Глава 9. Его милостью
6 августа 2021 г., 14:20
Он болен, это точно, но его болезнь — не вирусная инфекция и не фантомная лихорадка. Его отравили собственные воспоминания. Стивен Кинг, «Оно»
Пальцы пробегались по холодному металлу, ощупывая сантиметр за сантиметром; ладонь пробовала сырой камень, осматривала каждый камешек на земле. — Нашёл что-нибудь? — Нет. Морган обнаружила навесной замок, методично начала изучать его рукой. Крупный и старый, такой сложно сломать. Будь с собой пилочка и пара шпилек, была бы возможность испытать этот древний агрегат на прочность. Леви, стоя на коленях, постукивал по стене, пытался найти полость, слабое место, намёк на соседнее помещение. Без толку: перед ним была сплошная скальная порода. Около часа они изучали камеру, даже не от того, что у них был искусный план побега, а потому что деятельность была необходима. Возможно, эта деятельность ни к чему и не приведёт, но, по крайней мере, они пытались. Морган была права, и уже после двадцати минут ступора Леви всерьёз задумался о словах детектива про цель. Леви услышал, как зазвенел металл. — Куда полезла? Морган ответила не сразу, сначала ухнула, выругалась. Опять звон металла. Опираясь ступнёй на висячий замок, она вытянулась и, куда доставала рука, постукивала костяшками пальцев по потолку. — И как же они это вырыли? — надрывисто произнесла Морган. — Прямо в скале. Тут годами работы велись. — Слезай. Всё уже посмотрели. Морган спрыгнула. От резкого движения живот заурчал, закололо бок. Замутило, нечёткие размазанные границы пространства пошатнулись. Организм женщины боролся до последнего: минутами, словно взрывы, внутри выбрасывалась энергия, наполняла тело до того, что Морган могла и с ноги выбить железную преграду (как ей казалось). Она ловила эти моменты, чувствуя свежую волну, доводящую чуть ли не до эйфории. Но исчезали силы так же быстро, и Морган тянуло блевать. Её бросало то в холод, то в жар. Лихорадка подходила мелкими шажками, но, крепкая и выносливая, Морган отгоняла не только мысли о подступающей болезни, но, казалось, и её саму. Детектив села на прежнее место. Вместо спокойного дыхания лёгкие выдавали хрипловатую отдышку. — Ты будто кросс пробежала. — Да уж, — она смахнула пот со лба. — Кажется, у меня температура поднимается. — Ты уверена? — Нет. Возможно, просто устала. Морган подождала, пока ей станет получше. Спросила: — Так что там дальше с Кенни? А то ты подскочил как ужаленный. И Леви продолжил свой рассказ. Несмотря на обстановку и очевидные неудобства, говорили они добротно, хоть рты были что иссохшая, потрескавшаяся земля под ними. Губы кровоточили, каждое слово выходило с болью. Однако говорить не переставали, через силу ворочали языками. Это было жизненно необходимо, ибо так и с ума сойти недолго. Когда Леви рассказывал, как так вышло, что сам Жнец Кенни опекал его в детстве, Морган жадно вслушивалась в каждое слово, даже придвинулась ближе. — Так как думаешь, он… твой отец? — Понятия не имею. Да и какая разница, — она почувствовала, что Леви напрягся, сел ровнее. — Я был совсем мелким, когда он свалил. Научил тому, что знал и что было полезно, и хорошо. — Страшно представить, чему такому полезному мог научить Жнец ребёнка. — Всё, что помогло бы выжить здесь, полезно. Леви поведал ещё некоторые тайны Подземелья; вкратце, как-то скупо упомянул мать; рассказал несколько эпизодов из тяжёлых лет отрочества, и говорил это, конечно, без трагизма, без громких выражений. Нет, описывал как есть, без прикрас, без сочувствия к самому себе, но и этого хватило, чтобы Морган хорошенько встряхнуло. Она жила, а под ногами её был мир, совсем не похожий на её. Рид была полицейским, была детективом, была сестрой пропавшего маленького мальчика, поэтому ей всегда было известно, что земля в трёх Стенах вовсе не обетованная. Но мир Леви был бездной, и на секунду, на отвратительную секунду, она задумалась: а можно ли доверять человеку, который вышел из Ада? — Ну а дальше ты знаешь. — Да. Морган чуть не выпалила: «Мне жаль твоих друзей», но вовремя спохватилась. Леви не был человеком, который нуждался бы в таком. Да и в конце концов, цели лечить друг друга, давать советы, жалеть не ставилось. — Ты была замужем? — вдруг спросил Леви. — Это ты из-за фамилии так решил? — Да. — А, не, — Морган сгребла мокрые волосы и откинула их назад. — Тут долгая история. — Ну, нам очищаться ещё три дня. — Так что я начинаю рассказывать. — Ага. Морган почувствовала приятный прилив бодрости. Вспоминать то время было не столько сложно из-за связанного с ним горя, а сколько из-за огромного количества событий, что сменяли друг друга как залпы пушек. Вопреки этому Морган хотелось рассказать.***
