нечего плакать, — трефовый поддержал Коми. — Правильно всё мама говорит. Фасоль богата клетчаткой, а её недостаток может приводить к нарушениям в работе пищеварительной системы. — Замолчите оба, вы её смущаете! — Саша злобно надулась. — Дося. Скажи им что-нибудь, — Кенсаку мягко подталкивает девочку. — Вдох-выдох… — Уа-а-а! — девочка роняет крупные слёзы на пол, пытаясь вытереть их кулачками. — Так, всё, заткнулись все, — Пик вмешивается, берёт Досю на руки и успокаивающе прижимает к сердцу. — Эх… Ну вот. Расстроили ребёнка.       Малышка глухо плачет, утыкаясь в грудь парня. Она впивается пальчиками в его одежду, крепко-крепко. Куромаку чувствует неловкость. Он точно не умеет говорить с детьми. Зато Пику, похоже, легко удаётся с ними ладить. Ему даже не нужно ничего говорить. Как же он хорош. Дося успокаивается… Кенсаку молча наблюдает. Он нарочно ничего не предпринял. Он из тех родителей, которые, если ребёнок упадёт, не бегут его поднимать, а учат подниматься самостоятельно. Но, вероятно, не только Куро здесь не умеет общаться с детьми… Кенсаку старался, но у него не получилось. Он явно расстроен, но, как и обычно, по его каменному лицу этого не распознать. Пик утешает Досю. Он слегка раздражён. Обычно это Маку ругает за бестактность, а тут он сам отличился. Саша злится. Вероятно, она приняла сторону Пика и понимает чувства Доси. Коми грустно и неловко… — Прости меня, Дося… Никак не могу привыкнуть к тому, что ты уже такая большая, чувствительная девочка… — она искренне извиняется и тяжело вздыхает, когда Пик передаёт ей дочурку на руки. — Да… И я прошу прощения. Наверное, мне стоило промолчать, — Куро тоже искренне попросил прощения. — …Всё ховошо. Я пъощаю вас, — малышка смотрит на них обоих по очереди. — Ну так мы идём? Я уве говодная…       После некоторых приготовлений, они отправились на прогулку по городу, где во всю проходил азиатский фестиваль по поводу Нового Года. Они накупили много вкусной еды. Куромаку угостили мешочком с компэйто. Он явно был рад этому, но не хотел есть их слишком много, поэтому поделился с Пиком, Сашей и Досей. Было очень весело. По окончании фестиваля все смотрели на салют и думали о прекрасном будущем. Это всего лишь один год. Ещё через столькое стоит пройти…

***

— Кхе-кхе! Я дома! Уф… Кхе! — Феликс зашёл в дом.       …Но никто не пришёл. Он решил пойти в комнату, дабы отдохнуть. Четвёртый реально выдохся. Голова болит. Сильная измотанность растекается по телу.       Как только Феликс зашёл в комнату, он никого не увидел. Габри нет в комнате…? Внезапно, он вспоминает… — Габриэль? Я дома, — хрипловато оповещает валет червей. — А? — эльф выглянул из-под кровати и тут же ринулся к другу, дабы крепко обнять. Хвала миру духов! Где ты был, Феликс? Я так волновался за тебя! — Дав-вай не сейчас, я слишком устал, чтобы рассказывать… Кхе! — вяло ответил четвёртый. — А, кстати. Ты больше не злишься на меня? — Злюсь, — Габриэль мило и хитро улыбается. — Эх… И почему ты стал такой обидчивый? — Фел неловко усмехнулся. — Я не обидчивый. Я просто злопамятный! — он хихикнул, взял его за лицо и поцеловал в лоб… И вдруг замер. — …А? Феликс? Почему ты… Такой горячий? — А, эм, что ты такое г-говоришь?! Заканчивай свои шуточки! — блондин заметно смутился, а его лицо превратилось в спелый помидор… А затем в неспелый… — Феликс, я серьёзно! У тебя точно температура! О Божечки… Ты странно выглядишь. Не беспокойся, я о тебе позабочусь. Сейчас я позову Зонтика.       