Когда Николас пропал, Морган научилась злиться и ненавидеть от самого сердца. Она злилась и ненавидела мать, отца, сестёр, полицию, короля. Ненавидела себя, и ненависти этой, всепоглощающей и древней, она отдавалась с лихвой. Банально, но жизнь разделилась на до Николаса и после него: прежние радости — приёмы, выходы в свет, красивая одежда и украшения, алкоголь, сигареты, внимание красивых и богатых мужчин — стали казаться глупостью избалованной девчонки, бессмысленными интересами. Жизнь её была глухой и слепой, но… весёлой и полной. Морган этого не отрицала. Теперь сравнивать было с чем, и в её мечтах ненасытное Х-О-Р-О-Ш-О продолжалось бы всю жизнь. Только вот каждый на своём пути однажды переступает грань, после которой обстоятельства вынуждают измениться, или сами обстоятельства, без ответа «да» или «нет», разбирают на части и складывают так, как им заблагорассудится. И вот такую грань перешла шестнадцатилетняя Морган. Именно тогда девушка поняла, что цель в жизни — полезный инструмент от безнадёги и душевного распада. И она её себе поставила. Морган никогда раньше не обременяла себя большими проектами и тяжёлой работой, а тут с внезапным озарением и вдохновением влилась в свою цель. Влилась настолько плотно, что в столичном Штабе Полиции стук её каблуков знал всякий полицейский. В приёмной её уже не останавливали. Три формальных быстрых стука — и дверь по-хозяйски открыта. Рядовая, что занимала должность секретаря, лишь тяжело вздохнула и снова погрузилась в бумажную волокиту. — Что значит вы не проверили всех, кто был в доме тем вечером?! Морган кинула папку на стол командора, и он, командор, уже не знал, бесил его шумный отпрыск Закклая или эта папка. Почему Главнокомандующий не держит эту истеричную малолетнюю суку на цепи? — Вот вам имена, — Морган перелистывала бумажку за бумажкой. — Тут подчёркнуты подозрительные, на мой взгляд, особы. Им стоит уделить более пристальное внимание. Здесь… — Мисс Закклай… — … список всех извозчиков, прислуги, которые имели доступ в дом, — она стукнула ладонью по столу. — И я искренне не понимаю, почему дело не двигается с мёртвой точки! Поймёшь, дорогая, потерпи десяток лет. Мужчина, смотря на взвинченную девушку, чуть ли не улыбнулся. Её незнание было таким смешным, а его осведомлённость делала его чуть ли не богом, даже выше её великого и ужасного папаши. За любую информацию эта богатая мелочь ползала бы у него в ногах. Может, ползала бы и вся чета Закклаев… Его возвышенные рассуждения прервали пальцы, щёлкающие перед глазами. — Вы весьма несобранны, немудрено, что мой брат всё ещё не найден. Морган сложила руки на груди и выжидающе посмотрела на полицейского. Он откашлялся в кулак, натянул вежливую улыбку и решил избавиться от гостьи с помощью лицемерной дежурной фразочки: — Мисс Закклай, как только мы получим хоть какую-нибудь информацию… — Вы кучка бесполезных идиотов, тупых, ленивых и бездарных. Лучше вам проявить большую дальновидность, ибо пропал не какой-то обычный ребёнок. И скоро кресло, на котором так замечательно сидит ваша жирная задница, может резко сменить хозяина. Говоря всё это, девушка разбирала увесистую папку, раскладывала бумаги в три пачки. Голос её — спокойный, монотонный. Командор — поражённый и в миг растерявший былую горделивость. Его, будто кота, взяли за шкирку и носом тыкнули в лужу, что он напрудил. — Да как вы… — А вот так, — Морган закончила сортировать бумаги, кивнула себе и выпрямилась. — Это копии того, что мне удалось обнаружить. Моя папочка будет потолще той, что вы насобирали. Не позорились бы хоть, пустых листов положили. Воспользуйтесь материалом с умом. Девушка на прощанье хлопнула дверью. Командор вполне резонно подумал, что за вот такие встречи ему необходима надбавка к зарплате. В коридоре все почтительно расступались, кто-то даже пытался честь отдать (как-никак дочь ТогоСамогоВеликогоУжасногоГлавнокомандующего!). Только Морган, не замечая ничего вокруг, вспоминала, всё ли отдала нерадивому полицейскому, не забыла ли положить тот или иной документ. В голове вертелись лица, биографии, цифры, даты, время. Девушка специально выучивала эти безжизненные данные, чтобы мантрой повторять в голове. Ей нельзя было поддаваться чувствам. Сухой расчёт, иначе всё пойдёт коту под хвост. «Господин Такой-То, состояние такое-то, прислуги столько-то, приехал на приём в дом Закклаев во столько-то… Мадам рода Этакого, беседовала с тем и этим, удалялась в такое-то время туда-то…» Морган и не заметила, как оказалась на улице. На плечи упало что-то мягкое, и только тогда она очнулась. — Мисс, вы шаль-то свою запамятовали. А на улице вон, ветрюган поднялся. — Спасибо, Мартин. Кучер её семьи. Мартин подтянул рукава пиджака, который явно был ему не по размеру, и открыл дверцу кареты. — Ты знаешь какое-нибудь тихое место, Мартин? Мне бы хотелось побыть одной. — А как же, мисс, знамо и такое. Мартин хотел подать Морган руку, но она энергично запрыгнула на козлы. Он ничего не сказал, сел рядом и взял в руки поводья. Экипаж чутка пошатнулся под его весом. — Замёрзните, мисс. — Мне хочется освежиться. Ветер бил в лицо, так и норовя унести её шаль. Пахло лошадью, пылью, горячим хлебом, астрами. Сквозь эту смесь ненавязчиво проскальзывали лёгкие духи Морган, которыми пропиталась её одежда. Сама-то она уже давно не притрагивалась к инкрустированным хрустальным флакончикам. Прохожие бросали взгляды, останавливались, перешёптывались. Карету, естественно, узнали сразу. Девушку тоже. Вот, дочка Дариуса Закклая опять подкидывает дровишки в костерки сплетен: сидит на козлах рядом с кучером, растрёпанная, с безумными глазами, платье не по сезону, лицо бледное и осунувшееся. Бывшая завсегдатайка раутов теперь похожа на местную сумасшедшую, хотя многие и вправду уже проявили «искреннюю» обеспокоенность душевным состоянием юной Морганы. Бедняжка, исчезновение брата её подкосило… Люди без стеснения высказывали своё экспертное мнение. Только в этом путного ничего не было, и Морган слушала вихрь пустословия без интереса, как можно слушать птичье щебетание или собачий лай ночью. И лишь глаза её горели, смотрели с вызовом, грозно, что делало её как никогда похожей на отца. — Задница. Мартин дёрнулся, на секунду отвлёкся от дороги. А Морган, закрывая рот чёрной кожаной перчаткой, хихикала. — Святая Сина. — Задница, — упрямо повторила Морган. — Я тут только вспомнила, что сказала командору, что у него жирная задница. Мужчина неловко улыбнулся. Девушку он искренне уважал, даже любил, не как женщину, но как очень приятного человека. Всегда заводная, смешливая, она не могла просто физически быть отталкивающей. Причуды богачей, безусловно, плескались в её крови, даже порой сильнее, чем у многих, кого встречал матёрый возничий. Только в Морган, каким-то непостижимым для него образом, причуды смешивались с простотой, лёгкостью и непосредственностью. Что говорить, если она, богатая и властная, сидит с ним, сыном портнихи и трубочиста, рядом, почти касаясь плечом. И смеётся, сквернословя. — Такое это слово хорошее. — Задница? — Да, — Морган задумалась. — Ёмкое оно. — Ёмкое, мисс? — Это означает глубокое, со смыслом, которое подходит ко многим ситуациям и людям. Этим словом можно многое описать. — Никогда не задумывался об этом, — Мартин нахмурился. — Задница и задница. А разве в вашем языке, ну, светском, есть такое слово? — Есть, только мы делаем вид, что его нет. — Эно как чудно. Лошадь, смоляная поджарая красавица, двигалась с ленивой грациозностью, цокот её копыт приятно отдавался в ушах. Животное медленно пробиралось сквозь улицы, мимо домов, подальше от людей. Скоро привычные места начали сменяться незнакомыми постройками, магазинами, кафе. Мартин свернул с дороги, пропустил кеб, поздоровавшись с кучером, и углубился в район с приятными маленькими домиками, чистыми и опрятными. Каждый из них мог похвастаться яркими насаждениями цветов, так что от двора к двору тянулся стойкий ароматный шлейф. — Ну