Габриэль выбегает из комнаты. Феликс сел на свою кровать, а затем упал на мягкую простынь. Всё ещё болит голова. Кашель стал сильнее. В носу неприятно колет. Насморк, ну конечно… Хочется чихнуть, но не получается. Эх…       Габри, держащий аптечку в руках, возвращается с Зонтом. Шестой подошёл к червовому и поднял его за плечи. — Феликс! — трефовый взял болезненно выглядещего друга за лицо и мягко потискал за щёчки. У Зонтика тёплые руки, — Боже… Ты весь красный… Позволь мне посмотреть твоё горло! — А… Кхе-кхе! Ага, к-конефно… — Феликс открывает рот и высовывает язык. — …Хм-м-м. Миндалины воспалены. Нехорошо… — Зонт поворачивает голову друга в сторону света. — Мне нужно тебя послушать… — А? Мне выйти? — уточнил Габриэль. — Нет, в-всё нормально, парни, я вас не стесняюсь! — Феликс врёт. На деле ему действительно немного неловко… Но, признаться честно, даже немного приятно быть окруженным вниманием и заботой. Несмотря на боль и холод! — О? Х-хорошо… Габри, подай мне стетоскоп, пожалуйста… — трефовый ведёт себя неуверенно, но, похоже, знает, что делает.       Габриэль садится рядом и подаёт стетоскоп из аптечки. — Н-надеюсь, это не слишком настойчиво и-или… Навязчиво… — Зонтик кончиком пальца поддевает край жёлтого свитера и маленькими шажками вдоль живота приподнимает одежду. — Хе-хе-хе! Прекрати, это щекотно! Кхе-кхе! — кажется, что стало немного легче. Но лишь на мгновение. Сухой кашель возобновился и продолжил докучать червовому.       Ах, как же неловко. Такая… Интимная обстановка… С двумя красивыми милыми парнями. Всё, что оставалось Феликсу — молиться, чтобы они не заметили странности в его поведении. Феликс, опять ты хорни, Господи… Сейчас не время о таком думать! Четвёртый пытается отогнать неприличные мысли. Никому не хочется чувствовать себя настолько грязным. Он краснеет, беспрекословно следуя мягким приказам Зонтика. Дышите, не дышите… Так странно. Он звучит неуверенно, но авторитетно. Он такой молодец. Быть перед ним полуобнажённым весьма неловко. В конце концов, Феликс сейчас не в лучшей форме. Касание знакомых рук в районе плеч и жаркое дыхание прямо над ухом. Габриэль… Ну всё, теперь неправильные мысли выкинуть из головы точно уже нельзя. — Не бойся, — ласковый ангельский голосок раздался прямо рядом с ухом. — Он не смотрит на твоё тело. Зато я смотрю. Хе-хе… Оно довольно-таки подтянутое и спортивное. Вот бы мы вместе поиграли во дворе, в спортивные игры, хе-хе… Только ты и я.       Голова стала болеть не так сильно…? Как это произошло? Должно быть, потому что у Габри очень успокаивающий голос. Однако, стало тяжелее дышать. Из-за насморка и чего-то ещё… — Н-надо же… Вы так заботливы ко мне, при чём одновременно… Я что, умер и попал в рай? — червовый глуповато улыбнулся. — Н-ну, пока ещё, к счастью, нет… — со стороны Зонтика слышен неловкий смешок. — И я н-надеюсь, что реально ничего серьёзного… Н-но если ты будешь разговаривать, пока я тебя слушаю, мы никогда не узнаем, насколько мои опасения реальны! — У-упс…! Прости… — он весь съёжился от его строгого тона. Ничего себе… — …Это ты прости. Мне не нужно было кричать на тебя, — произнёс шестой вполголоса. — Хм-м-м… Сухой… Тц-тц-тц…       Как только Зонт опускает свитер друга, тот вздыхает с облегчением. Наконец-то. А то сохранять каменное выражение лица в такой щекотливой ситуации удалось бы кому-то другому, но только не гиперэмоциональному Феликсу. Это так странно… Почему тепло ни с того ни с сего начало наполнять ослабленное тело? Почему в голову стали лезть похабные фантазии? Если это общая генетическая особенность червовых, то Феликс готов уже навалять Ромео за такое «наследство». Фигурально выражаясь, конечно же.       Пока Феликс размышлял, ему уже успели и температуру померить. Термометр пищит… Зонтик достаёт его и… — Сколько-сколько?! Ой-ой! Это нехорошо! Это вообще нехорошо! — трефовый панически хватается за голову. — Парацетамол, срочно-срочно! — Сейчас… — Габри достаёт из-под кровати термос с чаем. — У меня как раз есть чем запить. Я всё равно собирался его потом мыть.       Эльф передаёт термос другу и роется в аптечке. Наконец, он нашёл нужную коробочку и тоже передал её больному. Феликс немедля выпил таблетку. — Фу-у-у…! — он скривился от привкуса лекарств. — Мне уже не нравится болеть, у-у-у!       