вот, добрались. Брр, стой, милая, — обратился Мартин к лошади и потянул поводья на себя. Морган спрыгнула, сделала пару шагов, и перед ней открылся захватывающий вид. Они остановились на зелёной поляне, чуть дальше — невысокий обрыв. Внизу стояла узкая лента лесополосы, за ней искрилось озерцо. Ветер дул нещадный, но он никак не портил впечатления от картины. — Подумать только, — укутываясь посильнее в шаль, сказала девушка. — Никогда не слышала, что здесь есть такая красота. — А такие места тут и там спрятаны, важно знать, где искать. Морган захотелось показать это брату. Может, они бы притащили сюда мольберты с планшетами, взяли краски и соревновались, у кого лучше выйдет изобразить пейзаж. Они бы смеялись, шутили, рассказывали друг другу истории. Никки бы поведал какой-нибудь занимательный факт из очередной энциклопедии, а Морган — услышанный от семейного псаря или конюха грязноватый анекдот. И им бы было хорошо, тихо, умиротворённо. Было бы… удивительно, как два коротеньких слова могут ранить душу. У Морган по щекам катились слёзы. Она их резко смахивали, но эти горькие ручейки было не так-то просто заткнуть. Девушка в тот момент осознала, интуитивно, но одновременно категорично, что брата она не найдёт. К этой мысли она шла больше месяца, кроткими шажками, неуверенно пробуя новую почву: без единственного во всех трёх Стенах человека, которого любила и который любил её. Морган со стоном вздохнула и села на траву, расправляя платье. Когда Никки пропал, мальчик забрал весь свет с собой. И теперь, познавшая в полной мере одиночество, девушке оставалось лишь смотреть на прекрасный вид и понимать, что он бы был прекраснее стократ, будь рядом милая родная душа. — Есть закурить? Мартин порылся в кармане и со смущением протянул Морган коробок спичек и пачку сигарет. Они были дешёвые, пахли горящей сухой травой, сырыми листьями. Девушка зажгла спичку — и рука её не дрогнула. Громко кашлянула, вдохнув дым, но вкус, на самом деле до жути дрянной, ей понравился. Было в кисловатом, горьком послевкусии, в тяжёлой тяге что-то взрослое, грубое и независимое. — Они делают вид, что ничего не случилось, — Морган наблюдала, как горит бумага сигареты. — Отец, да, только отец старался его найти: давал взятки, нанимал детективов, организовывал прочёсывание местности. Кажется, каждая собака в этом городе искала Никки. Но его нигде нет. Девушка затянулась. От дыма на глазах опять навернулись слёзы. Мартин осторожно сел рядом. Мужчина обратил внимание на тонкие девичьи пальчики, что держали сигарету: ногти на них были сгрызены под корень. — Мать превратилась в юродивого с таким одухотворённым лицом, будто познала самую великую из истин. Я пыталась с ней поругаться, покричать немного, вызвать её на эмоции. А она смотрит снисходительно, улыбается и рукой сжимает свой дурацкий амулет. Сёстры, эх, о них вообще нечего говорить! Уже требуют, чтобы их пустили на бал, а что они, видите ли, затосковали. Это безумие, я не понимаю, ничего не понимаю. — Каждый по-своему с горем справляется, мисс. — Они не горюют, вот в чём проблема. — Ваша матушка много молится в последнее время. — Она всегда много молилась, кажется, она за пазухой не у одного божка. Только вот эти боги сына её не уберегли. Сзади послышался смех. Морган повернулась с сигаретой в зубах. Дружной гурьбой шли кадеты, молодые, лучистые и здоровые. Сквозь пелену серого дыма девушка следила за ними, и тут в голове мелькнула мысль. Цель. В жизни всегда нужна цель. Плохая или хорошая, корыстная или праведная — главное лишь её наличие. Морган потихоньку начинала тонуть. Мир показал, чем он теперь стал без брата, и в этом мире девушка не выживет. Утонет, если не найдёт, к чему стремиться, с чем сражаться, ради чего становиться сильнее. — А вот кем ты хочешь стать? — Мы с тобой родились в семье, где становиться кем-то совсем не обязательно. Можно просто делать то, что нравится… — То есть курить самокрутки и пить красное вино? «Ты уже тогда знал, да, братик?» Морган крепко зажмурилась, ещё раз сделала затяжку и затушила бычок о подошву. Медленно поднялась. — Мне, Мартин, надо бежать из своего дома, из семьи. Мне там делать больше нечего. Если в ближайшее время я не покину родные пенаты, то в поместье Закклаев может случиться страшное преступление. Мартин не уловил шутки, испуганно подорвался. — И куда… И что тогда и… О, мисс, я прошу вас, не натворите глупостей. — Спокойно, мой друг, — она добродушно похлопала его по плечу. — Отец всегда мечтал, чтобы сын пошёл по его стопам. Военная карьера звучит красиво. К сожалению, по этой стезе пойдёт его дочь. — Что же вы говорите, мисс?! — Жду не дождусь увидеть лица родственников, — Морган блаженно улыбнулась. — И что самое важное, я найду его. Обязательно.***
— Знаю, что вы обожаете копаться в бумажках, поэтому я принесла ещё одну. Дариус неспешно прогуливался по дорожке сада. Вокруг — сплошная зелёная стена. Цветы висели гирляндами, плоды — ёлочными игрушками. Мужчина присмотрел крупную желтоватую грушу, сверкающую глянцем, потянулся к ней, и сзади возникла его дочь. — Моргана, у меня пятнадцать минут перерыв. Если это срочно, подойдёшь в мой кабинет ближе к вечеру. — В Вашем кабинете неуютно. А сейчас Вы в хорошем расположении духа. Прошу, присядьте. Дариус догадывался, что дочь могла принести очередной обличающий документ на кого-то из их высокопоставленных друзей, но сейчас её тон приобрел немного другой оттенок. В нём была бодрость, даже весёлость, а не импульсивность, граничащая с истеричностью. Он сел на деревянную скамейку. — Слушаю. — Это договор. — По вопросу? — По вопросу о поступлении в кадетский корпус. Дариус внимательно посмотрел на дочь поверх очков: на лице девушки не было и намёка на шутку. Она не отводила взгляд, ждала реакции. Закклай заинтересовался. — Я хочу поступить в кадетское училище, оказаться в десятке лучших и пойти в Военную Полицию. — Зачем? — Как показывает практика, в Полиции не хватает добропорядочных кадров. Подул ветер — зашумел сад. Где-то в глубине изумрудного занавеса упало яблоко. — Это не причина. Я позволял тебе вести себя вызывающе, потому что лучше ты будешь вовлечена в активность, чем станешь захлёбываться слезами в своей спальне или сидеть с потерянным лицом, как твоя мать. Морган слушала внимательно, но внутри от холодного голоса отца, от его невыразительной мимики всё сжалось. Он, чёрт побери, говорил о своём пропавшем сыне, а не о сдохшей старой собаке во дворе! — Это было очень благоразумно с вашей стороны, сэр. Дариус явно услышал сарказм в голосе дочери. Порой он спрашивал себя, могла ли она говорить без этой отвратительной иронии? Или только с ним в языке её проступало столько яда? А потом он порой слышал себя со стороны, и все вопросы отпадали. Он взял лист из её рук, натянул очки на переносицу. Глаза быстро пробегались по строчкам, ведь уже знали, что можно пропустить и где искать суть. Текст был написан в официальном стиле, ровными буквами. Если приглядеться, можно заметить кое-где полоски от карандаша: Морган разлиновала бумагу, чтобы буквы не съезжали. — При условии окончания трёхлетнего срока обучения в кадетском училище, попадании в десятку лучших выпускников, Моргана Закклай получает право на полную ответственность и пользование деньгами, являющимися её задокументированным наследством. При невыполнении вышеуказанных условий Моргана Закклай теряет право на наследство, лишается всех привилегий и продолжает вести службу в рамках одного из двух военных направлений: Гарнизон или Легион Разведки. Нет, эта бумага требовала более серьёзного прочтения. Дариус внимательно изучил её с самого начала. Морган смотрела вперёд, наблюдая, как бабочка капустница обхаживала солнечный лютик. — Стена Мария. Почему так далеко? «От всех вас подальше», — подумала Морган, но сказала: — Если не попаду в Полицию, то жить буду на солдатское жалование. А оно исключительно маленькое у Гарнизона, не говоря уже о Разведке. В Шиганшине налоги небольшие, жильё дешёвое, к тому же предоставляют статус «Героя». Почему бы и не уединиться там? — Рассматриваешь Разведку? — Я рассматриваю лишь Полицию, отец. Если дорога туда будет закрыта, мне уже станет всё равно, чем заниматься дальше в жизни. — Когда моя дочь, наигравшись, прибежит домой… — Знай Вы меня лучше, — нетерпеливо перебила она, — и не рассматривали бы такой вариант. Он хотел продолжить мысль, но оборвался. — Вы сами, бывало, говорили, что я могу многого