В комнату без стука врывается Ромео. — Феликс, мальчик мой! — он подбегает к брату и крепко зажимает его в объятиях. — Божечки-кошечки! Как ты себя чувствуешь?! Я слышал жуткий кашель! Ты заболел?! — А то! — Зонт всплеснул руками. — Насморк, воспалённое горло, сухой кашель, лихорадка! Боже-боже, хоть бы не атипичная пневмония, хоть бы не атипичная пневмония! Ему завтра точно нужно съездить к врачу и сдать кровь, чтобы исключить самые опасные варианты! — В больницу?! Сдать кровь?! — Феликс дрожит в панике. — А-а-а… Э-э-э… А м-можно с-сразу умереть…? — Что ты говоришь такое, глупенький? — Ромео легкомысленно смеётся, но валету не до смеха. — Давай я поведу тебя на анализ крови! Буду твоей моральной поддержкой! — Нет… — он растерянно мотает головой. — Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет… Должен же быть другой способ! Пожалуйста…? Я не хочу! Я не хочу! Никаких игл! Только не иглы!       Феликс хватается за голову. Он продолжает дрожать. Холодно, как в морге. Липкий животный страх течёт по венам. Фантомные прикосновения ощущаются на руках. Ощущение, словно кожу уже вот-вот проколет здоровенная игла, залив всю комнату фонтаном крови. Белая комната станет красной. Что за безумие…? Феликс не хочет в больницу. Это место наполненно отчаянием. Персонал совершенно неприветливый, и понятно почему. Люди спасают жизни, а им платят гроши. Кто-то слегка простужен, кто-то серьёзно болен, а кто-то завтра уже не проснётся. Эти люди в белых халатах с острыми инструментами… Невесёлое это местечко. Холодное и жуткое. Острые предметы… Боязнь оправдана, не правда ли? Ножи, скальпели, иглы, капельницы, шприцы… Верно. Это страх навредить себе или окружающим. Айхмофобия… — А? Нет? Почему нет? — Ромео удивился. — Не хочу… Пожалуйста, не надо игл… — червовый валет трясётся в страхе. — Потому что ты не можешь его успокоить, наверное… — несмело предположил Габри. — Наверняка, ты сам очень боишься, и ещё не смог побороть свой страх. — Ромео… Ты же падаешь в обморок при виде крови? — уточнил Зонт. — … — седьмой неловко отводит взгляд в сторону. — Вы правы. Одно дело, когда Феликс зол, но я ещё ни разу не видел, как он чего-то так сильно боится. И это… Пугает меня… — Хм-м-м… — эльф призадумался, а затем достал из-под кровати вязанного котика, который помещается в ладони, и отдал Феликсу. — Возьми мистера Пушистика с собой в больницу. Он будет напоминать тебе обо мне, и о том, что я всегда с тобой, даже когда я не рядом. — …Хм. Я могу утром сопроводить тебя к врачу, Феликс, — Зонтик осторожно кладёт свою руку на руку четвёртого. — Поверь, я знаю, как это может быть страшно… Но я научился справляться с этим. Кроме того, я теперь сам варюсь во всей этой медицине… Ну, как? Хочешь пойти со мной, Феликс? — …Думаю, да, — валет червей сжал в руке мистера Пушистика. — Прости, Ромео… Я ценю твою поддержку, но с Зонтиком, мне, наверное, поспокойнее будет… — Ах, нет, я всё понимаю! — седьмой драматично вздыхает. — Кому нужен такой жалкий трус, как я? — Ромео! — трефовый строго зыркнул на того. — Прекрати разводить драму на пустом месте, это, вообще-то, не очень уместно! Ты видишь, что твоему брату плохо? Прояви хоть чуть-чуть уважения! А… Э… В смысле, постой, погоди! И-извини… Мне не стоило говорить такое. — Да всё ты правильно сказал! — червовый и бубновый валеты раздражённо одновременно вздыхают. — Ромео! То, что я отказался идти с тобой, не значит, что ты мне не нужен! — Феликс фыркает. — Ну, вообще-то, то же я хотел сказать и тебе, Феликс… — добавил Габри. — То, что я общаюсь с кем-то ещё, вовсе не значит, что ты мне больше не нужен. Ты навсегда останешься для меня самым дорогим человеком на свете. Не знаю… Может, вы с Ромео просто оба жуткие ревнивцы, хе-хе. — О, классно, я теперь виноват, да? — четвёртый воспринял это на личный счёт. — Хочешь сказать, что ты никогда не ревнуешь?! — Никогда… Потому что я уверен, что ты меня никогда не бросишь. Ты не такой человек. Ты ни за что так со мной не поступишь! — эльф очаровательно улыбается. — …О не-е-ет! Ты слишком хорош для этого жесткого ми-и-ира! — Феликс обнимает своего друга и начинает рыдать, сжимая вязанную игрушку в руке. — Хе-хе… Спасибо.

***

      На следующий день Зонтик и Феликс пошли в больницу. Сбылся самый худший кошмар червового. Он стоял перед дверью в государственное учреждение и уже выглядел таким несчастным. Зонт смотрит в его сторону. Он всё понимает без слов. — Тебе страшно? Ну, это ничего… Если тебе страшно, ты можешь взять меня за руку, — шестой едва заметно улыбнулся ему и протянул руку.       Феликс молча берёт товарища за руку. Рука трефового слегка влажная, но тёплая. Такая худая, бледная, с тонкими пальцами… Через кожу видны синие сосуды. Жутковато, но в этих руках чувствуется нечто родное. Феликс успокаивается, и ему тоже удаётся улыбнуться. — Я готов, пошли! — четвёртый открывает дверь и заходит в поликлинику, но с закрытыми глазами.       Феликс открывает глаза. Белые стены давят на рассудок. Что ж, нужно подойти к регистратуре. В окошечко можно разглядеть толстую женщину, которая выглядит как крашеная жаба с пучком на голове. Ладно, плохо судить книгу по обложке. Внешность — это не то, что определяет человека. Феликс делает пару глубоких вдохов, и ему снова делается спокойнее. — Эм, здравствуйте, — Зонтик здоровается с женщиной. — Здра-а-асте! — выплюнула та. Она звучала так, словно она не поздоровалась, а её просто стошнило. — Совесть у вас есть? Не видите, что я занята?! — О, х-хорошо, простите… — тот отходит в сторонку и ждёт, когда она закончит.       У Феликса закружилась голова. Это место вообще не пахнет дружелюбием. Сердце забилось слишком сильно. Хочется домой. Феликс почти в ужасе. Но он вспоминает. Он сжимает мистера Пушистика в кармане и старается дышать ровно. Гораздо лучше. Габриэль молодец, что придумал эту идею с игрушкой. Он такой славный. — …И-извините? — через время Зонтик снова окликнул женщину из регистратуры. — Мы просто записаны к терапевту, можно узнать…? — Кто «мы»? Вы оба, что ли? — фыркнула та. — Имя, фамилия, отчество! Что я, угадывать вас должна? — А-э… Феликс Лапкин… Фёдорович! — четвёртый подал голос. —… — женщина бросила на него осуждающий взгляд, а затем что-то напечатала на компьютере. — 425 кабинет. — О, хорошо, спасибо…! — Феликс нервно улыбнулся. — «Спасибо» на хлеб не намажешь. Идите уже, — бросила она в ответ.       Феликс вздрогнул. Он и Зонт пошли по правому коридору. — Так, ну и где здесь лифт?! — спрашивает четвёртый бодро. — Вот ведь наивный, лифт… — усмехнулась какая-то бабуля из очереди. — Лифт в государственной больнице, ага… По коридору и налево, увидите, там лестница будет. — Ой, спасибо большое! — кивнул шестой с улыбкой. — Да не за что, детишки. Хе-хе… — старушка тоже улыбнулась им.       Парни доходят до лестницы. У Феликса кружится голова. — Ой, да ладно, это не самое плохое, с чем мы можем здесь столкнуться! — так как червовый довольно активный, он был уверен, что дойти до 4-го этажа будет для него расплюнуть.       Как же он ошибся. Когда ты не можешь дышать из-за кашля и насморка, твоя тренированность ничем не помогает. Когда они преодолели лестницу, у Феликса потемнело в глазах, но он тряхнул головой, и всё пришло в норму.       