добиться. Возможно, и не прямо, но намёк я поняла. И представьте, — прибегла Морган к хитрости, — какой почёт будет отцу узнать, что ребёнок добился успехов на родительском поприще, как будут говорить… — Не юли, я понял. Морган закрыла рот, давая отцу время. Она всеми силами старалась показать, что настроена решительно, но поверил ли в это Закклай — вопрос другой. — Набор начинается через неделю. Ты собираешься в этот сезон зачисляться? — Да. Он кивнул, сложил лист до маленького квадратика и положил его в нагрудный карман. — Эта макулатура не годится. Завтра переговорю с нашим юристом. Дариус поднялся и подошёл к дереву. Сорвал ту самую сочную спелую грушу и некоторое время подкидывал её в руке, словно меряя вес, а потом кинул Морган. Девушка ловко словила её. — Если бы я тебя не знал, порвал бы сразу эту писанину, не читая. — Благодарю. Морган, довольная, направилась в другую сторону, попутно начищая грушу перчаткой. Отец воспринял её всерьёз, а это была наилучшая ласка, на какую тот был способен. Когда шаги Морган и шуршание платья перестали быть слышны, Закклай снова развернул бумагу. И внимание заострилось на одном из предложений, которое он приметил при первом же прочтении. «Являясь дочерью Верховного Главнокомандующего Дариуса Закклая, Моргана Закклай имеет преференции, способствующие её более быстрому и успешному продвижению по службе. Во избежание своего рода недобросовестного выполнения контракта, искусственного преодоления всех сопутствующих природе профессии трудностей и рисков, возникает необходимость в создании поддельного пакета документов, который бы позволил Моргане Закклай выполнять условия договора, будучи на равных условиях с другими зачисленными кадетами. Смена фамилии является одним из наиболее важных для этого фактором…»***
Как-то просто Морган сказала: «Мне что-то хреново». И повалилась на бок. Доселе она временами чесала руки, шипела, говорила, что раны беспокоят. Их плечи соприкасались, и Леви отчётливо чувствовал, какая горячая кожа у женщины, как она мелко дрожит. Увлечённая рассказом, сама меньше обращала внимание на капризы организма. — Эй, — он похлопал её по щекам. — Морган. Бормочет, хрипло дышит. Плохо. Леви подошёл к железным прутьям. Кулаки выбивали пронзительный звон, что неприятно врезался в уши. — Эй! — уже не спокойное и тихое. — Сюда! Ей плохо! Стучал долго, но не видел света, не слышал шагов. «Не придут». — Даже не думай тут окочуриться. Он присел рядом, положил руку ей на лоб. Леви перебирал в голове варианты первой помощи, но только его возможности сейчас были очень ограничены. Морган неожиданно закивала и постаралась сесть. — Лучше, нормально мне, — несвязно сказала женщина. — Отключилась. Лучше. И тут с гортанным бульканьем Морган отвернулась и начала блевать. В желудке толком ничего не было, поэтому наружу вышли скромная еда Джолин на пару с вязкой слюной и зелёной желчью. От неё в горле защипало. Разогнуться не было возможности: то и дело мышцы диафрагмы сжимались. Походило на икоту, усиленную вдесятеро. Леви брезгливо нахмурился, ком подкатил к горлу. Но мужчина всё же ободряюще похлопал Морган по спине. — Я буду их звать. Леви не знал, зачем сказал это. Ему хотелось помочь, но он был отвратительно бессилен. Всё, что ему оставалось, — кричать в никуда и разбивать руки о клетку. Он прерывался, лишь когда Морган затихала и не отвечала. Тогда, спотыкаясь об неё, он нащупывал горячее лицо руками, проводил пальцем под носом, проверяя, дышала ли. Считал пульс, слушал сердце, дыхание, снова бил по щекам — только всё это тщетная ерунда без должной помощи. А потом вдалеке забрезжил свет. — Без фокусов, чувак. Встань в тот угол, — запищал Паук, ружьём указывая в сторону. — Я запускаю человека. Человеком оказалась молодая блондинка в белом платье. Леви, даже щурясь от света, узнал её. — Давай, Ванда. Посмотри, что с ней. Ещё двое, те, что были в борделе, наставили на Морган и Леви ружья. Отребья Подземелья, сразу подумал разведчик. Их выдавало всё — от блеклых злых глаз до рваных грязных ботинок. Ванда, глядя в пол, прошла внутрь. В своём лёгком кипенном одеянии она была ярче факела. Лицо словно из мрамора — белое, ровное, красивое и мёртвое. Ни одной эмоции. И не