Зонтик и Феликс заняли очередь. Червовый был бледный, как смерть. Все эти люди… Эти белые стены… Детский плач… Всё это так угнетало. Вдруг что-то кольнуло в центре груди, словно ножом пырнули. У Феликса пустой взгляд, и его довольно сильно трясёт. — Феликс? Боже… Ты весь белый. О, я думаю, я знаю, что тебя успокоит, — Зонт достаёт из рюкзака маску с мордочкой котика на ней. — Надень её! Тебе станет получше… — О? Да, спасибо, хе-хе! — Фел надел маску. Теперь он котик. Мило!       Подошла его очередь. Сложно назвать это везением, но остался последний талон на сдачу крови на сегодня. Поэтому всё-таки придётся сдать сегодня. Никакого отлагательства. Пока строгая красивая женщина в белом халате выписывала направление на анализы, у Феликса опять темнело в глазах. Только не кровь. Только не иглы. Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста…? Феликс нащупывает мистера Пушистика в кармане… Стоп. Где мистер Пушистик?! Нет-нет-нет, только не это! Забрав направление, четвёртый в панике вылетает в коридор. — Мистер Пушистик пропал! — он схватил Зонта за плечи. — Ой-ой! Это плохо! Ладно, давай его потом найдём, а сейчас пойдём на анализы… — шестой занервничал… — Ты не понимаешь! — Феликс приспустил маску. — Мистер Пушистик, он…! А! Вот он!       Четвёртый заметил игрушку у какого-то маленького мальчика, с молодой мамочкой. — Феликс, может не стоит… — Зонтик хотел его остановить, но… — Эй! Этот вязанный котик мой, пожалуйста, верните его мне! — блондин обратился к мамаше ребёнком. — Хмпф! Ты уже взрослый для таких игрушек! Пусть мой сыночек поиграет, тебе жалко, что ли? — хмыкнула мамаша. — Какая разница, что я взрослый! Это моя игрушка, верните мне её! — Феликс злится, но ничего не может сделать, поэтому становится грустным. — Жмот! Не может ребёнку отдать какую-то там игрушечку! — она не унимается. — Пожалуйста, не забирайте у меня его! Мистер Пушистик — это самое дорогое, что есть в моей жизни! — Феликс не сдерживается и начинает плакать… — Эй…       К ним подходит девушка в готичном платье, которую Феликс видел на кладбище. Она подходит к ребёнку и начинает говорить с ним. — Эй, малыш. Ты слышал, что сказал тот мальчик? Это его игрушка, — спокойно говорит незнакомка. — И-и фто? Она валялась на полу, знафит, моя! — возразил мелкий. — Да, но подумай. Он прикасался к этой игрушке. Этот мальчик серьёзно болен. Ты же слышишь, как он кашляет. Он заразный. Значит, эта игрушка тоже заразная. Она наверняка покрыта тысячами микробов. Поэтому, если ты сейчас же её не отпустишь, ты заболеешь и умрёшь самой страшной смертью. Ты же не хочешь умереть? Ты же не хочешь расставаться с мамочкой? — незнакомка нагнетает атмосферу.       Малыш дрожит от страха. Он бросает игрушку на пол и истерично плачет. Феликс вернул себе мистера Пушистика. — Ты конченая?! Довела моего Илюшу до слёз! — мамаша кричит. — Ах да. Теперь Ваш Илюша тоже заразный, поэтому если Вы не искупаетесь в спирте и не покаятесь в своих грехах, Вы тоже умрёте самой страшной смертью. Вы забрали вещь, которая Вам не принадлежит. Значит, Вы её украли. Да наступит Божья кара, — незнакомка в готичном платье медленно крестится. — Ебанутая… Пошли, Илюш, пошли… — мамашка уводит своего сына прочь оттуда.       Повисло неловкое молчание. — Э… Спасибо за то, что помогла вернуть мистера Пушистика… — произнёс Феликс. — Могу я узнать твоё имя…? — …Изольда, — ответила незнакомка в готичном платье. — Ничего, это пустяк для меня. Просто я услышала, что для тебя очень важна эта игрушка. — Да, мне её отдал мой лучший друг, чтобы мне было не так страшно проводить время в больнице, — признался четвёртый. — …Как трогательно, — произнесла она равнодушно. — Кстати, как ты себя чувствуешь? Твой котик… Тебе стало лучше? — …Нет. — Ох, печально… А что ты здесь делаешь? — Иду в психиатрическое отделение. Мои антидепрессанты перестали работать. —… — Феликса трясёт, но он сжимает игрушку и собирается с мыслями. — Мне очень жаль, Изольда… Надеюсь, ты скоро снова сможешь улыбаться. — …Я тоже надеюсь. Пока, — Изольда уходит. — Удачи! Выздоравливай скорее! — ответил он ей вслед. — …Ты её знаешь? Откуда? — поинтересовался Зонтик. — Ай, да так, долгая история, — тот неловко отмахнулся.       Настал момент истины… Самый страшный момент. Феликс боится. Он сидит как на иголках. Как иронично. Он просто молится, что следующим пойдёт не он. Рано или поздно его очередь должна была настать. Феликс понимал это. Но он желал оттянуть этот момент. — Зонть… Мы можем пойти вместе? — трясясь, уточнил четвёртый. — О, нет… Ты должен зайти один. Но всё в порядке, я буду за дверью, я никуда не уйду, — Зонтик берёт его за руку и смотрит в глаза своим тёплым добрым взглядом. — Ох… А я могу взять мистера Пушистика с собой? — он нервно сглотнул. — Да, не думаю, что это как-то возбраняется… И знаешь… Когда мне страшно, я стараюсь двигать глазами по комнате или просто зажмуриваться. И я начинаю вспоминать какую-нибудь песню, чтобы отвлечь мозг от страха. Например, «Happy birthday to you»… Стараюсь сосредоточиться на каждой букве, чтобы отвлечься. — Я попробую…       Очередь подошла. Ноги затряслись. Отпустить руку Зонтика далось нелегко. На трясущихся ногах Феликс подходит к процедурному кабинету. Дверь кажется такой огромной… Феликс сжимает мистера Пушистика в руке и регулирует дыхание, а затем смело заходит в кабинет. — Садитесь на стульчик! — медсестра выглядит очень доброй тётей, но она пугает Феликса. Сейчас эта женщина сделает ему больно, почему она такая счастливая? — О, ты с другом? Какая прелесть! — А? Да, мне его дал мой лучший друг, чтобы я не боялся… — ответил червовый растерянно, глядя на игрушку, и сел на стул. — Ах, какая трогательная дружба! Пожалуйста, положи ручку на подушечку! — просит она. Как только он положил руку на медицинскую подушку, медсестра схватила его мёртвой хваткой и придвинула руку поближе. — Ближе ко мне, а то неудобно мне будет!       Девушка затягивает ремешок на руке Феликса, и тот заметно напрягается. Он глубоко дышит с пустым взглядом в пол. — Ну-ну, чего ты весь побелел?! — она весело улыбнулась ему. — Я ещё ничего не делаю, сейчас возьму у тебя кровушку быстро, как комарик укусит! Работай кулачком пока.       Слышно, как шумят инструменты. Как распечатываются стерильные упаковки. Феликс закрывает глаза и ровно дышит, в такт с тем, как сжимает руку в кулак. Он вспоминает песню «Луч солнца золотого». Очень романтичная песня. Она всегда нравилась Габриэлю. Он обожал слушать её на повторе, положив голову на плечо Феликса… Холодный спирт касается его кожи, и червовый вздрагивает. — Ой, ну чего ты боишься?! — медсестра засмеялась. — Я же пока ещё ничего не делаю! Вот-вот, зажми кулачок.       