подумаешь, что это изваяние могло с рёвом дикого зверя кидаться на людей. Только рука Морган тому подтверждение. — Температура, — высказала вердикт девушка. — Догадались уже. Вытаскивайте её отсюда. — Это уже не тебе решать, коротышка. Леви смерил лысого взглядом. Даже в такой ситуации он не собирался терять достоинство. — У твоих хозяев не было в планах её убивать. Поэтому будь послушной псиной, и делай, что велят. — Смотрю, страх потерял. — Подойди и проверь. Только сначала разберись с этим, — Леви указал на Морган. — Это скверна. Леви решил, что ему показалось. — Что? — Митра очищает её, в ней бурлит зло, в котором она жила, — Ванда гладила Морган по плечу. Голос такой же пустой, как и лицо. — Да благословит её… — Идиотка, она сгорит от температуры. Принимайте меры. Внезапно Ванда упала ниц и распласталась по полу. — Митра! Великий Господин! — девушка кричала. — Помоги этой женщине пройти испытания, помоги ей победить чернь, что мир вселяет в наши души. Митра! Леви испытал смесь удивления, отчаяния и омерзения. Безумное мракобесие, что происходило перед ним, было вопиющим. Если это не постановка, то с Морган они вляпались конкретно. Он не мог подобрать слова. На каком языке общаться с такими людьми? — Вы, — несмотря на оружие, Леви подошёл ближе к охране. Ванда всё ещё бесновалась, и разведчик пытался её перекричать. — Вы не смахиваете на этих помешанных. Возьмите женщину и помогите ей. — Леви, успокойся, со мной всё нормально, — проговорила Морган. Глаза её были закрыты, она лежала на боку, подогнув колени. Всё вокруг вертелось и туманилось, голоса доходили урывками, но Морган понимала одно: если её сейчас заберут, Леви останется один. — Заткнись и лежи там, — был его ответ. Паук раздумывал. Потом настойчиво указал Леви в угол и подошёл к Ванде. — Нужно забрать её отсюда. — Мы не можем! — в ужасе запротестовала Ванда. — Это всё нечистое, это всё грязное. Её очищение ещё не закончено. Митра не одобрит. Его волей… — Паук, — тихо сказал Леви. — Это бред, сам знаешь. Помоги ей. Помни, чья она сестра. Он изо всех сил старался быть спокойным, пытался проницательно говорить. Это тебе не с шашкой наголо нестись на титана. Здесь нужен другой подход. Род занятий типа «человек-человек» никогда не был его коронным приёмом, однако сейчас вести дела нужно было именно так. Паук кивнул, хотел взять Морган на руки, но Ванда зарычала и постаралась ему помешать. Леви схватил её за волосы, пользуясь растерянностью двух других, и потянул на себя. Не дал ей упасть, быстро обездвижил удушающим захватом. — Лучше вам поторопиться, иначе я сломаю этой суке шею. Паук повесил на плечо ружьё. Зыркая на Леви и Ванду, что махала руками во все стороны, он аккуратно поднял Морган, что далось ему с трудом. — Тебе это припомнят. — Жду, — Леви толкнул Ванду к выходу. — И эту тварь больше не приводите, иначе я за себя не ручаюсь. — Леви, — заговорила Морган, — идёшь домой? Она всё ещё не приходила в себя. — Да, иду. Леви заметил, как она улыбнулась.***
И вот он остался один. В сжиженной тьме, холодной тишине, один на один с самим собой. На удивление, стало легче. Тьма. Леви не любил лихо закрученные обороты и искусственно возвышенные мысли, которыми пестрила литература. Несмотря на это, он мог чётко и ясно сказать одно распространённое поэтическое клише — большая часть его жизни прошла во тьме. Поэтому им неожиданно овладело практически монашеское спокойствие. Подземелье — одна чёрная яма, в которую кролик лишь забегает, но никогда не возвращается обратно. И в этой яме он родился. Здесь же обитала лишь ночь, причём беззвёздная и душная. Дома у мамы была одна сальная свеча, которую берегли как зеницу ока, по памяти ориентировались в извечно тёмной комнате. Ах, да, у них был маленький камин, на котором они готовили еду и кипятили воду, но дымохода не было, и помещение после приходилось долго проветривать. Леви обнял колени и положил на них голову. Закрыл глаза. На него нахлынула такая всепоглощающая усталость, что он начал забываться. Однако каждый раз насильно вырывал себя со сна, очевидно, не находя это место безопасным для отдыха. Только, как и в случае с Морган, каким бы сильным Леви ни был, в первую очередь он был человеком. В один