Феликс крепко сжимает руку в кулак, отворачивается и зажмуривается. Он тяжело дышит. Он в ужасе. Игла вонзается в тело, и четвёртый стискивает зубы, чтобы не закричать. — Хе-хе… Какая вредная венка, не хочет нам свою кровь давать! — медсестра хихикает.       Она вынимает иглу, протирает место спиртом снова и вновь втыкает иглу в кожу. Феликс открывает глаза в ужасе. Он пустым взглядом пялится в пол, пока в глазах не начинает темнеть. — О, слава Богу, кровь пошла, хи-хи! Можешь расслабить кулачок!       Тело Феликса обмякло от страха. Уши заложило, закружилась голова, закололо в переносице, темнеет в глазах…! Похоже, это конец. Феликс закрывает глаза и сжимает игрушку в руках. Он вспоминает, как Габриэль держал его за плечи… Его успокаивающий ангельский голос… Феликс начинает ровнее дышать. Он вспоминает о том, что важно. Спокойно, Феликс… Всего пара миллилитров, и ты пойдёшь домой. Он будет рядом. Вы включите мультики, и будете наслаждаться компанией друг друга. Скоро… Ты снова его увидишь. Представь, что это просто испытание, которое тебе нужно пройти, чтобы встретиться с ним. Феликс ровно дышит. Он успокаивается. Стало лучше. — Всё-ё-ё, тихо, не так уж и страшно, да? — медсестра вынимает иглу и прикладывает вату со спиртом на место укола. — Зажми её. Вот так. Посиди в коридоре 10 минуток и можешь идти! — Хорошо. Спасибо Вам! — червовый, наконец, улыбнулся. — На здоровье, солнышко! — ответила она с улыбкой.       Феликс выходит из кабинета и вздыхает с облегчением, а затем садится рядом с Зонтиком. — Как всё прошло? — спросил шестой, радуясь тому, что Феликс выглядит счастливее. — Отвратительно! Надеюсь, я больше никогда сюда не вернусь! — он усмехнулся. — Ха-ха, я понимаю… Было больно? Страшно? — И больно, и страшно… С первового раза не попали. — О-о-о, бедняжка… Это ужасно. Ну, ничего, это заживёт… Кстати, пока не забыл! — Зонтик передаёт Феликсу шоколадную конфету с запиской, где корявым почерком написано: «Ты молодец! Ты очень смелый!» — Вот. Габриэль попросил передать это тебе, как только ты закончишь с анализами. Хе-хе! Он был так уверен, что ты справишься… Я даже завидую тебе немного. Никто не верил в меня так же сильно, как он в тебя. — …У-а-а-а, мой мальчик! — он так растрогался, что почти заплакал, когда забрал конфету и записку. — Спасибо вам обоим большое, божечки! Вы оба так много сделали для меня!       Сначала Феликс прочитал записку и на эмоциях чмокнул её. Он верит в него. И Феликс справился. Он смотрел на этот клочок бумаги, как дурень на писаную торбу, и улыбался до ушей. Конфета? Да кому нужна эта конфета?! Не видишь, конфета, тут любовь! Правда, любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Кровь же сдают натощак. Поэтому такое быстрое большое количество сахара оказалось как раз кстати. Какая же она вкусная… Её запах так напоминает Габри! Если к нему приблизиться, он пахнет чем-то вроде орешков. Иногда хочется нежно кусьнуть его за щёчки! Что? Что за странные мысли? А хотя, зная Габриэля, он даже разрешит. Эх, вот бы поскорее выздороветь, чтобы снова быть поближе друг к другу. Феликс счастлив. Он смотрит на мистера Пушистика и мысленно благодарит его за то, что прошёл весь этот путь вместе с ним. Феликсу всё ещё немного страшновато в больнице, но видны заметные улучшения! Наконец… Он может гордиться собой.

***

      На следующее утро… Произошло нечто мистическое. В комнате каждого клона были фотографии. Фотографии, которые они не помнили. Фотографии, непонятно кем сделанные. Их детские фото.       Габриэль на фото заснул, пока завязывал шнурки. На нём только один ботинок. На фото ему лет 6 на вид. Габри было грустно смотреть на это фото. Он понимал, что больше никогда не станет таким маленьким. Кроме того, скоро его день рождения… Не молодеет. Сколько же ему исполнится? Ровно 50, кажется. Ну, всё! На языке эльфов, он становится совершеннолетним. Такая знаменательная дата, а в сути ничего не меняется. Эх… Жаль, что прошлого уже не вернуть. Феликс сказал ему, что это очень милое фото, и с тех пор Габри мало поменялся. Это… Знатно его порадовало.       На фото Куромаку он уже в более младшем возрасте, типа года 3. Он приоткрыл рот, так как он в процессе поедания яблочного пюре. И, собственно, он весь в этом пюре. Если присмотреться, можно увидеть, что один зуб немного наезжает на другой. Да, нижний центральный резец. Какая постыдная фотография… Но Пик сказал, что Куромаку «был создан несовершенным, чтобы быть совершенным». Если это никак не мешало ему всё это время, то пусть оно так и остаётся. Это даже милая деталь. Это так польстило второму, что он не смог сдержать улыбку.       Данте на фото лет 6, и он стоит с табличкой, на которой большими буквами написано «Я УНИЧТОЖИЛ ШТОРУ», а сам он в одеянии как у Цезаря. Сразу понятно, что стало с той шторой. Данте рассмеялся в голос. Обычно он «хи-хи», «хм-хм», «кхе-хе-хе»… Но тут он прямо покатился со смеху. Никому не удавалось развеселить его так сильно. Кроме одного человека… Интересно, каким Эмиль был в детстве?       На фото Феликса ему лет 6-7, и он ревёт в голос. Судя по нитке в руках, можно предположить, что он держал шарик в руках, и он лопнул. Во-первых, страшно, он испугался, а во-вторых, шарик жалко. Феликсу не понравилась эта фотография. Она заставила его сильно смущаться и даже разозлила. Но его успокоил Габриэль. Он сказал, что своих слёз стыдиться не стоит. Его можно понять, ведь на этой фотографии он ещё ребёнок, а для ребёнка лопнувший шарик — самое настоящее горе. Объятия Габри сделали Феликса очень спокойным. Ведь он прав…       На фото Вару ему лет 7-8, и он приобнимает Зонтика. Очков нет, так что можно разглядеть его глаза. Улыбка выглядит искренней. Вару так выбесила эта фотография, что у него затряслись руки. Но он её не выбросил. Он положил её в тумбочку. Обратно, где и нашёл. Никто не должен его увидеть таким. Никто не должен узнать, как на деле он дорожит ими всеми…       На фото Зонта — ему лет 7, и у него чаепитие с игрушками. Эта фотография сделала его очень счастливым. Она такая очаровательная, наивная… Раньше бы это вогнало Зонта в краску, но сейчас он чувствует гордость. Он был таким заботливым ребёнком. Разве это не повод для гордости? Ведь сейчас его заботливость только возрастает. Он даже поборол многие страхи. Он способен показать эту фотографию всем и не бояться, что над ним засмеются. Пускай смеются. Так приятно видеть их улыбки…       Ромео на фото лет 7-8, он элегантно сложил руки, но выражение лица у него злое и недовольное. Брови нахмурены, губы бантом. Волосы не уложены, а лежат волнистым каре до плеч, как абы что. Что это за одежда? Сейчас такое не носят! Худшее фото, которое можно было сделать. Стыдоба какая. Он никому не стал показывать его. Но когда он увиделся с Сашей, фото случайно выпало из кармана. Ей фото понравилось, и она попросила Ромео сделать серьёзное лицо. И он сделал. Саша в ответ на это так лучезарно улыбнулась, что Ромео прямо изумился. Никогда не видел её такой счастливой! Неужели ей так нравится, когда он серьёзный? Надо почаще делать серьёзное лицо!       И, наконец, Пик. Пику на фото лет 10-11, и у него немного растерянное лицо, сияющие глаза и всё лицо и руки в чём-то вроде сажи. Вероятно, он взорвал что-то, потому что ему было скучно. Развлекался, как мог. Он всегда был очень одинок. Даже в детстве. Поэтому приходилось заниматься всякой ерундой, чтобы себя развлечь. Особенно друзья важны в переходном возрасте, когда человеку особенно важно вписаться в общество. Но он один. — Ты больше не один, Пик, — Куро улыбнулся ему и погладил по плечу. — Да-да, я знаю, спасибо, дружище, — тот ухмыльнулся и погладил его по плечу в ответ. — …О, смотри! — Что такое? — На этом фото… Шрама у тебя ещё нет…