момент мужчина и не понял: спит он или бодрствует. Замкни веки — ничего, открой — ничего. Леви ощутил внутри невесомость, как при мёртвой петле на приводе, и отключился. Спал недолго, беспокойно, потом резко вздрогнул, проснулся дезориентированный. Первая мысль — он допоздна засиделся за бумажками в кабинете, что заснул, чего с ним никогда не бывало. А потом… ах, точно. Создалось впечатление, что Леви не очнулся от мутной дрёмы, а наоборот всё глубже падал в комичный нереалистичный сон. Он хотел думать, но мысли путались. И Леви от этого очень нервничал, ощущая давно забытую клокочущую ЗЛОБУ. Он ударил себя по лицу в попытке привести в чувства. Ударил второй — так, уже вроде лучше. Щёки и ладони горели. Нет, лучше не стало. Всё вокруг навевало один гнусный день в его жизни: от холодного пола до кромешной темноты. Перед глазами — рой картинок, словно в калейдоскопе: грязное бельё единственной кровати (как же Леви, будучи глупым и маленьким, стыдился, что всё ещё спал вместе с мамой); скрюченные пальцы, что сгребли простынь в два больших кома; открытые с поволокой глаза; стекающая кровь из уголка рта; материнское запястье, ставшее уже сыновьего, на котором мальчик тщетно выискивал пульс. Слышал, как в последний раз позвал мать, вопрошая, с нежной интонацией в голосе, с лаской в глазах, которая болезненно смешалась со страхом и ненавистным знанием. Он тогда всё сразу понял, но его детское естество противилось такому печальному исходу. Ведь не могло быть всё настолько плохо, настолько несправедливо и горестно. — Хватит. Леви подорвался и стал ходить из угла в угол. Нужно было отвлечься, нужно было думать о побеге, о запасном плане побега и, на всякий случай, о третьем варианте побега. Он стал рассуждать, не замечая, что иногда говорит вслух. Леви ходил, разминал руки, делал выпады. Разум прояснялся, он обратно подчинял тело себе, и это было хорошо. Всё ещё живой, здоровый и сильный — такой он мог вытащить их обоих из западни. Или, по крайней мере, продержаться до того момента, когда их вытащат. — Рано или поздно нас найдут. Нас. Морган могла быть уже мертва. Какая глупость — пройти так много и сдохнуть в этой канаве. Однако Леви слишком хорошо был знаком с «глупой смертью» — это было частью Легиона Разведки, иначе никак. Дива в такой погибели он не видел. Просто было жаль. «Слишком упёртая, чтобы умереть». Внутри затеплилось. Мысль была до того хорошей и правильной, что язык сам стремился её произнести. — Слишком упёртая, чтобы умереть. Впереди долгие часы в небытии, но мысль всё-таки приятная.***
— Уснула. Николас прикрыл дверь. — Слава Митре. Луиза стояла на коленях, сжимая в руках деревянный медальон: крест, закованный в круг*. Николас помог ей подняться. — Тебе ещё рано вставать, сестра, — он мягко прикоснулся к её голове. В волосах блестела седина. — Я должна усердно молиться, чтобы моё дитя поправилось. Что же я буду за мать, оставившая ребёнка в этот тяжёлый час. — Ты хорошая мать, лучшая из тех, кого я знал. Он обнял её. Луиза прижалась к нему, снова став маленькой испуганной девочкой, что впервые попала сюда. С ним часто хотелось такой стать. — Лу была рождена в лоне Митры. Он непременно ниспошлёт ей сил. Луиза плакала. Его мягкий голос, такие правильные светлые слова, руки, что крепко, но и ласково прижимали к его сердцу — всё её бесконечно расслабляло и успокаивало. — Я хотел попросить прощения. Женщина подняла красные глаза на Николаса. — За что же? — В наших жилах с той женщиной течёт одна кровь. Её скверна — моя скверна. Я несу ответственность за её грехи. — О, нет, — Луиза подняла руку к его лицу. В тот миг она ощутила знакомый трепет внутри: как же прекрасны его небесные глаза. — Нет, моя любовь, нет. Ты очистился сиянием Непобедимого Солнца. А эта несчастная женщина потерялась. И мужчина с ней тоже. Мы поможем заблудшим душам, направим их к истине, разбудим их сердца. Митра освободит их из плена зла, как освободил всех нас. Его милостью мы обретём благодать на этой бренной земле. — Его милостью. Николас поцеловал её.
Примечания:
*Символ митраистов — крест в круге Солнца. Четыре угла креста означают четыре кардинальных точки на пути солнца по небосводу — дни равноденствия и солнцестояния.
